Утром я просыпаюсь на простынях с хорошо знакомым запахом.

Постер «Рокки–3: глаз тигра» так и висит на стене. Все на местах, все обычно и привычно. Я снова стал собой, и сейчас 2018 год. Айфон лежит ровно там, где я оставил его вчера: на краю ночного столика. Такое чувство, что прошло всего несколько часов. Беру телефон и смотрю на дату.

Понедельник. Опять.

Получается, я дважды проживаю каждый день. Один раз в 1988-м и один – в 2018-м. Это, конечно, не ответ на вопросы почему и как. И все же кое-что понемногу проясняется. Вытащив из-под одеяла одну ногу, я тапаю по экрану. Семь тридцать одна.

Помню, что вчера после обеда я отказался идти на озеро.

– Мне нужно готовиться к экзаменам, – попытался я отмазываться неуверенным голосом.

– «Готовиться»?! Э-э, Капюсин… У тебя точно все хорошо? – удивилась Виктуар.

Потом они все ушли, и, прежде чем выйти из столовой, Марко обернулся в мою сторону. Зеленый тигр на кожанке поблескивал в бледном свете неоновых ламп. Марко подмигнул мне с улыбкой, как будто хотел сказать: «Ты и я, детка».

Я попытался скрыть выражение отвращения на лице и повернулся к тарелке с остывшими спагетти. Я вдруг понял, что они очень похожи на рвоту. Наверное, не так уж сильно мне хотелось есть.

Отставив поднос, я обхватил голову руками и, как опаснейшее заклинание, стал повторять:

– Капюсин Шошуан и Марк-Оливье Кастен…

Вечер прошел самым обычным для Капюсин Шошуан образом – по крайней мере, так кажется мне. Семейные ссоры, угрозы от милейшей младшей сестры и родительские упреки. А завершилось все у телевизора – ну а что, некоторые вещи неизменны – за просмотром странной игры под названием «Большие гонки», в которой под безудержное скандирование упившейся ликером публики – «Бычки! Бычки!» – команды от двух городков сражаются друг с другом на арене, где расхаживают коровки.

К счастью, утром все вроде бы вернулось в норму. Я открываю окно, закидываю в рюкзак кое-что из школьных принадлежностей, валяющихся на столе, и торжественно клянусь не испортить себе день. Быстренько приняв душ, я спускаюсь в гостиную и на глазах у оторопевшей, не до конца проснувшейся мамы беру со стола злаковый батончик. Папа наверняка еще спит наверху. Да и с чего бы ему отказывать себе в таком удовольствии? Не сбавляя шагу, я бросаю:

– Привет, мам!

Затем выбегаю за дверь и несусь по соседней улице до самого дома Арески. Как обычно по утрам, я жду его у подъезда, прислонившись к витрине аптеки, которая все равно откроется только в девять. Отправляю сообщение – «Жду тебя, засранец» – и принимаюсь насвистывать, чтобы, во-первых, скрыть беспокойство, а во-вторых, не думать о вчерашнем.

Соцсети я с утра не открывал. Так, наверное, лучше.

Когда Арески наконец выходит, на часах уже почти восемь. Уроки начнутся примерно через тридцать минут. Обычно Арески против того, чтобы я толкал его кресло – «Вопрос гордости», – объяснил он мне однажды в шестом классе – но сегодня придется бежать.

Арески ничего не остается, как смириться, и я, взявшись за ручки коляски, быстрым шагом направляюсь в сторону школы.

– Эй! Что с тобой такое? – со смехом спрашивает Арески.

– Я тороплюсь. Не хочу опоздать на первый урок.

– На математику? Открыл в себе страсть к квадратным уравнениям?

– Ну да, – отвечаю я, стараясь не обращать внимания на эти иронические замечания.

Сегодня мы обязательно должны прийти вовремя потому, что на математике я решил сесть с Валентин. Арески я об этом, конечно, не рассказываю. Даже у лучших друзей откровенность имеет свои пределы.

«Ради собственной гордости», – как говорит Арески.

* * *

Математика проходит не совсем так, как я планировал. Мы с Арески влетаем в лицей за несколько минут до звонка, но, пока я пробираюсь между партами, место рядом с Валентин занимает придурок Реми Дюффур. Растерявшись, но не сдавшись, я усаживаюсь за следующую парту. Отсюда мне видна голая рука Валентин, усеянная крошечными темными родинками. Когда Валентин склоняется над записями, волосы спадают ей на лицо тонкими прядками. Распрямляясь, она убирает их за ухо, и от этого у меня вдвое ускоряется пульс. Я чувствую, как в груди колотится сердце и как кровь начинает быстрее течь по венам. Длится это долго, может быть, несколько минут, пока обращенный ко мне голос не вырывает меня из задумчивости:

– Месье Белами, вы с нами?

Математичка мадам Кразевски (известная в узких кругах как «Крейзи») смотрит на меня с досадой. Она, кажется, уже ни на что не надеется, и на лице у нее написано то же меланхоличное безразличие, что и у коров, пасущихся вдоль железной дороги.

– Э-э… да… – отвечаю я.

– Замечательно. Значит вы сможете рассказать товарищам, что такое формулы сокращенного умножения?

Когда мадам Кразевски говорит, лицо у нее остается почти неподвижным. Ее как будто слепили из воска.

Весь класс тут же поворачивается ко мне. На меня с загадочной и нетерпеливой улыбочкой смотрит даже Валентин.

– Э-э… Конечно, – отвечаю я Крейзи, глядя на нее глазами унылой золотой рыбки. – Формулы сокращенного умножения – это когда мы сокращаем… э-э… умножение. Потому что… ну… потому что его можно сократить, вот.

Услышав этот бред, все ученики разражаются хохотом. Из дальнего угла класса Арески бросает на меня полунасмешливый-полусочувственный взгляд. Он качает головой и обхватывает ее руками. Типа «Вот дурак!» Я на него почти не обижаюсь. По правде говоря, я и сам думаю что-то подобное.

Отсмеявшись вместе со всеми, Валентин разворачивается к доске и поднимает руку. Мадам Кразевски кивает ей.

– Мадмуазель Блондель?

Напустив на себя самодовольный вид, Валентин без запинки начинает ответ. Со своего места я вижу, как у нее на вдохе поднимается грудь.

– Формулами сокращенного умножения называют схемы вычислений, которые облегчают решение квадратных уравнений, потому что строятся на часто встречающихся случаях умножения многочленов.

Последняя фраза будто бы произнесена на иностранном языке, который уже несколько веков считается мертвым и которым во всем мире владеет только несколько специалистов. В голосе Валентин слышится сдерживаемое высокомерие и намек на очевидность сказанного. Каждое слово, вылетающее у нее изо рта, – мини-удар по моему самолюбию.

– Угу… ну я так и сказал… – бормочу я вполголоса.

Вообще-то я отлично понял, что такое формулы сокращенного умножения. Они вписываются в математическую теорию, по которой существует некоторое количество заранее выведенных вычислений, шаблонных уравнений, у которых всегда будет одинаковое решение. И ничего здесь не поделаешь, ничего не изменишь.

Если так подумать, у людей все то же самое. Они все разные, со своими особенностями, секретами, странностями. Но если поместить их в заранее предрешенную ситуацию, в предопределенные условия, в предустановленную схему, результат непременно будет одинаковым. Как у решенного наперед уравнения. И никто и ничто не может на это повлиять.

По сути, все мы живем по одинаковым формулам.

Крейзи молча поворачивается к доске, не выразив ни удовлетворения (от ответа Валентин), ни раздражения (по отношению ко мне). Она начинает рассказ ровно с того момента, на котором прервалась. Валентин наклоняется над тетрадкой, чтобы записать бог знает что.

Волосы снова спадают ей на глаза. Когда она убирает прядь за ухо, я замечаю, что ее лицо озаряется радостью. Лежащий у нее на коленях телефон вибрирует.

Я чуть подаюсь вперед, чтобы прочитать имя отправителя, но из-за плеча Реми Дюффура ничего не видно. «Наверняка ей пишет этот дебил Джереми Клакара», – думаю я.

Я машинально оборачиваюсь. Арески опять смотрит на меня с усмешкой. Жизнь вдруг представляется мне длинной чередой нелепых и до смешного трудных испытаний. Почти как в «Больших гонках».

Только без бычков.

* * *

– Это когда мы сокращаем… э-э… умножение, вот! Ха-ха-ха! Черт, чувак, я там чуть не помер.

Арески весь трясется от хохота, пытаясь изобразить дурацкое выражение лица, с которым я отвечал на вопрос мадам Кразевски. Мы вместе идем по коридорам лицея, время уже перевалило за полдень. Большинство учеников направляется в столовую мимо стен, завешанных фотографиями Джессики Стейн. Вращая руками колеса своего кресла, Арески продолжает меня подкалывать.

– Эй, ну все, хватит! – наконец прерываю я его усталым тоном.

Оглядываюсь по сторонам. Вокруг нас суетится беспокойная масса рюкзаков. С 1988 года почти ничего не изменилось. Да, конечно, появились новые технологии. Но человеческие лица остались прежними. Как и человеческие сомнения. Жизнь не стала ни легче, ни труднее. Сколько Капюсин Шошуан, сколько Даниэлей Маркюзо скрывается среди нас, с переменным успехом стараясь остаться незамеченными, никому не выдать свои мечты и глубинные страхи?

Не прерывая размышлений, я вяло машу Арески.

– До скорого, балбесина.

– Да, до встречи, лошара, – отвечает он, сворачивая направо в коридор, который ведет к столовой.

Я проголодался, но мое время обеда еще не пришло. У меня еще один урок. Или, точнее, факультатив «Группа философских размышлений и подготовки к заключительному классу».

Понимаю, очень похоже на название группы поддержки для людей с последней стадией рака. Но это не так.

Ну то есть не совсем так.

Когда я вхожу в кабинет 112, почти все остальные ученики уже расселись по местам. Учитель месье Жером приветственно машет мне руками и театральным жестом приглашает занять одну из задних парт.

– Отлично! – восклицает он. – Раз месье Белами. Почтил нас своим присутствием. Мы можем. Начинать.

Он всегда так разговаривает. Разбивает предложения на части и очень громко дышит. Почти как Дарт Вейдер.

Месье Жером – невысокий мужчина в самом расцвете четвертого десятка. Он носит вязаные жилетки и начинает лысеть. Одним словом, он спокойно и смиренно запрыгнул в мягкий вагон поезда, следующего до станции «Преждевременное старение». Иногда я представляю, как он сидит у себя дома в войлочных тапочках или выгуливает старого обрюзгшего лабрадора, насвистывая песню Мишеля Дельпеша, Мишеля Сарду или еще какого-нибудь певца из другого времени. Времени, когда войлочные тапочки – кто знает? – считались вершиной крутости.

– На этой неделе, – визгливо произносит месье Жером. – Мы будем говорить…

Он делает паузу, словно хочет немного потянуть интригу. Его лицо расплывается в довольной улыбке. На эти занятия ходит около пятнадцати учеников из разных классов. Здесь и ботаники, и двоечники, и королевы красоты, и гики. Можно сказать, что мы представляем собой довольно репрезентативную выборку обитателей лицея Марсель-Бьялу в 2018 году.

– О свободе! – объявляет месье Жером к всеобщему удивлению и радости.

Нет, шучу. Никто, кажется, даже не заметил, что он договорил предложение до конца. Мы все слишком заняты урчанием в животах и мыслями о том, что придем в столовую последними.

Учитель выводит большими буквами на доске:

– Сво. Бо. Да.

Затем поворачивается к нам и смотрит на нас с восхищением, как будто он Санта-Клаус и сейчас утро двадцать пятого декабря.

– Что. Это. Такое..? Кто-нибудь..?

Ответить никто не вызывается, но в классе раздается приглушенный гул голосов. Месье Жерару в нем, видимо, слышится одобрение, и он даже не думает отступать:

– Свободны. Ли вы. По-настоящему? Что скажете?

– Нет, – без лишних церемоний отвечает сидящий на втором ряду парень по имени Кевин. – Если бы мы были свободны, нас бы здесь не было.

За этими словами следуют негромкий смех и гогот на разные лады. Месье Жером улыбается и непринужденно кивает головой.

– Совершенно верно. Молодец, Кевин.

Кевин самодовольно натягивает кепку почти на глаза.

– Через две недели, – продолжает учитель. – У вас начнутся каникулы. Свобода. Абсолютная свобода. Значит ли это. Что вы можете. Делать что угодно?

– По крайней мере, нам не нужно будет ходить в школу, – отвечает девушка с первого ряда.

– Ага! – вскрикивает учитель. – Значит ли это. Что свобода. Это отсутствие. Ограничений?

– Хм-м, – кивает девушка, что-то записывая в клетчатой тетради.

Слушая этот разговор, я вспоминаю, что почувствовал, когда оказался в жизни Капюсин Шошуан. То ощущение, что я могу сделать все без каких-либо последствий: я был совершенно свободен. И все-таки что-то меня остановило.

– Быть свободным, – рассказывает месье Жером. – Значит делать то. Что нам нравится. Если я, например, иду по улице. И вижу вещь, которая мне нравится. В магазине. Я могу ее взять. Просто так. Не заплатив. Это свобода?

– Да нет, – бормочет парень с последнего ряда.

– Поясни. Пожалуйста. Виктор.

– Ну… – тянет Виктор. – Если вы так сделаете, это воровство.

– Да. Но мы выяснили. Что быть свободным. Значит делать то, что хочется. Без ограничений. Значит, я могу украсть. В чем же загвоздка?

– Ну если вы так сделаете, то, э-э, продавец вызовет полицию.

– Правда? А почему? Продавец не хочет. Чтобы я был свободным?

В классе раздаются неловкие смешки. Растерявшийся Виктор всеми силами пытается этого не показывать.

– Кто-нибудь еще. Кроме Виктора? – спрашивает месье Жером, пристально глядя на нас.

– Продавец не хочет, чтобы вы воровали, потому что тогда он потеряет деньги, – произносит девушка с первого ряда.

– Если я что-то украду. То лишу магазин. Денег. Это значит… Что… Кто-нибудь?

Молчание.

– Это значит, – не дождавшись реакции, заключает месье Жером. – Что пользуясь своей свободой. Я лишаю ее. Кого-то другого.

Над рядами стульев и парт повисает тишина. Словно все эти мысли понемногу укореняются в наших умах.

– Другими словами… Свобода одного человека. Заканчивается там… Где… Где… Где…

Я не понимаю, пытается ли он что-то сказать или просто кривляется.

– …Там, где начинается свобода другого! – выкрикивает Кевин, явно обрадовавшись, что выдал наконец что-то более или менее умное.

Довольный месье Жером соглашается:

– Отлично, Кевин!

Затем продолжает:

– А это значит. Что свобода подразумевает… Лео?

Он одаряет меня подбадривающей улыбкой.

– Э-э… Свобода подразумевает ответственность? – говорю я наугад.

– Именно! Верно! Быть свободным. Значит. Нести ответственность за свои действия. Но не является. Ли это. Ограничением?

– Ну да… – шепчет совершенно раздавленный Виктор.

Месье Жером выдерживает очередную паузу, чтобы рассмотреть наши лица.

– Но ведь, – произносит он. – Мы сказали. Что свобода. Это отсутствие. Ограничений. Так?

Теперь уже никто не решается ответить. Улыбка больше не сходит с лица месье Жерома, словно он только что выиграл сражение. Он садится за свой стол, и, когда в коридоре раздается звонок, говорит счастливым голосом:

– Хорошо. Остановимся на этом. Подумайте. До следующего раза. Всем спасибо.

* * *

К концу школьного дня, после двух французских и одной физики, я понимаю, что этому учебному году уже пора бы завершиться. Ну и что, что, по словам месье Жерома, свобода сопряжена с ограничениями и лишениями, – я все равно буду очень рад каникулам. Скорее бы спать до полудня и постоянно торчать на озере.

Я провожаю Арески до дома. Когда он заруливает в свой подъезд, я говорю негромко:

– До завтра, придурок.

Даже не обернувшись, Арески отвечает мне неприличным жестом. Отсмеявшись, я поворачиваю к спортзалу, потому что хочу немного потренироваться. Час или два бокса мне не повредят. Нужно отработать прямой удар правой. «Глаз тигра, Лео. Глаз тигра!» – подбадриваю я себя.

Я очень устал, но рад, что не нужно прямо сейчас возвращаться домой. Я заранее знаю, что там я увижу отца в его любимой позе: он будет смотреть телик или играть на старой приставке. Это не то, что мне хотелось бы видеть по возвращении из школы.

У меня в голове по-прежнему звучат слова месье Жерома: правда ли, что свобода – это возможность делать все что угодно? Нет, вряд ли. Хоть папа и имеет право на все наплевать и опуститься на самое дно, это не очень-то честно по отношению к нам с мамой. А свободна ли мама? Ей приходится работать в убогом магазине на другом конце департамента, чтобы выплачивать ипотеку и обеспечивать нам приемлемый уровень жизни. У нас в семье что-то сломалось, и, не зная, как это случилось или как это исправить, я чувствую, что так было не всегда.

В моих детских воспоминаниях папа часто был улыбчивым, смешливым, заботливым. Помню, однажды – мне было девять – он рылся в старых коробках на чердаке и нашел видеокассету «Рокки–3». «Ого, да это же привет из прошлого!» – обрадовался он тогда. Ему не терпелось показать мне этот фильм. Мы два часа сидели перед телевизором, поедая попкорн, смеясь и замирая от восторга. Это один из лучших дней в моей жизни. Когда я просто был рядом с папой. Мы ни о чем не разговаривали, но между нами происходило нечто куда более ценное. Единение.

В память о том моменте я и купил несколько лет спустя свой постер. Вернувшись с барахолки, я с гордостью показал его отцу. Но он даже не обратил внимания. Наверное, обо всем забыл.

Я прихожу в спортзал немного раньше обычного. В зале бокса идет фитнес для взрослых. Чтобы убить время, я решаю зайти в магазин на улице Гийоме.

Вхожу в автоматическую дверь и начинаю рассматривать первую полку. Месье Сильвестр приветствует меня кивком.

– Здравствуй, Лео. Ну, что нового под солнцем?

– Да так. Ничего.

– Ничего… Но это пока! Ха-ха!

Его хохот («Да сколько можно смеяться над одной и той же шуткой?» – думаю я) смешивается с играющей по радио песней Сержа Лама: «Je suis malade, сomplètement malade…»[16]

Слова песни, как медленный яд, заполняют магазин. Я спешно кладу на прилавок баночку колы, маленькую пачку чипсов со вкусом курицы и паприки и, оплатив покупки, выхожу на людную улицу.

* * *

После двухчасовой тренировки моей тело окончательно измучено и расколото надвое, мышцы истерзаны, легкие опустошены. Но выходя из зала, я ощущаю абсолютное спокойствие. Прежде чем уйти, быстро машу рукой Бобби. Он стоит, навалившись на метлу. Под полурасстегнутым халатом у него на груди виднеется синяя татуировка с драконом.

– До скорого, парень! – кричит мне Бобби хриплым низким голосом, который будто бы вырывается из горла самого дракона.

Улицы Вальми еще залиты солнцем, а ведь дело идет к семи вечера. Дни становятся все длиннее. Лучи мягкими бликами отражаются от окон и фасадов. На секунду мне даже хочется остановиться посреди парка, чтобы насладиться этим вечером.

Ноги приносят меня к скверу Денуэтт. Именно здесь Элиз Броссолетт попросила Даниэля Маркюзо пойти с ней на праздник. Как странно… мне кажется, что с того дня прошла целая вечность. Белинда права: время – вещь очень загадочная. Иногда минута может тянуться вечность. А вечность пролететь за мгновение. Все в нашем мире относительно.

Только вот уже и не помню, кто так сказал: Белинда или Эйнштейн.

Или, может, это фраза из «Донни Дарко»?

На высокой ограде, тянущейся вдоль парковых дорожек, я замечаю фотографию Джессики Стейн с хештегом #30ЛетНазад. Через несколько часов я, возможно, проснусь другим человеком… Кем на этот раз? Как я переживу новый день? Хватит ли мне смелости поступать так, как хочется? «Свобода подразумевает ответственность», – сказал месье Жером. Вот же засада…

Когда я прохожу мимо фотографии, по спине пробегают мурашки. Знала ли Джессика Стейн, что Марк-Оливье Кастен изменял ей с Капюсин Шошуан? Неужели она умерла, потому что это вскрылось? А может, она угрожала Даниэлю Маркюзо, что расскажет всем, как он следил за ней и фотографировал каждый ее шаг? Чем дальше, тем тревожнее и запутаннее мне кажется эта ситуация.

Я собираюсь сесть на залитую солнцем скамейку под огромной секвойей, как вдруг различаю, что ко мне, опустив голову, приближается девушка в белой блузке.

– Да это же формула сокращенного умножения! – машу я ей рукой.

Заметив меня, Валентин начинает смеяться.

– Ты про случаи… когда мы сокращаем умножение… ну… потому что его можно сократить?

Она подходит ко мне и легонько хлопает по плечу, словно хочет сказать: «Я все еще могу над тобой подшучивать». Я пытаюсь подавить смущенную улыбку и как-то справиться с краснеющими щеками. Это сильнее меня, что тут поделаешь? Валентин совершенно выводит меня из равновесия. Закинув лямку рюкзака на плечо, она обращает ко мне сочувственный взгляд. Солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны высоких деревьев, ложится ей на лицо множеством теней, которые подчеркивают форму ее губ, носа, щек. Кажется, я могу смотреть на нее часами. Какой же я неудачник…

– Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа Валентин показывает на пачку чипсов, которые я купил у месье Сильвестра.

– Курица с паприкой? Гадость какая.

– Да нет, нормально. Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо. Меня Джереми ждет, и… ну ты сам понимаешь…

Ее лицо тут же принимает смущенное выражение. Я догадываюсь, что она имела в виду: ей не хочется, чтобы на свидании у нее изо рта пахло чипсами с курицей и паприкой. Ничего такого в этом нет. Я прекрасно понимаю Валентин, но у меня все равно сжимается сердце. Несколько секунд она пристально смотрит на меня и отворачивается.

– Я могу опоздать, – вздыхает она. – Не хочешь пройтись вместе?

Меня совсем не прельщает перспектива увидеться с Джереми Клакаром: эти его зализанные волосы, дурацкие бицепсы и жалкие потуги косить под Роберта Паттинсона. Но почему бы не провести немного времени рядом с Валентин? Кивнув в знак согласия, я встаю со скамейки.

– Как планируешь провести лето? – спрашиваю я.

– Как обычно. Мы с родителями и сестрами поедем в дом на побережье. Два месяца солнца, моря и безделья, представляешь?

Нет, этого я представить не могу. В отличие от меня, у Валентин богатые родители. Она живет в престижном районе, недалеко от места, где тридцать лет назад я проснулся в теле Капюсин Шошуан. Конечно, после того случая я знаю, что деньги не решение всех проблем. Но я также знаю, что в бедности нет ничего хорошего.

– А ты? – спрашивает Валентин. – Что-нибудь придумал?

– Я проведу каникулы точно так же… Ну то есть… У меня не будет моря, солнца и загородного дома. Но в остальном все то же самое.

Валентин негромко смеется. В ее улыбке одновременно читаются беззаботность и понимание.

– Ты правда ничего не будешь делать?

Когда она произносит эти слова, в ее голосе слышатся нотки сожаления, от которых мне становится не по себе.

– Я бы это так не назвал, – отвечаю я. – Буду приглядывать за Арески. Он, бедный, без меня пропадет. Да и ему нужно на ком-то испытывать свои рискованные рецепты.

Валентин кивает и улыбается еще шире. Мы подходим к окраинам города, фешенебельным районам Вальми. Дома здесь больше, ухоженнее, комфортнее. Вот так. Я знаю, что Джереми Клакар живет где-то неподалеку. Еще одно преимущество, которого я лишен.

– Пойдешь на школьный праздник? – спрашивает Валентин.

Этот вопрос прозвучал не очень уверенно. Она боится сделать мне больно.

– Не знаю, – отвечаю я. – Еще не определился. Да и не очень-то хочется… если… ну, если придется идти одному.

Я специально давлю на жалость. Валентин ничего не говорит. Кажется, что молчание длится не пару секунд, а вечность. Спасибо, Эйнштейн.

– Одному точно идти не стоит, – отзывается Валентин. – Это будет худшей идеей всех времен.

– Нет. Худшая идея всех времен – это арахисовая паста. Ну правда, как это может кому-то нравится?

– Уверена, есть вещи и похуже. Например, шведский хеви-метал.

– Или родео на пони.

– Родео на пони? – заливается Валентин. – Такое вообще существует?

– Надеюсь, что нет. Но это было бы похлеще шведского метала.

– Спортивки, заправленные в кроссовки.

– Пудели.

– Фильмы с Вином Дизелем.

– Что?! Я их обожаю. Ковбойские замшевые куртки с бахромой.

– Вечер воскресенья.

– Чипсы с курицей и паприкой! – говорю я, швырнув упаковку в мусорку.

Валентин снова хлопает меня по плечу. Она вся светится. На мгновение ее настроение передается и мне, я счастлив видеть ее такой сияющей. А потом я вспоминаю, что это она меня бросила.

«Держись, Лео. Глаз тигра, черт возьми!»

– Тебе не кажется странным, что везде висят фотографии Джессики Стейн? – интересуется Валентин.

Я бормочу что-то невнятное, мол, мне все равно.

– Я их даже почти не замечаю.

Пытаюсь говорить совершенно безразличным тоном, чтобы Валентин ничего не заподозрила. Хотя откуда ей знать, что со мной происходит?

– И все-таки… – не унимается она. – Это же ужасно. Представляешь, вот так умереть в семнадцать лет?..

– Да, кошмар. Но может, она этого хотела…

– Что?!

Валентин останавливается и поворачивается ко мне. Теперь ее глаза блестят от гнева, смешанного с недоумением. У нее за спиной висит очередной плакат с дебильным хештегом #30ЛетНазад.

– Я хотел сказать… В общем… Не знаю… Мы ведь не были с ней знакомы… Может, она была той еще дрянью…

Мне очень трудно подобрать слова. Я вдруг чувствую, как у меня по позвоночнику стекает тоненькая струйка пота.

– И что? – на удивление спокойным голосом возражает Валентин. – Это оправдывает убийцу?

– Да нет. Конечно, ты права. Просто… мы ведь никогда не узнаем, что произошло на самом деле, вот.

Бросив на меня укоризненный взгляд, Валентин качает головой, как будто хочет забыть мои бредни.

«Умереть в семнадцать лет, – думаю я по пути к дому Джереми Клакара. – Вот худшая идея всех времен».