Остаток ночи прошел в полубессознательном тумане. Помню, что после исчезновения Джессики Стейн забили тревогу. Учитель физкультуры вызвал полицию. Вокруг озера начали кружить машины с мигалками и воющими сиренами.
Когда я кое-как дал показания, месье Сильвестру надели наручники и посадили в машину. Мной занялся отряд пожарных, которые отвезли меня в безопасное место. Один из них без конца гладил меня по волосам, повторяя:
– Все закончилось… Закончилось…
Наутро я просыпаюсь, совершенно не ощущая последствий роковой ночи. Чувствую себя отдохнувшим. Тело не ломит, следов борьбы на нем тоже нет. Словно ничего и не было.
Меня разбудили проникший сквозь занавеску солнечный луч и бойкое пение птиц. Я тут же сажусь в кровати и с наслаждением любуюсь привычной, знакомой обстановкой в комнате. Я вернулся домой. Надеюсь, что на этот раз окончательно.
Я вскакиваю на ноги и очень быстро одеваюсь. Хочется взять максимум от новой жизни. От мира, в который я наконец попал после того, как преодолел неизбежное. Я пошел против судьбы и понял, что, несмотря на все невзгоды, мы можем менять ход событий. Мы можем влиять на будущее.
От одной этой мысли мое сердце наполняется глубокой радостью. Приготовившись выйти из комнаты, я слышу чьи-то голоса и смех, доносящиеся с первого этажа. В семь сорок три это как-то необычно.
Я выхожу из комнаты и направляюсь к лестнице. Так, словно меня ждет очередная опасность. Да, из гостиной слышатся два голоса. Мама смеется и шутит вместе с еще одной женщиной.
На секунду замерев в нерешительности, я начинаю бесшумно спускаться по лестнице. Мне удается разобрать несколько слов. А главное, я понимаю, что у мамы какой-то странный голос. Совсем не как обычно.
Я целую вечность не слышал, чтобы она так радовалась.
Спустившись, я опасливо толкаю дверь гостиной. За столом перед чашкой кофе сидит счастливая улыбающаяся мама. Спиной ко мне – высокая светловолосая женщина, которая, энергично размахивая руками, что-то рассказывает. Судя по тому, что мама хохочет без остановки, очень смешную историю.
Заметив меня, мама умолкает и смотрит с улыбкой.
– Ой, Лео, прости, мы тебя разбудили!
Вторая женщина оборачивается и тоже одаривает меня широкой улыбкой.
– Как поживаешь, приятель?
У меня чуть не отваливается челюсть. В глазах мутнеет, ноги подкашиваются.
– Ну чего молчишь? – окликает меня вторая женщина. – Что-то ты побледнел. Как будто призрака увидел!
Она внимательно смотрит на меня. В ее счастливом, жизнерадостном взгляде появляется тень беспокойства. У нее красивое, изящное лицо. Высокие скулы. Тонкие яркие губы. Я мог бы с закрытыми глазами нарисовать ее портрет.
– Джессика заехала за мной перед работой, – ласково произносит мама, словно пытается оправдаться. – Съешь что-нибудь?
– Д-Д-Джесика Стейн… – бормочу я, приблизившись к столу и рухнув на стул.
– Ну… да! Что с тобой сегодня такое? – спрашивает мама.
– Да так, ничего, просто устал. Но как… вы… вы до сих пор дружите?
Мама с Джессикой смотрят на меня пару секунд, а потом принимаются хохотать над таким нелепым вопросом.
– Лучшие подруги навсегда! – восклицает Джессика, приподнимая стакан апельсинового сока, как будто произносит тост.
Мама, кивнув, поднимает свою чашку с кофе.
– Конечно… – продолжает Джессика. – Были моменты, когда мы немного отдалялись друг от друга… В старшей школе… Надо сказать, я тогда была той еще стервой!
Мама со смехом добавляет:
– Вот уж точно!
Отсмеявшись, Джессика пытается объяснить:
– В семнадцать лет далеко не всем приходится легко! Трудный возраст. Я искала свой путь. А дело было в восьмидесятые!
Мама кивает, расплывшись в ностальгической улыбке.
– Точно тебе говорю, Лео, если бы ты только увидел, что это было за время! – вздыхает она.
– И если бы ты увидел нас в то время! – подхватывает Джессика.
Я молча разглядываю двух подруг. Они похожи на двух радостных школьниц, встретившихся после долгой разлуки. Следующие несколько минут я слушаю, как они вспоминают молодость. Время от времени они поворачиваются ко мне, чтобы сказать что-то в духе: «Ах, жалко ты этого не увидишь!» или «Если бы ты смог там оказаться!» Я ничего не отвечаю, только киваю, улыбаясь излучающим счастье женщинам.
Когда часы почти показывают восемь, Джессика резко встает из-за стола, чмокает меня в щеку и говорит маме:
– Ну, красотка, нам пора!
Поднявшись, мама тоже меня целует. Затем берет со стола небольшой блокнот и ручку. Я сразу же узнаю большой колпачок со звездочками. Как я понял, в новой жизни мама работает вместе с Джессикой. Они открыли книжное кафе на улице Гийоме. Ровно там, где целую вечность назад в параллельной вселенной располагался минимаркет месье Сильвестра.
По пути в лицей я прокручиваю в голове фразу, которую немного раньше услышал от Джессики: «В семнадцать лет далеко не всем приходится легко».
Я вспоминаю все, что пережил на этой неделе. Такие разные ситуации. Вроде бы похожие, но очень особенные горести. После увиденного мне кажется почти чудом, что все как-то справляются с подростковым периодом. Как мы вообще выживаем в этом возрасте? Как нам удается не потерять себя? Как удается оправиться? Это самая настоящая загадка.
Я захожу за Арески и везу его на кресле до самых школьных ворот. По дороге он рассказывает, как вчера поиграл по сети, как его замучили родители и достали братья с сестрами. Между делом он намекает мне, что хотел бы уехать из Вальми.
– Вот стану известным шефом в дорогущем ресторане… – мечтательно произносит он. – Но для этого нужно уехать. Поступить в кулинарную школу. Потом работать в пятизвездочных отелях Парижа или Лиона.
Я молча киваю. Теперь я понимаю, что есть тысяча способов стать счастливым здесь или в другом месте. И что жизнь никогда не бывает такой, как мы ее представляем в самом начале.
Толкая железную тюрьму Арески по улицам Вальми, я чувствую запах подлеска и холодной сырости, долетающий от озера. Сегодня все кажется мне совершенно безобидным. Погода, как и всегда, отличная, и мне хочется насладиться солнцем, летним воздухом, наполненным светом и шумом. Мне хочется насладиться тем, что мне семнадцать лет. Хочется упиваться юностью, которой открыты все пути.
Вдруг, ничего не говоря Арески, я еще крепче хватаюсь за ручки его кресла и на полной скорости бросаюсь вперед.
– Эй! – кричит Арески. – Поаккуратней, чертяга!
Но я не обращаю внимания на его увещевания, а только прибавляю скорость, оглушительно смеясь от радости и долгожданного облегчения.
Когда мы подходим к лицею, я замечаю сутулый силуэт Джереми Клакара. Так странно: из-за кожаной куртки он напоминает мне Марка-Оливье Кастена тридцать лет назад. Когда тот еще не стал Бобби. Джереми курит, стараясь казать крутым.
Прислушавшись к шутливым упрекам Арески («Ну хватит, можешь меня отпустить, я хочу доехать живым!»), я убираю руки от кресла и подхожу к Джереми. Впервые вижу его так близко. Когда нас разделяет меньше метра, Джереми наконец поднимает голову и начинает сверлить меня большими глазами. Не могу понять, что именно выражает его взгляд. Но мне кажется, что за равнодушием и дерзостью кроется бледная тень печали. Где-то там, за маской.
На одной из школьных стен висит афиша к празднику. Она не такая, как раньше. Хештег #30ЛетНазад на месте, но вместо портрета Джессики Стейн на плакате, словно стекляшки огромного калейдоскопа, напечатаны фотографии выпускников 1988 года. Здесь и Даниэль Маркюзо, и Капюсин Шошуан, и Этьен Перно… А в центре – молодые улыбающиеся лица моих родителей, которые смотрят друг на друга взглядами, полными вечной взаимной любви.
Джереми Клакар искоса наблюдает за тем, как я подхожу все ближе. Вид у него настороженный.
– Джереми. Мы с тобой почти незнакомы. Но думаю, нам стоит поговорить.
– О чем это? – спрашивает он, приготовившись защищаться.
– О Валентин, придурок. И о том, как из-за всякой ерунды ломаются жизни.
Следующие несколько минут я выливаю на Джереми непрекращающийся поток речи. Тот, замерев на месте, слушает и время от времени кивает. Он явно сбит с толку. Но мои слова попадаю прямо в цель, и я вижу, что он меня понимает. Когда я замолкаю, Джереми распрямляется (до этого он стоял, прислонившись к столбу) и хлопает меня по спине. Затем наигранно-растроганным голосом произносит:
– Хорошо, спасибо, чувак.
Улыбнувшись ему, я подхожу к Арески, который ждет меня у входа в крыло Б. Теперь день начинается по-настоящему.
На математике я сажусь на свое обычное место. Сегодня последний школьный день, и нам больше нечем заняться, но учительница настаивает, чтобы мы повторили кое-какие темы. Дайте угадаю…
– Формулы сокращенного умножения! – объявляет мадам Кразевски так, словно это чудесная, удивительная новость.
Я подавляю вздох. Сидящая впереди Валентин оборачивается и сочувственно улыбается мне. Затем осторожно кладет мне в пенал сложенную вчетверо бумажку. Я разворачиваю записку так, чтобы Крейзи ничего не заметила.
«Что насчет праздника?» – аккуратным почерком вывела Валентин.
Честно говоря, я не смог бы вернуться на этот чертов школьный праздник. Даже несмотря на то, что хештег #30ЛетНазад вдруг приобрел положительный смысл. Мне кажется, это было бы нечестно. Ни по отношению к Валентин, ни по отношению к себе. Да и вообще уже слишком поздно. Она меня бросила. Нам обоим нужно с этим смириться и, как полагается, отгоревать по нашей любви.
Сняв с ручки колпачок, я прямо над посланием Валентин пишу мелкими буквами: «Я что-то устал. Поэтому пропущу праздник. Но кажется, Джереми хочет тебе что-то сказать. Во-первых, он просит прощения. А остальное услышишь от него сама».
Вместо подписи я рисую смайлик и, сложив бумажку, быстрым движением бросаю ее прямо на парту Валентин. Прочитав, она с улыбкой поворачивается ко мне и отправляет воздушный поцелуй. Я делаю вид, что ловлю его и прижимаю к груди.
Вот и все. На этом наша история заканчивается.
После школы я провожаю Арески до дома и собираюсь пойти в видеосалон, где меня ждут Белинда и костюм эльфа. Внутри меня раздувается радостное нетерпеливое волнение.
Я сажусь на велосипед и в очередной раз мчусь по улицам Вальми. Набираю скорость, и ветер парусом надувает мне футболку. Смотрю на проносящиеся мимо дома, здания, магазины. Сегодня все кажется другим.
Подъехав к видеосалону, я пристегиваю велосипед к забору. Белинда встречает меня скромной улыбкой. На голове у нее колпак с бубенчиками. Я подхожу к ней медленным нерешительным шагом. Белинда отводит взгляд. На ней то же легкое платье, что и тогда: сшитые вместе яркие лоскутки ткани.
– У тебя есть планы на вечер? – спрашиваю я.
Белинда вдруг поднимает на меня глаза, и ее лицо озаряется легкой улыбкой. На щеках появляется румянец. Закусив нижнюю губу, Белинда дрожащей рукой заправляет волосы за ухо. Из колонок у нас над головами играет песня группы Arcade Fire «Everything Now».
– Э-э… Нет, – отвечает Белинда.
Я вплотную подхожу к прилавку, чтобы встать напротив Белинды. Она явно удивляется такому моему поведению.
– Я зайду за тобой в восемь?
– Н-но… Ты разве сегодня не работаешь?
– Скажи Сержио, что я увольняюсь.
И, не говоря больше ни слова, я выхожу из видеосалона и отстегиваю велосипед. Меня охватывает ощущение безграничной свободы, когда я, вращая педали, на полной скорости вылетаю на бульвар Вильмен.
Вечер настал очень быстро. Выходя из дома, я встречаю отца. Видимо, он только вернулся, потому что вешает на крючок пиджак и еще не успел разуться.
– Привет, пап. Как дела на работе?
– Да как обычно, – усмехается он.
Теперь папа выглядит намного лучше. С его лица пропала печать тяжелой жизни. Словно где-то в прошлом я смог от чего-то его освободить.
В восемь Белинда, не переставая улыбаться, ждет меня у видеосалона. Мы вместе идем вперед по тротуару. С каждым шагом наши тела соприкасаются, то плечами, то болтающимися у бедер руками, и чувствую, что Белинда мучается от нерешительности. У меня внутри творится то же самое. Время от времени я поглядываю на Белинду, не силах сопротивляться желанию. Я заметил, что она по-другому уложила волосы и чуть подкрасилась. Но я тоже подготовился. Надел черные брюки и отглаженную белую рубашку, а еще кожаные туфли.
На углу улицы Гийоме я, не останавливаясь, нежно беру Белинду за руку.
Она улыбается мне и не сопротивляется. Наоборот, ее пальцы тоже обвивают мои. Прямо сейчас нам незачем разговаривать. Мы знаем, что впереди у нас длинная ночь. Что сегодня выдался прекрасный вечер. Что нам только по семнадцать лет. И нас ждет целый мир.
– Топ–5 лучших фильмов про подростков? – спрашиваю я.
Хихикнув, Белинда сразу же отвечает:
– Легкотня! «Бриолин», «Королевская битва», «Американские граффити», «Изгои».
– Нужен еще один. Может, «Кэрри»?
– Нет… Конечно же, «Донни Дарко»!
Я смеюсь в ответ. Когда мы поворачиваем за угол, Белинда негромко спрашивает:
– Ты хочешь на школьный праздник?
Я отрицательно мотаю головой. Еще крепче сжимаю руку Белинды и, увлекая ее за собой, перехожу на бег. Мы преодолеваем улицу Гийоме, проспект Белькур, небольшой сквер на площади Монбрюн. Чем дальше, тем быстрее мы движемся. Затем мы, не останавливаясь, быстро лавируем между сигналящими машинами прямо по проезжей части. Белинда со смехом спрашивает, что я творю, но я не отвечаю и только бегу, почти перестав дышать.
Когда мы наконец оказываемся у городского стадиона, я помогаю Белинде перелезть через бетонное ограждение, и мы, счастливые и запыхавшиеся, устраиваемся на траве по центру футбольного поля. Небо уже расцветилось сиреневым, и в нем крошечными светлячками только для нас зажигаются первые звезды, затерянные во вселенной. Белинда снова берет меня за руку и утыкается лицом мне в шею. Небо окрашивается тысячей цветов, а я закрываю глаза, чтобы насладиться моментом.
С озера дует легчайший ветерок, который ласкает наши умиротворенные лица. Я чувствую запах сосен и мха. Если прислушаться, можно различить, как о берег плещется вода. Черный пляж – единственный островок тишины среди стрекотания сверчков.
– Нужно прочувствовать это мгновение, – говорю я спокойным голосом, будто обращаюсь к самому себе.
Белинда еще сильнее сжимает мою ладонь и нежно – так на землю падают листья – кладет руку мне на грудь.
– У нас их будет еще много, – произносит она. – Прямо с завтрашнего дня, если хочешь.
Я мечтательно молчу. По телу бегают мурашки удовольствия от осознания, что передо мной открывается мир, который, словно ухабистая дорога, здесь и там испещрен простыми радостями и непостижимыми тайнами.
– Завтра… – медленно говорю, открывая глаза. – Завтра будет уже совсем другая жизнь.
– Ты прав. Мы свободны.
Разглядывая высокий небосвод, я думаю, что, возможно, это и есть самая большая тайна: мы полностью свободны.
Почему-то от этой мысли мне почти хочется плакать.