06:18

Я просыпаюсь от пронзительного звонка будильника. Старого: с двумя колокольчиками и молоточком, который болтается туда-сюда. Приоткрыв глаза, я вытягиваю руку из-под одеяла и ударяю кулаком по орудию пыток. Невыносимый трезвон тут же прекращается. За окном начинается новый день. Солнце встало, но рассвело еще не до конца.

Закрываю глаза и снова засыпаю.

06:52

Резко просыпаюсь от грубого стука в дверь. Она так и сотрясается от чьих-то ударов. Кажется, что от такого напора дрожат даже стены.

– Эй! Подъем! – раздается мужской крик.

Я выпрямляюсь в кровати, пытаясь понять, в каком измерении оказался. Где я? Который час? Какой сейчас год? И главное: кто я сегодня?

– Иду, сейчас!

У меня изо рта вырывается тонкий слабый голос. Женский. Я медленно встаю, и мои подозрения подтверждаются: парень не стал бы носить голубую шелковую ночнушку. Я оглядываюсь вокруг. Что-то не так. Обычно все совсем по-другому.

Стены в комнате оклеены пожелтевшими выцветшими обоями, которые отваливаются на стыках. Ни одного постера. Где плакаты с Indochine или Милен Фармер, где афиша «Голубой бездны»? В этой каморке нет ничего подобного. На письменном столе у кровати ни одного диска или кассеты. Даже книг нет, если не считать школьные учебники.

Мебель старая, обшарпанная, грязная и побитая. На стенах следы сырости: длинные подтеки от пола до потолка. На этот раз я попал не к Рокфеллерам.

Я меряю шагами несколько свободных квадратных метров. К мозгу медленно поднимается паника. В висках начинает стучать прилившая кровь. Я открываю шаткий деревянный шкаф с плохо привинченными дверцами, где, вероятно, хранится моя одежда.

Внутри висят три жалких наряда. Старые полинявшие платья в цветочек прямиком из семидесятых. На мгновение я задумываюсь, не случилось ли новой ошибки в моих перемещениях во времени. Может, я не в 1988 году? Может, я проснулся на десять лет раньше? Может, на этот раз я окончательно потерялся во временны́х искривлениях?

Смешные наручные часики на запястье показывают шесть пятьдесят две.

Кровь в голове пульсирует еще сильнее. Мне нужна секунда на раздумья, но страх оказывается сильнее меня. Я уверенным шагом подхожу к столу и выдвигаю верхний ящик. Среди бумаг и разной мелочи я нахожу косметичку.

– Отлично, – произношу я вслух.

Открываю сумочку, в которой лежат несколько карандашей, кисти и круглое зеркальце размером не больше ладони. Я подношу его к лицу, и в этот момент у меня начинают дрожать ноги, а желудок сжимается в комок. К горлу вдруг подступает тошнота, и я, кажется, вот-вот упаду в обморок.

Но мне все же удается успокоиться и снова сесть на кровать.

Хорошая новость в том, что я не потерялся во времени. Я в Вальми-сюр-Лак. В 1988 году.

Плохая новость в том, что сегодня я проснулся в теле Джессики Стейн.

И что, если мои расчеты верны, сегодня вечером я умру.

07:09

У меня уходит целых десять минут на то, чтобы оправиться от первого потрясения. Несколько раз, словно желая убедиться, что все правильно разглядел, я подношу зеркальце к лицу и пристально всматриваюсь в отражение. Да, эти глаза, губы, высокие скулы и невинное выражение принадлежат Джессике. Но почему тогда я оказался в такой комнате? Почему в шкафу висят убогие тряпки? Разве Джессика не самая популярная девушка в школе? Разве не у нее самые модные наряды, самый красивый макияж? Разве не она лучше всех понимает, что действительно круто, а что нет?

Как так вышло, что она живет в этой трущобе?

Повернувшись к столу, я достаю из ящика еще несколько вещей: перламутровую расческу, открытку из Венеции с подписью «Горячий привет из Италии!», снежный шар с Эйфелевой башней внутри. И небольшую рамку с фотографией.

Последнюю находку я не выпускаю из рук и принимаюсь медленно поворачивать ее по кругу.

Я сразу же узнаю этот снимок. Две хохочущие девочки обнимают друг друга за плечи. Их лица светятся уверенностью и радостью. Такую же фотографию я видел в маминой комнате.

Две «лучшие подруги навсегда» смотрят в камеру так, словно впереди еще целая вечность и ничто никогда не сможет их разлучить.

Аккуратно отставив снимок на стол, я снимаю голубую ночнушку и надеваю первый попавшийся в шкафу наряд: платье из плотной ткани со старомодным рыже-коричневым рисунком.

Наконец я выхожу из комнаты и, пройдя по темному коридору, попадаю в гостиную с завешанными тканью стенами.

07:31

Я сижу за столом перед наполовину полной миской хлопьев и стаканом апельсинового сока. Напротив – мужчина, который с ухмылкой молча смотрит на меня. Он толстый – очень толстый. В нем, думаю, килограмм сто пятьдесят. Наверное, это отец Джессики. По крайней мере так кажется мне. На носу у мужчины толстые очки в тонкой оправе, и, честно говоря, он, как ни крути, похож на американских серийных убийц, которых иногда показывают в документалках. Он наклоняется к огромной кружке с кофе, на которой написано «Кто в доме хозяин?», а затем вытирает рот рукавом.

– Прости, что мы сегодня без мамы, – напряженным голосом произносит мужчина. – Она подустала.

– Н-ничего страшного.

Он все так же смотрит на меня, и его глаза мечутся, как две жужжащие блестящие жирные мухи, которые не знают, куда усесться.

– Видишь ли… – добавляет он. – С тех пор, как ушел твой отец, дела идут не очень хорошо. Слава богу, хоть я здесь иногда бываю. Чтобы… ну… в общем, не даю ей скучать. Сама понимаешь.

– Угу, – отвечаю я, изо всех сил стараясь скрыть отвращение.

Мужчина замирает, глядя мне прямо в глаза, и на лице у него появляется жуткая похотливая улыбка. Меня от него тянет блевать. Про себя я умоляю его больше ничего не говорить. Мне совсем не хочется вникать в подробности. Странно, но он, кажется, это понимает и замолкает. Снова отпивает кофе, громко прихлюпывая, и откусывает от бутерброда с маслом.

Глядя, как мужчина с жадностью поглощает завтрак и вытирает скапливающийся в уголках губ жир, я чувствую, что меня окутывает толстым слоем тоски и грусти. Неужели все всегда должно быть именно так? Я имею в виду: неужели взрослая жизнь обязательно должна быть такой жалкой, такой омерзительной? Неужели мир так мрачен? Неужели нет ни малейшей надежды на то, чтобы из всего этого выбраться?

Я гоню эти мысли прочь. Не может все быть настолько плохо. Нет, это исключено. Где-то должна быть искорка свободы и радости.

Я резко встаю изо стола и стараюсь придумать предлог, чтобы поскорее уйти:

– Мне пора. Мы с Капюсин… э-э… мы договорились встретиться… чтобы повторить наш доклад…

Толстяк смотрит на меня, пытаясь унять нервный тик. В уголке губ у него поблескивает ниточка слюны.

– Уже? – произносит он, вставая.

Приблизившись, он протягивает руку к моей талии, словно хочет схватить меня. Я быстро отскакиваю на безопасное расстояние. У меня пульсируют глаза, и кровь так сильно стучит в венах, будто они вот-вот разорвутся, но я делаю все, чтобы не подать виду.

– Да… – пискляво отвечаю я. – Мне нужно… мне пора…

Слова будто бы сами собой вылетают у меня изо рта. Мужчина с искаженным лицом по-прежнему не спускает с меня глаз. Внезапно он делает шаг в мою сторону, и я понимаю, что нужно бежать.

Не знаю почему. Какое-то чутье шепчет мне: «Беги отсюда. Не медли ни секунды».

Не раздумывая, я бросаюсь к входной двери. Толстяк вразвалку, чуть прихрамывая, кидается вслед за мной. Под его серым тренировочным костюмом колышутся увесистые жировые складки. Запыхавшись так, словно пробежал стометровку, он вытягивает руку в мою сторону и изрыгает одно слово: «Стой!» Я, не оборачиваясь, выхожу из дома и захлопываю за собой дверь.

Оказавшись на улице, я сразу принимаюсь бежать. Просто так, без причины. Добежав до конца улицы, я поворачиваю налево. Подошвы моих босоножек гулко стучат по асфальту. Утро только начинается, этот день еще девственно чист, как огромное заснеженное поле, по которому пока никто не успел пройтись. В такой тишине скрежет гравия под ногами кажется невыносимым.

Пробежав сотню метров в бешеном темпе, я начинаю приходить в себя.

– Все хорошо… Все хорошо… – бормочу я, пытаясь отдышаться и дрожа от страха.

Как ни удивительно, звук собственного голоса меня успокаивает. Кровь продолжает пульсировать в жилах. Ничего не случилось, но у меня такое чувство, будто я избежал ужасной опасности. Словно зверек, который вырвался из когтей хищника. Стоит прекрасная теплая погода. По голубому небу проносятся ласточки, вокруг поют цикады. У меня перед глазами встает искаженное злобой лицо толстяка. Его мерзкая улыбка, желтые зубы, щеки в красных прожилках. Похотливый взгляд бегающих глаз, содрогаемых нервными спазмами.

Шагая по улицам Вальми, городка, который еще на прошлой неделе казался мне ничем не примечательным, я раздумываю, куда пойти. Я без цели иду по окраинам мимо однотипных домов, спальных районов и переулков с разбитым асфальтом. Спустившись к озеру, я выхожу к фешенебельным кварталам.

Вокруг царит очень странная атмосфера. Беззаботная и легкая. Но затененная неотвратимой угрозой. Словно черные тучи сгущаются на горизонте, там, где ничего нельзя разглядеть – по крайней мере пока.

08:07

– Джессика! Эй, Джессика!

Меня окликает тонкий, но сильный голос. Поднимаю голову и выныриваю из своих мыслей. Я в престижном районе с очаровательными, очень ухоженными кирпичными домами. Это богатые предместья Вальми. Здесь живут адвокаты, врачи, чиновники… Слева открывается вид сверху на озеро, окруженное приморскими соснами и окутанное дымкой.

– Иди сюда, скорее!

Кто-то машет мне из окна ближайшего дома. Я узнаю приветливое улыбающееся лицо Виктуар, которая чем-то напоминает Джульетту, свесившуюся с балкона в бледных рассветных сумерках.

Виктуар отчаянно пытается что-то сказать мне малопонятными жестами.

– Дверь открыта. Бегом! – выпаливает она.

Я подчиняюсь ей без лишних вопросов. Во мне пузырем начинает раздуваться чувство безопасности. Я знаю, что Виктуар можно доверять.

Она встречает меня с распростертыми объятиями. Улыбнувшись в ответ, я прижимаюсь к подруге. Почему-то к глазам волнами подступают слезы, которые я безуспешно пытаюсь сдержать.

08:34

После нескольких минут болтовни о школьном празднике и подростковой жизни в целом я понимаю, что Джессика Стейн каждый день приходит к Виктуар, чтобы одеться и накраситься. Здесь, в престижном районе Вальми, вдали от семьи, она превращается в королеву лицея.

– Каждое утро? – удивленно спрашиваю я.

– Ну да… Джессика, ты что, с дуба рухнула?

– Можно и так сказать…

Последние слова я произношу вполголоса. Виктуар делает вид, что не расслышала. Из маленького радиоприемника, настроенного на Вальми FM, раздаются попсовые аккорды песни «You Make My Dreams» в исполнении Hall & Oates.

Виктуар открывает огромную гардеробную, где висят десятки элегантных платьев с изящными узорами. А еще футболки с принтами модных певцов: Принс, Мадонна, Queen… Я перевожу взгляд с этого великолепия на полноватый силуэт Виктуар и обратно.

Уверен, Виктуар не влезает ни в одну из этих вещей. Она хранит, развешивает, стирает их только из дружбы к Джессике. От этой мысли мои глаза снова наполняются слезами, а из груди вырывается всхлип.

– Да уж, Джессика, ты сегодня просто невыносима!

Виктуар ободряюще улыбается мне и снова обнимает. От такой нежности и доброты я совершенно теряюсь.

– Спасибо, – тихо отзываюсь я. – Не знаю, говорила ли я тебе это раньше. Спасибо, что была такой хорошей подругой. Спасибо за все, что ты делала для меня столько лет.

Виктуар смотрит на меня с явным беспокойством. Видимо, Джессика не из тех, кто привык выражать благодарность. Я думаю о Виктуар и о том, как все эти годы складывалась ее жизнь. Жизнь шутницы, пышечки, некрасивой подруги. Той, о которой всегда вспоминают в последнюю очередь, той, которую не замечают и не берут в расчет. Той, которая играет роль второго плана. Девушки из массовки. Которая живет в тени и ничего не говорит.

– А теперь внимание! – веселым тоном объявляет Виктуар.

Она достает из шкафа плечики, на которых висит бело-голубое платье из тонкой материи с аккуратным рисунком. Я тут же вспоминаю, что видел его на фотографиях Даниэля Маркюзо: это наряд Джессики для школьного праздника. На мгновение я замираю, любуясь рюшами и переливами ткани.

– Оно прекрасно, – выдыхаю я.

– Да, – соглашается Виктуар, осторожно проводя рукой по подолу, словно хочет снять невидимый катышек.

Затем добавляет серьезным и таинственным голосом:

– Идеальное платье для идеального вечера.

09:27

Мы с Виктуар договариваемся встретиться после уроков, чтобы переодеться перед праздником. В какой-то момент меня так и тянет намекнуть подруге, что я совсем не хочу туда идти. И что я не пойду. Но Виктуар только смеется, словно я пошутил, и отметает все мои сомнения:

– Не волнуйся, – успокаивает она меня. – Будет смерть как классно.

Когда мы подходим к лицею, на улице уже становится жарко. Виктуар одолжила мне на день легкое платьице, скромное и изысканное одновременно. Мы входим в ворота, и ноги сами несут нас туда, где собираются самые популярные ученики. Я, конечно, знаю, что кроме нас это место не может занять никто. Я также знаю, что, пока мы идем мимо разбившихся на группки школьников, все смотрят только на нас. Или, точнее, на меня.

Странное чувство, неприятное и в то же время пьянящее. Быть в центре внимания. Затмевать всех вокруг, притягивать взгляды. Для Джессики это – обычное дело, но для меня совершенно в новинку.

В глубине двора я замечаю Марка-Оливье Кастена: он сидит на невысокой оградке, подогнув под себя одну ногу и болтая второй. Рядом – его личная охрана: Этьен и Тони, которые так же нагло пялятся на меня; на их залитых солнцем лицах появляются уверенные улыбки. Тут же стоит Капюсин, непринужденно прижавшись к Марку-Оливье. Когда я подхожу, он даже не думает пошевелиться. Всего-навсего демонстративно подмигивает мне и произносит дежурные слова:

– Как дела, детка?

Жвачка во рту, зализанные волосы – самый посредственный бунтарь. Вышедший прямиком из американских фильмов восьмидесятых. «Ничтожество», – думаю я про себя. Но вслух ничего не говорю. Марк-Оливье берет меня за руку и чмокает в щеку. Я кое-как сдерживаю брезгливую гримасу.

По официальной версии я его девушка. Но при этом я знаю, что он крутит с Капюсин.

Марк-Оливье смотрит на меня, растянув губы в довольной ухмылке. Он обладает той дерзкой красотой, которой жизнь награждает одних и обделяет других. Он это понимает. Как понимает и то, что внешняя привлекательность дарует ему безграничные права.

Но он не знает, что в жизни ничто не достается просто так. Однажды за все приходится платить.

И довольно скоро он это уяснит.

11:42

Урок математики вот-вот закончится. Опять формулы сокращенного умножения. Несколько секунд я внимательно слушаю учителя, а затем мой взгляд скользит к окну, за которым виднеются верхушки нескольких деревьев. «Формулы сокращенного умножения» – так называют математические уравнения, которые соответствуют заранее определенной форме. Например: (a + b)2 = a2 + 2ab + b2. Просто легкотня: выучил формулу и решай что угодно, даже не задумываясь.

Жизнь была бы проще, если бы тоже раскладывалась по формуле. Если бы все можно было решить с помощью какого-нибудь метода. Если бы можно было сразу узнать и понять, о чем люди думают и во что верят. Если бы можно было видеть насквозь каждого человека и считывать его намерения.

Я смотрю по сторонам. Около двадцати ребят сидят, уткнувшись в тетради, или смотрят на доску и учителя. Некоторые болтают. Другие полностью сосредоточены или еле сдерживают смех. Капюсин пожевывает кончик карандаша. Виктуар бросает на меня озорной взгляд. Марк-Оливье смотрит в окно.

Столько лиц. Столько жизней. Столько формул, которые я никогда не смогу расшифровать.

17:00

После учебы – время готовиться к школьному празднику. Наконец-то! Событие, которого я так ждал и боялся. Я вместе с Виктуар иду к ней домой, чтобы надеть роковое платье. По пути мы разговариваем обо всем и ни о чем. О лицее. О том, чем займемся в будущем. О парнях.

– Я бы хотела стать стилистом, ну там, высокая мода и все такое… – признается Виктуар.

Я ободрительно улыбаюсь ей.

– Но здесь… – добавляет Виктуар, вялым жестом обводя окружающие нас дома и улицы.

– Ты не обязана оставаться в Вальми, – говорю я.

– Знаю… Хотя… Нет, вообще-то не знаю. С одной стороны, хочется уехать. Потому что здесь мне точно ничего не светит. А с другой, я всю жизнь прожила в этой глухомани. Смогу ли я привыкнуть к другому месту?

Я молчу. Меня волнуют те же вопросы, что и Виктуар: можно ли окончательно распрощаться со своей родиной? Не уверен. Я вспоминаю уроки месье Жерома: конечно, мы вольны делать и пробовать что угодно. Но только в теории. Мне кажется, что на практике все намного сложнее.

Дома Виктуар ведет меня в свою комнату. Там царит уютная и довольно приятная атмосфера, стены увешаны вырезками из модных журналов, в воздухе витает легкий аромат духов. Виктуар начинает суетиться у тумбочки, на которую ставит вращающееся зеркало. Затем достает из ящика косметичку и выносит из гардеробной два нарядных платья.

Я замечаю, что ее глаза искрятся предвкушением.

– Скорей бы уже прийти на праздник! – вздыхает она.

Осторожно усевшись на кровать, я наблюдаю за хлопотами Виктуар. Такое чувство, что это самый важный вечер в ее жизни. Возможно, так и есть на самом деле. После праздника начнутся первые экзамены, а потом наступит последний школьный год, и беззаботности придет конец. Скоро мы уедем из Вальми… или нет. Каждый будет жить свою отдельную жизнь. Мы станем модными дизайнерами, как Виктуар, местными фотографами, как Даниэль Маркюзо, уборщиками, как Марк-Оливье, или будем продавать обувь, как моя мама.

Судьба непостижима и непредсказуема.

19:26

Капюсин тоже пришла к Виктуар. Мы все накрасились и переоделись в платья. В предзакатном летнем свете мы похожи на нимф с музейных картин. Красивые, но недолговечные. Мы пока здесь, но какая-то неведомая загадочная сила уже куда-то уносит нас.

Капюсин слегка нарумянила щеки и накрасила губы очень яркой помадой. В выражении ее лица есть что-то детское. Виктуар собрала волосы. Ей на лоб спадает лишь несколько прядей разной длины. Она с улыбкой смотрит на меня и произносит, словно вокруг нас толпа людей:

– Только посмотрите на эту красотку!

Капюсин хлопает в ладоши, подпрыгивая на месте. Я подхожу к зеркалу и чуть ли не впервые за день решаюсь хорошенько разглядеть свое отражение. На меня смотрят большие глаза Джессики Стейн – печальные и серьезные. Глубокий ужас медленно расползается у меня в животе, стесняет грудь и полностью парализует. Джессика Стейн. Из плоти и крови. Живая и сияющая красотой.

Мы вместе выходим из дома и направляемся в «Было и прошло», где нас ждут мальчики. Капюсин так и сказала: «мальчики». Будто имела в виду экзотическую, неизученную и очень любопытную породу.

– Иногда я вообще не понимаю, что творится у них в голове, – задумчиво говорит Виктуар.

Ждут ли они праздника так же, как и мы, волнуются ли? Разве этот расслабленный и равнодушный вид не уловка истинных мачо, которые не могут поступиться гордостью? Наверное.

Мы идем по улицам Вальми, и большинство прохожих оборачиваются нам вслед. Кто-то из водителей сигналит. Подол платья с каждым шагом хлопает и трется о ноги. На мне туфли с высоким каблуком. Я надел их впервые в жизни, и это настоящая пытка. Моя нетвердая шаткая походка очень веселит Капюсин, которая протягивает мне руку, чтобы поддержать.

– Что с тобой? – смеется она. – Нервничаешь перед встречей с Марко?

Улыбнувшись, я что-то бормочу в ответ и сосредотачиваюсь на неровностях тротуара. Капюсин и Марк-Оливье. Знала ли Джессика, что происходит у нее за спиной? Может, поэтому она и сбежала с праздника? Непонятно. На фотографиях Даниэля Маркюзо видно, что Капюсин тоже убегала со всех ног. Что за драма разыгралась в тот момент?

– А тебе уже не терпится увидеть Этьена?

– Э-э… Ну да, конечно… – отвечает Капюсин.

В ее голосе слышатся неуверенные нотки. Капюсин с Этьеном и Виктуар с Тони только имитируют пары, созданные, чтобы служить фоном для главных действующих лиц: Марка-Оливье Кастена и меня.

Мы поворачиваем на углу бульвара Вильмен, где нас встречает старый кинотеатр. Рядом, на этой же стороне улицы, – «Было и прошло».

Я вдруг начинаю думать о прошедшей неделе. Так странно: все кажется мне близким и далеким одновременно. Не верится, что с прошлого воскресенья, когда я проснулся в теле Даниэля Маркюзо, прошло шесть дней. Я вспоминаю свое скандальное появление в «Было и прошло», насмешки Джессики и ее банды. Вспоминаю о тайнике с фотографиями под матрасом. Обо всех секретных, сделанных исподтишка снимках Джессики Стейн, навсегда запечатленной на глянцевой бумаге.

Потом я задумываюсь об Этьене и Тони. Я снова слышу щелчок фотоаппарата и сочащиеся ненавистью слова Тони: «Тебе крышка, Маркюзо, слышишь?» Я знаю, что Тони не сдержал своего обещания, что он не убил Даниэля. Но неужели он отказался и от других способов возмездия? Не готовится ли он отомстить прямо сейчас?

Наконец мои мысли обращаются к родителям. К маме и Эммануэлю Леблану. К папе и к огромной афише «Безумный Макс–2», висевшей у него в комнате. Вдруг я нечаянно переписал их с мамой историю?

Шесть дней.

Шесть жизней.

Не считая моей собственной.

Пока все это вертится у меня в голове, мы входим в «Было и прошло». На барную стойку, как обычно, навалились трое байкеров, потягивающих пиво. Когда за нами захлопывается дверь, один из них начинает таращиться на наши девичьи силуэты. На секунду в его взгляде вспыхивают недобрые искорки. Стараясь не встречаться с ним глазами, я опускаю голову. «Как бы мне хотелось стать невидимым».

Марк-Оливье, Этьен и Тони развалились на привычном красном кожаном диванчике в глубине бара. Первой к ним бросается улыбающаяся во весь рот Виктуар. Мы с Капюсин идем за ней следом. В зале ощущается наэлектризованная атмосфера, в воздухе витает смесь нетерпения и волнения. Из динамиков под потолком играет песня «Ça c'est vraiment toi» группы Téléphone.

Когда мы подходим ближе, Марк-Оливье вскакивает на ноги и одаривает нас непринужденной улыбкой.

– Вау..! – восклицает он, глядя на нас. – Девчонки, выглядите просто отпадно!

Не в силах сдержать самодовольный смешок, Капюсин кружится, чтобы все могли ей полюбоваться. Этьен с Тони так и сидят на диванчике. Они не шевелятся и молчат. Марк-Оливье тем временем обнимает Капюсин за талию, и они, прижавшись друг к другу, вместе исполняют несколько танцевальных шагов. Им подыгрывают электрогитары Téléphone. Есть в этой сцене что-то странное, прекрасное и чуть тревожное одновременно.

Затем Марк-Оливье замирает на месте. Он, как и Этьен с Тони, одет в белый смокинг с черной бабочкой. Марк-Оливье неотрывно смотрит мне в глаза. Его взгляд полон нескрываемой гордости. Словно я очень ценный предмет, который принадлежит ему навеки.

Марк-Оливье лениво подходит ко мне и берет за талию. Я чувствую прикосновение его сильных рук, тонких пальцев. У меня в воображении возникает очень точный и страшный образ: лапа хищной птицы. Губы Марка-Оливье еще сильнее растягиваются в улыбке. Пару секунд он разглядывает меня, а потом медленно наклоняется к моему лицу:

– Детка, сегодня мы с тобой…

Распрямившись, он окидывает меня полным намеков взглядом. И тут я понимаю, что для Джессики и Марка-Оливье школьный праздник знаменует не просто окончание учебного года.

Нет. Сегодня у них должен случиться первый раз.

20:00

Мы садимся за столик в глубине бара, и к нам подходит официантка. Парни заказывают пиво, Капюсин – мохито, Виктуар – бразильский коктейль с непроизносимым названием. К удивлению моих друзей, я заказываю Pschitt и поднимаю взгляд на официантку.

– Отдых и прохладительные на…

Я тут же замолкаю. Перед нами в подчеркивающем фигуру фартуке стоит моя мама. Она выглядит печальной, на лице у нее застыло серьезное выражение. За секунду оправившись от шока, я спрашиваю:

– Изабель? Разве ты не по вторникам и четвергам работаешь?

– Обычно да, – отвечает мама. – Но сегодня в последний момент пришлось подменить коллегу.

Теперь все ясно! Вот почему мамы не было на фотографиях Даниэля Маркюзо. Она на этом чертовом празднике и не появлялась.

– Ну и ладно, уверена, что ты ничего не теряешь, – говорю я, чтобы подбодрить маму.

Ее, кажется, смутил мой ласковый тон. Она молча смотрит на меня, чуть прищурив глаза, словно пытается понять мои истинные намерения. В такой напряженной тишине проходят несколько мгновений, а потом мама довольно быстрым шагом уходит обратно за стойку.

Как только мама оказывается достаточно далеко, чтобы ничего не услышать, наш столик взрывается хохотом.

– «Отдых и прохладительные напитки!» – со смехом передразнивает меня Капюсин. – Что это за бред, Джессика?

– Ой, даже не знаю… – чуть краснея, говорю я безучастным голосом. – Само как-то вырвалось.

По радио теперь играет другая песня: «I Hate Myself For Loving You» Джоан Джетт. Бар наполняют электронные аккорды, придающие всей обстановке винтажный налет. Я вдруг понимаю, что на моих глазах творится история. 1988 год. Все это давным-давно в прошлом.

Я встаю с диванчика и высвобождаюсь из рук Марка-Оливье, который пытается меня задержать. Медленным шагом я, как завороженный, подхожу к барной стойке. Мама стоит ко мне спиной: нажимает какие-то кнопки на кассовом аппарате, еле заметно покачивая бедрами в такт музыке. Трое байкеров не сводят с нее глаз. Протянув руку, я нежно дотрагиваюсь до ее плеча.

Мама резко оборачивается. Кажется, грусти в ее взгляде только прибавилось. Волосы собраны в пучок, блузка слегка помялась. На секунду мама застывает, залюбовавшись моим великолепным, безупречным платьем. Она молчит. Тишину нарушаю я.

– Послушай… – робко произношу я. – Хотела тебе сказать…

Не понимаю, с чего начать. Мама как-то странно смотрит на меня.

– Хотела сказать, что… Я помню, что мы с тобой были лучшими подругами… Когда-то давно…

У мамы опускаются брови, наполняются блеском глаза и начинают дрожать губы. Стараясь держать себя в руках, она заводит прядь волос за ухо. Затем нерешительно выговаривает:

– Я тоже об этом помню.

– Лучшие подруги навсегда, – улыбаюсь я.

Услышав эти слова, мама всхлипывает – то ли от смеха, то ли от слез – и обнимает меня. Так крепко, что я почти не дышу.

– Мне правда очень жаль, – произношу я наконец, – что в последние годы я от тебя отдалилась. Как говорится, трудный возраст.

Мама что-то шепчет, уткнувшись лицом мне в плечо.

– Я очень скучала по тебе.

Тут мама начинает рыдать. Не знаю, что со мной, но я тоже больше не могу сдерживать слезы. Я изо всех сил прижимаю маму к себе. И внезапно слышу, как она заходится смехом. Со стороны мы, наверное, выглядим как ненормальные, но мне плевать.

Трое байкеров, вцепившись в пивные кружки, молча смотрят на нас, как смотрели бы сериал или что-то в этом роде.

– Ты просто очаровательна. – Мама окидывает меня с головы до ног взглядом, в котором не осталось и намека на грусть.

– Спасибо.

– Уверена, ты отлично проведешь время. По крайней мере я тебе этого желаю.

20:55

Когда мы выходим из «Было и прошло», на улице еще светло. Пока мы идем вверх по бульвару Вильмен, Марк-Оливье берет меня за руку. Его тело прижимается к моему, словно мы вдруг сплотились перед лицом угрозы. Я не решаюсь ничего сказать или сделать. Я вспоминаю слова Марка-Оливье: «Детка, сегодня мы с тобой…» Он прошептал их, приблизившись к моей шее, как будто доверил очень важный и очень опасный секрет. Думаю, так и есть.

На бульваре Вильмен полно народу. Свернув на улицу Гийоме, мы проходим мимо магазинчика месье Сильвестра. Чем ближе к лицею, тем быстрее у меня бьется сердце. Что мне теперь сделать, чтобы не идти на праздник? Ничего, это невозможно.

Пройдя через центр Вальми, мы оказываемся у школы. Спортзал находится чуть правее от главного здания. Снаружи – из-за металлического каркаса и железной крыши – он выглядит строго и даже мрачно. Чем-то напоминает склад. У входа повесили разноцветные гирлянды. Над дверью растянули большой транспарант: «Лицей Марсель-Бьялу, праздник в честь окончания года, выпуск 1988».

При виде этой надписи у меня подкашиваются ноги. Сердце замирает, ладони потеют. Я непроизвольно хватаю Марка-Оливье за руку, и у меня перед глазами все плывет.

– Ты в порядке, детка?

– Джессика, ты вся бледная! – восклицает Виктуар.

– Н-нет, нет, все хорошо…

По глазам «друзей» я вижу, что они за меня переживают. Но вскоре предвкушение праздника берет верх, и мы проходим в спортзал. Из-за двери доносятся приглушенные ноты попсовой песни. Виднеются отблески диско-шаров. Время от времени раздается громкий смех или аплодисменты.

– Поехали..! – шепчет Марк-Оливье.

Новость о нашем появлении распространилась с молниеносной скоростью, так что мы очень быстро оказываемся в центре всеобщего внимания. И неспроста: мы главная пара вечера. Я это знаю.

Чувствуя, как по моему виску стекает капелька пота, я вхожу в спортзал, где на меня обрушивается музыка. В каждом углу поставили по огромной колонке, из которых теперь гремит трек «Like a Virgin».

Я сразу же узнаю оформление зала. Все ровно так, как было на снимках Даниэля Маркюзо. Кстати, где он? Наверное, уже спрятался в каком-нибудь углу, приготовившись щелкать затвором.

Спортивный зал превратился в бальный. У дальней стены для танцующих установили небольшой помост. Справа на столах – глубокие салатницы с угощением. Рядом – бутылки с соком и газировкой. Увидев это, Марк-Оливье с усмешкой подталкивает Тони локтем.

– Хорошо, что у нас есть все, что нужно, – говорит он, достав из внутреннего кармана пиджака фляжку.

Марк-Оливье откручивает крышку, делает большой глоток и протягивает фляжку Тони. В воздухе появляется сильный запах спиртного. Чего-то наподобие виски. Тони тоже отпивает из фляжки. Он смеется, но я ясно вижу в его взгляде печальные отсветы.

Мы проходим вперед под звуки ритмичной музыки. Несколько пар уже вышли на танцпол. Но большинство учеников стоят у стен или у столов с закусками, словно не знают, чем заняться. Капюсин с Виктуар то и дело радостно хихикают. Этьен молчит.

Над танцполом я замечаю большие часы – как на фотографиях. Такое чувство, что я слышу движение стрелок, отсчитывающих секунды. Тик. Так. Тик. Так.

Напротив столов с угощением, скрестив на груди руки, стоит учитель физкультуры месье Майе. Он смотрит на меня ледяным взглядом, но на лице его написано выражение бурной радости. Я спешно отвожу глаза. Все на празднике кажется мне странным и опасным. Будто беда может прийти в любой момент откуда угодно.

Над головой по-прежнему размеренно тикают часы. Каждая уходящая секунда приближает меня к смерти.

Стрелки показывают 21:17. Мне осталось примерно три часа.

21:26

В проигрывателе сменяются пластинки. Теперь танцпол воспламеняется под «P.Y.T.» Майкла Джексона.

Танцевать выходит все больше и больше учеников. Мы с Марком-Оливье тоже вливаемся в поток. Все кружатся в нескончаемом хороводе, в хороводе обольщения, первых шагов, открытий и любви. Сколько ребят сегодня влюбятся? Сколько из них разочаруются, останутся с разбитым сердцем? Я предпочитаю не слишком об этом задумываться. Отдаюсь движению и тоже начинаю подпрыгивать на месте.

Вдруг в нескольких метрах от себя я замечаю вспышку фотоаппарата. Быстро повернув голову, я вижу у края танцпола хорошо знакомый силуэт. Я сразу же прекращаю танцевать и направляюсь к фотографу. Или, скорее, к фотографке. Потому что за объективом прячется не Даниэль Маркюзо, как я ожидала.

А Элиз Бороссолетт.

– Элиз? – говорю я, подойдя поближе.

Опасливо взглянув на меня, словно я сейчас устрою какую-нибудь пакость, Элиз спрашивает, что мне нужно.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто так удивительно: сегодня фотографируешь ты? А где Даниэль?

– Он з-з-заболел. И доверил мне фотоап-п-парат.

Последние слова она произносит глухим безжизненным голосом. За напускным равнодушием кроется едва заметное разочарование и досада. Я молча замираю на несколько секунд. От такого внезапного открытия у меня начинает кипеть мозг. Получается, Даниэль Маркюзо сказал правду: его тоже не было на школьном празднике!

Я исключил Даниэля из списка подозреваемых, думая, что он весь вечер фотографировал. Тогда он не мог быть убийцей Джессики. Но то, что сказала Элиз, полностью меняет расклад.

– А-а… Понятно… – произношу я, чуть запинаясь.

– Ты от него ч-ч-что-то хотела? – спрашивает Элиз.

– Нет… Нет, ничего… Передавай ему, чтобы скорее выздоравливал.

– Хорошо, обяз-з-зательно.

На этих словах лицо Элиз искажается гримасой, и я различаю в ее голосе ироничную интонацию и тщательно скрываемую злобу. Я снова открываю рот, но ничего не могу сказать. Элиз одета в футболку на пару размеров больше и старые джинсы. Полная противоположность моего вечернего наряда. Элиз с неловким видом пристально смотрит на меня. Это невзрачное лицо. Слишком пухлые щеки. Приплюснутый нос. Ничего не говоря, я опускаю голову. Думаю, что Элиз имеет право сердиться на судьбу и на Джессику. И что жизнь в конце концов воздаст ей должное.

Элиз молча поворачивается ко мне спиной и продолжает расхаживать по залу, приникнув глазом к видоискателю.

Возвращаясь к Марку-Оливье, я замечаю, что Капюсин и Виктуар в одиночестве сидят на скамейке у танцпола.

– Где Этьен с Тони? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Марк-Оливье. – Они что-то сами себе напридумывали. Непонятно что.

Он снова достает из внутреннего кармана пиджака фляжку и, отхлебнув, протягивает ее мне. Я отказываюсь, брезгливо поморщившись. Марка-Оливье уже, кажется, начал пьянеть. Он неуверенно двигает руками, медленнее говорит и ходит, пошатываясь. Я бросаюсь к Капюсин и Виктуар.

– Где парни? – интересуюсь я.

– В туалете, – отвечает Капюсин. – Вроде бы. Ушли целых пять минут назад. Я не знала, что мальчики тоже ходят в туалет группами. Прямо как мы…

Они с Виктуар приглушенно усмехаются. Я не понимаю, что происходит, но все это кажется мне не слишком привлекательным.

Я направляюсь вглубь спортзала, к двери с табличкой «туалет». Стараюсь не стучать каблуками, словно меня могут услышать, несмотря на окружающий грохот. На помосте накаляются страсти под гремящий саундтрек к «Грязным танцам». Не зная, как поступить, я на мгновение замираю, как вдруг распахивается дверь. Из туалета выходит взъерошенный, кипящий от гнева Тони с каменным лицом. Оттолкнув меня, он растворяется в толпе танцующих.

Затем выходит Этьен, растерянный и встревоженный, словно у него что-то украли. У него подрагивают губы. Такое чувство, что он сейчас расплачется. Чтобы его задержать, я зову:

– Этьен!

Но он молча проходит мимо. Будто не видит меня, потому что слишком глубоко погрузился в себя, пытаясь найти одному ему известное нечто. Ворот рубашки поднят, волосы растрепаны. Я делаю несколько шагов вслед за Этьеном, но затем останавливаюсь.

Внезапно в спортзале раздается громкий треск, и с потолка начинает сыпаться конфетти. Громкий смех, крики и ворох мелких бумажек, которые падают на нас, как легкий снег. Весь зал заполняется конфетти и хаотичными отсветами диско-шаров. Этьен пробирается через шумную разноцветную толпу. Он движется, словно призрак. Словно тень. Сам не свой, навсегда потерянный. Меня захлестывает волна сочувствия – бессмысленного, невыносимого, бессильного.

Чуть в стороне я замечаю очередную вспышку. Элиз Броссолетт скалится в странной улыбке. Отвернувшись, я выхожу на танцпол, где все чаще спотыкающийся Марк-Оливье приплясывает в сбивчивом ритме музыки, что звучит у него в голове.

21:54

Остаток вечера проходит более или менее гладко. Танцы – диджей мастерски чередует медляки и рок-хиты – сменяются бурными беседами с друзьями. Марк-Оливье несколько раз берет меня за талию и одаривает многозначительными взглядами, в которых ясно читается, что он чего-то от меня ждет и что я должна оправдать все его надежды. Я с переменным успехом увиливаю от него так, чтобы случайно не разозлить или не вызывать слишком бурной реакции. Любезничаю с ним, как могу, постоянно поглядывая на часы над танцполом.

«Пока я здесь, в спортзале, все в порядке», – повторяю я себе как мантру, молитву или волшебное заклинание. Выходить отсюда мне точно не стоит.

Даже когда Марк-Оливье хочет пойти выкурить «сижку», я упрашиваю его остаться внутри. Беру его за руку и тащу в центр танцпола. Там я снова чувствую, что все взгляды обращены на нас. Мы так красивы, так безупречны. Мы так хорошо смотримся вместе.

Да уж… А что скрывается за красивой картинкой? Будущий алкоголик и павшая королева. Не позавидуешь.

Из колонок, расставленных по углам, доносятся первые ноты песни группы Bangles «Eternal Flame». История о вечной любви, зарождающихся чувствах и стучащих в унисон сердцах. Я утыкаюсь подбородком в плечо Марка-Оливье, чтобы лучше видеть, что творится вокруг.

Может, убийца где-то среди нас? Месье Майе так и стоит в сторонке, скрестив руки на мощной груди. Рядом танцует Капюсин вместе с Этьеном. У него по-прежнему озадаченный вид.

Немного поодаль на скамейке, украдкой поглядывая на Этьена, сидит Тони. Виктуар куда-то пропала.

Нас окутывает сладострастный голос солистки Bangles. Закрыв глаза, я отдаюсь музыке. Тело начинает двигаться, бедра сами раскачиваются в такт. У меня вдруг пропадает всякое желание думать. Мне хочется просто танцевать. Просто быть здесь.

Растворившись в этом ощущении, я постепенно перестаю слышать тиканье часов. Все вокруг перестает быть важным.

Марк-Оливье громко рыгает. Я чувствую, как к глазам подкатывают слезы. Так странно: нет никакой причины плакать, но я даже не пытаюсь сдерживаться. Сам того не замечая, я разражаюсь неостановимыми рыданиями. Марк-Оливье испуганно смотрит на меня.

– Что-то не так, детка?

В его голосе слышится беспокойство, но не обо мне. Он совершенно точно боится за себя. Пару секунд я молча всматриваюсь ему в глаза.

Затем вырываюсь из его объятий и под недоуменными взглядами остальных танцующих сбегаю с танцпола.

22:43

Ничто не предвещало, но праздник внезапно становится мелодрамой. Вытирая слезы в туалете, я слышу, как на мужскую половину врываются Этьен и Тони. Я узнаю их испуганные тараторящие голоса. В интонациях чувствуется тревога. «У нас мало времени», – произносит Тони за стеной. Я закрываю глаза и затыкаю уши, но ничего не помогает.

Вдруг на женской половине появляется Капюсин. Вид у нее удрученный: она явно недоумевает, почему ее кавалер столько времени проводит в туалете. Как только за Капюсин захлопывается дверь, я начинаю всеми способами отвлекать внимание подруги.

– Все хорошо, Капюсин? – спрашиваю я так громко, как только могу, рассчитывая, что парни за перегородкой услышат меня и будут вести себя потише.

– Э-э… да, а у тебя?

– Все хорошо, да… У меня от танцев и огоньков немного закружилась голова.

– Ты хотя бы не сидишь весь вечер на скамейке в ожидании, пока твой кавалер соизволит прийти.

– Ой, знаешь… – В этот момент по ту сторону стены раздается глухой звук, мощное «бум», словно о перегородку ударилось чье-то тело. Я как ни в чем не бывало начинаю говорить еще громче. – Наверное, просто очень жарко. Духота страшная, правда? Да?

Капюсин медленно поворачивает голову. Наша болтовня ее больше не интересует, она сосредоточена на шуме, долетающем через стенку.

– Чем они там занимается? – шепчет Капюсин. – Дерутся, что ли?

Я торопливо отвечаю:

– Ой, да, наверно! Ох уж эти парни..! Ха-ха, просто неисправимы! Да, Капюсин? Капюсин!

Не успел я повторить ее имя в третий раз, как она уже вышла из туалета. Я бросаюсь за ней следом, но запутываюсь в платье и растягиваюсь на грязной плитке.

С трудом поднявшись на ноги, я слышу по сторону перегородки пронзительный крик. Капюсин вопит так, словно ее режут. У нее из груди вырывается протяжная горькая жалоба, полная непонимания и ужаса:

– Этьен?!

22:55

Дело стремительно катится к драме. У нас над головами гремит новый залп конфетти, но ни у кого больше не осталось праздничного настроения. Кроме, быть может, Марка-Оливье, который под действием алкоголя продолжает выделываться на танцполе. Краем глаза я вижу, что Капюсин убегает. Элиз Броссолетт, сидящая на верхнем ряду трибун, снова щелкает затвором фотоаппарата. Такое ощущение, что эта ночь длится уже целую вечность. Я очень устал и немного торможу, как будто мой мозг работает в замедленном режиме. Еще немного, и мне начнет казаться, что каждая клеточка моего тела спит.

«Нет! Не сейчас!» – пытаюсь я встряхнуться. Нельзя терять бдительность. Убийца где-то рядом. Нужно быть настороже.

Вдруг, разглядывая подростков, которые танцуют под очередной медляк «It's Only Mystery» Артура Симмса, я чувствую, как кто-то берет меня за плечо. Твердой холодной рукой. Я медленно оборачиваюсь. Под потолком без конца кружатся диско-шары, отбрасывая на стены спортзала бесчисленное множество разноцветных бликов. Отблески падают на лица и тела, рассвечивая их в странные, фантастические оттенки. Все происходящее напоминает сон. Один из жутких тягостных снов, которые резко превращаются в кошмар.

Передо мной – мощная фигура учителя физкультуры. На его лице виднеется нервная улыбочка. Серьезный напряженный голос рокочет, как выстрел.

– Джессика, возникла кое-какая проблема. Пройдите, пожалуйста, со мной.

23:04

Я выхожу в коридор вслед за месье Майе. Мне еле удается подстроиться под его быстрый чеканный шаг. В платье и в туфлях на каблуке это не так-то просто. Наконец широкий крепкий силуэт заводит меня в небольшой кабинет. На двери висит табличка с надписью «Заведующий».

Развалившись в кресле, учитель физкультуры жестом приказывает мне сесть на стул по другую сторону письменного стола. Я медленно опускаюсь на сиденье. Понимаю, что что-то не так. Все это выглядит неправдоподобным.

Настольная лампа заполняет комнату слабым, не самым уютным светом. Месье Майе смотрит на меня, вздыхает, откидывается на спинку кресла и снова вздыхает. Как будто пытается подобрать слова.

– Послушайте, Джессика, – в конце концов произносит он. – У вас дома что-то стряслось. Звонил какой-то мужчина, ваш… ваш отчим, верно?

В это мгновение у меня перед глазами возникает толстое, обрюзгшее, дергающееся и потеющее лицо мужчины, который разбудил меня сегодня утром. Мой отчим? Он сказал, что «не дает скучать» моей маме…

– Он не отчим Джессики… То есть не мой отчим, – говорю я, словно пытаюсь оправдаться.

Месье Майе взмахивает рукой, будто отклоняя мое возражение.

– Не важно, – отвечает он. – Что-то с вашей мамой. У нее… У нее какая-то проблема. И он просит, чтобы вы вернулись домой, Джессика. Я вас отвезу.

Вот почему Джессика Стейн ушла со школьного праздника. Вот почему больше никто не видел ее, пока в илистых глубинах озера не нашли тело.

– Ни за что! – произношу я неожиданно резким и твердым голосом. – Я никуда не выйду из спортзала. Нет, нет и нет.

– Послушайте, Джессика. Я понимаю, что сегодня праздник и что вы его очень ждали. Но вы не можете здесь оставаться, точно вам говорю. А ваш кавалер… Месье Кастен… явно не в состоянии сесть за руль.

Я вспоминаю последние шаткие движения пьяного Марка-Оливье на танцполе.

– Я обязан, – продолжает физрук, – разрешить эту ситуацию. Так что вы поедете со мной, уж поверьте. По своей воле или нет.

Произнося эти слова, он приближает ко мне лицо, которое попадает в луч света маленькой лампы. Непроницаемое выражение и тонкая улыбка, обнажающая ряд белоснежных зубов.

Из спортзала до нас долетают отзвуки последней попсовой песни. Месье Майе встает и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

На секунду его улыбка становится шире, а затем исчезает под покровом беспроглядной темноты.

23:17

Мы выходим на пустую парковку у спортзала. Над нами раскинулось огромное ночное небо, в котором поблескивают луна, несколько звезд, фонарь на углу улицы. Все вокруг кажется мне менее и менее реальным. Словно меня силой привели в определенную точку судьбы. Словно, как бы я ни боролся и ни сопротивлялся, жизнь лучше меня понимает, куда мне стоит идти. Я сделал все, чтобы остаться на празднике, но все равно оказался на улице в компании незнакомца.

Физрук открывает переднюю пассажирскую дверь и жестом приглашает меня сесть. Я двигаюсь очень медленно, просчитывая каждый шаг, как будто меня приговорили к смертной казни, и я ищу любую возможность для побега. Но делать нечего. Захлопнув дверцу, физрук обходит машину.

Он усаживается за руль, опускает стекло, говорит, что ему жарко, украдкой бросает на меня взгляд. Я совершенно окаменел от страха. Не могу пошевелиться, не могу сказать ни слова. Когда физрук, вставив ключ, включает зажигание, машину слегка потряхивает. Автоматически начинает работать радиоприемник, из которого в салон вырываются слащавые ноты песни «Killer Queen».

Мы едем на стареньком красном «фиате». Обивка на креслах поистерлась, и кое-где проглядывает желтоватый поролон. На зеркале заднего вида висит небольшая елочка. Руль обернут чем-то вроде ковролина.

Включив первую передачу, чтобы выехать с парковки, мой водитель начинает подпевать радио.

– Тебе нравится группа Queen? Я был на их концерте в семьдесят седьмом и могу сказать, что тогда они были просто улет!

Эти слова прозвучали фальшиво. Мне кажется, что месье Майе пытается успокоить сам себя и скрыть волнение. Повернув за угол спортзала, мы проезжаем мимо школы. При виде закрытых ворот и, в отдалении, дверей учебных корпусов, я ощущаю очень легкий укол грусти.

Физрук ладонью отбивает ритм по рулю. Мне вдруг становится жарко. Я опускаю стекло, и теперь мои длинные волосы развеваются на ветру. Там, снаружи, прекрасная спокойная ночь. Сквозь гитарные аккорды «Killer Queen» я даже различаю тихое пение сверчков.

– Жарковато?

Месье Майе смотрит на меня. Улыбка, кажется, навсегда застыла у него на лице. Машина на полной скорости летит по улицам Вальми. В темноте за окном, словно бледные привидения, мелькают здания. Постепенно мы приближаемся к городским окраинам. Расстояние между домами становится все больше. Резко повернув направо, «фиат» выезжает на сумрачную, плохо заасфальтированную улицу. Машину качает, и я хватаюсь за дверную ручку, чтобы удержаться прямо. Елочка на зеркале заднего вида бешено крутится, будто бы охваченная паникой.

– Все нормально, не слишком укачало? – спрашивает физрук.

Я молчу. Смотрю на дорогу. Понимаю, что не знаю точно, где мы находимся. Наверное, в районе озера. Вокруг нас вторым слоем темноты, еще более мрачным, чем первый, встают высокие сосны. Месье Майе, должно быть, уловил беспокойство, которое все сильнее проявляется у меня на лице, и, повернувшись ко мне, спрашивает неестественно ободряющим голосом:

– Нам же сюда, верно? Нужно объехать озеро, и мы попадем в Бельрив?

Честно говоря, я понятия не имею, правильно ли мы едем. Я забыл, где живет Джессика Стейн. Все воспоминания о сегодняшнем дне подернуты туманом. Бельрив – бедный район Вальми-сюр-Лак, пользующийся дурной славой. Там вполне могла жить Джессика.

Но думая о доме Джессики, я вдруг понимаю, что меня ждет. Я снова вижу лицо моего «отчима», его бегающие глаза, выражение глухой злобы и скрытого желания. Нет! Мне туда нельзя!

Я поворачиваюсь к окну. Маленький «фиат» со страшной скоростью мчит меня через ночь прямо в волчье логово. Мне кажется, будто деревья, приблизившись, нагнулись над нами и даже пытаются схватить. Месье Майе по-прежнему подпевает, выстукивая ритм по рулю.

Я чувствую, как у меня на виске начинает пульсировать вспухшая вена. Прилившая к мозгу кровь выводит меня из оцепенения. Наступает внезапное осознание. У меня не осталось выбора. Мной овладевает паника.

Я просто обязан выбраться из этой ловушки.

23:31

– Как же жарко! Просто невыносимо. Даже вечером. Ты, наверное, все лето проведешь на озере с друзьями? Будешь купаться, загорать? Ах, молодость. Какое счастье…

В серьезном голосе физрука слышится тревога. Словно он чувствует притаившуюся в темноте угрозу. Левой рукой он держится за руль, а правой – за переключатель скоростей. Я молчу, не отвечая ни на один из его вопросов. Машину все так же подбрасывает на ухабах. Чем дальше, тем хуже дорожное покрытие. Фонари исчезли, мы уже совсем близко к озеру. Вокруг не осталось источников света, даже звезд. Высокие сосны, поглотив ночную мглу, окутывают нас собственной тьмой.

Вдруг машина снова подпрыгивает. От такой выбоины нас заносит в сторону.

– Вот черт! – резко затормозив, выругивается месье Майе.

Воспользовавшись моментом, я с силой дергаю ручку. Дверь сразу открывается, и салон машины наполняется свежим воздухом. Без лишних раздумий я подбираю подол платья и выпрыгиваю на обочину.

– Эй! – кричит мне водитель.

Я с глухим ударом падаю на каменистую землю. Посадка оказалась жесткой: ноют ноги, правая рука полностью изодрана. Но времени себя жалеть нет. «Фиат» останавливается в нескольких метрах от меня, разрывая темноту задними фарами, красными, словно глаза монстра. Скинув туфли, я со всех ног бросаюсь бежать в противоположную сторону. Слышу, как хлопает дверца, слышу яростный удивленный голос физрука, который снова кричит:

– Эй!

Но я уже скрылся под изогнутыми лапами высоких сосен. Ветки цепляют меня за платье, за руки, за ноги. Они царапают меня иголками. Мне даже кажется, будто я слышу, как они вздыхают. Наверное, это ветер… Верхушки сосен раскачивает легкий бриз. Я без колебаний бегу дальше. Вперед, вперед, вперед. Словно я любой ценой должен от чего-то спастись. Словно за мной по пятам гонится кровожадное чудовище.

Через несколько минут такой сумасшедшей гонки я падаю без сил. Я задыхаюсь, из разодранных голых ступней течет кровь. У меня болят руки, платье превратилось в лохмотья. Я прислоняюсь к дереву, чтобы отдышаться. Слышен только шорох ветра и пение сверчков. Месье Майе, должно быть, сдался.

Закрыв глаза, я тяжело вздыхаю. Неужели все закончилось? Неужели я спас Джессику?

Что-то мне подсказывает, что нет.

Когда я открываю глаза, то вижу перед собой большой зыбкий и беспокойный водоем.

Я знаю, где нахожусь.

Ровно в том месте, где найдут тело Джессики.

23:44

Вот и настал роковой момент. Несмотря на все мои старания. Подумать только: все было решено заранее. Судьба снова оказалась сильнее меня. Мир хотел, чтобы Джессика Стейн оказалась в этом самом месте в это самое время. Я никак не мог это предотвратить.

«Мы вольны делать что угодно», – сказал месье Жером. Ага, конечно!

У нас вообще нет никакой свободы. Мы обречены идти по проложенным за нас дорожкам.

Несколько минут я не могу пошевелиться от изнеможения и растерянности. Постепенно по мне укрепляется ужасное чувство, что все вообще бесполезно. Что смерть совсем близко, что она окружает меня и что я больше не могу бороться.

Отовсюду звучит вдвое усилившееся пение сверчков. У меня едва не лопаются барабанные перепонки, и гудит голова.

Плеск воды, наоборот, напоминает колыбельную. Я смотрю на часы. Уже совсем скоро. С трассы доносится оглушительный рев мотора. Может, это «фиат» физрука? Вдруг он поехал меня искать? Шум удаляется и наконец окончательно растворяется в темноте, пропитанной терпким ароматом леса.

До полуночи остается совсем немного, и теперь я точно знаю, что умру. Моей последней радостью, быть может, станет то, что я смогу увидеть лицо виновного. Меня захлестывает волной боли и тоски. Я не спас Джессику. Девушку, которой жизнь обещала так много всего. Королеву школу, которую настиг смертельный удар судьбы.

– Прости… – шепчу я почти против своей воли, словно Джессика может меня услышать. – Прости…

Когда я произношу эти слова, у меня по спине пробегают мурашки. Сзади что-то зашуршало. Я чувствую. Я знаю. Да, конечно, это может быть ветер, качающий ветки деревьев, или ночной хищник, выслеживающий добычу.

Но нет. Это что-то другое. Снова слышится тихий, как кошачье шипение, шорох и легкие шаги среди сосен. Никаких сомнений: мой убийца совсем близко.

У меня сжимаются кулаки, расправляются плечи, напрягаются мышцы. Я стою наготове, ловя каждый звук.

Вдруг прямо передо мной начинают качаться нижние ветки сосен. Я вижу ноги, затем корпус и наконец лицо.

Вот он, мой убийца, в холодном белом свете луны. Его лицо искажает легкая ухмылка. Злая, кровожадная ухмылка человека, который понимает, какое страшное преступление сейчас совершит. Он медленно подходит ко мне на удивление нерешительным шагом. Я смотрю на него, остолбенев от ужаса.

Вид у убийцы неуклюжий, как у робкого влюбленного, который хочет сделать первый шаг. Я его знаю. Прекрасно знаю – и Джессика тоже.

Вот он, мой убийца. Он остановился в метре от меня и почти может ко мне прикоснуться, но зачем-то открывает рот. Среди гама сверчков я различаю его тихий мелодичный голос:

– Ну, что нового под солнцем?

23:59

Я не успеваю понять, что происходит. Не успеваю поверить, что передо мной стоит безобидный бакалейщик месье Сильвестр. Я пытаюсь спастись, убежать. Но мои израненные ступни вязнут в песке. Месье Сильвестр ловит меня за руку. Впивается тонкими пальцами. У него очень крепкая хватка. Вырваться невозможно. Никогда бы не подумал, что месье Сильвестр настолько силен.

Я тщетно пробую отбиться. Чем сильнее я извиваюсь, тем глубже мои ноги утопают в песке. Чтобы вырваться, я царапаюсь, я бью месье Сильвестра, но ничего не помогает. С лица моего мучителя, освещенного бледной луной, не сходит жестокая ухмылка – так улыбаются люди, осознающие свое превосходство и вседозволенность.

– Ну, ну, успокойся, – произносит он таким тоном, словно пытается укротить дикую лошадь.

В его глазах сверкает глухая злоба. Месье Сильвестр… Мне не верится, что все это правда. И однако…

– Все будет хорошо, – шепчет месье Сильвестр слащавым и томным голосом. Положив вторую руку мне на шею, он начинает давить еще сильнее.

Месье Сильвестр наваливается на меня скользким от пота телом, и я чувствую, как в ритме дыхания вздымается и опускается его грудь. Он пыхтит, уткнувшись в мои волосы и, будто тисками, сжимая мне горло.

Он медленно прислоняется лицом к моей шее, чтобы немного передохнуть. Я не сдаюсь и, закрыв глаза, продолжаю сопротивляться, издаю негромкий испуганный писк. Но все напрасно. Месье Сильвестр сильнее меня. Я чувствую, как изгибается и оседает тело Джессики. От внезапной опасности у нее напряжены все мышцы. Но ничего не помогает.

Отчаявшись, я пытаюсь отвлечься от происходящего. Мысленно перенестись подальше отсюда. Думать о чем-то другом. Не открывая глаз, я прокручиваю в голове некоторые моменты этой сумасшедшей недели. Переплетенные жизни, в которые меня забрасывало. Лицо семнадцатилетней мамы. Лицо Валентин. Ставший родным силуэт Белинды. Арески. Я поочередно призываю всех этих людей на помощь. Их образы кружат вокруг меня, словно прощаясь навсегда.

Я снова вижу коридоры спортзала. Ненависть, возникшую во взгляде Марка-Оливье Бобби Кастена, при одном только упоминании Джессики Стейн. Если бы он не напился тем вечером, то, возможно, смог бы предотвратить трагедию? Задает ли он себе этот вопрос хоть иногда? Преследует ли его призрак Джессики? Уверен, что да.

Я вспоминаю, сколько часов провел в зале, оттачивая комбинации ударов. Колотя по чертовому мешку, без конца повторяя одни и те же связки, отрабатывая блоки. Все это было зря? Неужели, оказавшись в чужом теле, я потерял способность постоять за себя? Пока все эти мысли проносятся у меня в голове, я чувствую, как убийца дышит мне на ухо. Я должен защищаться!

Одним резким движением я упираю плечо в месье Сильвестра. «Глаз тигра, Лео! Глаз тигра!» Не все в жизни зависит от силы; решительность тоже важна. Нужно уметь использовать преимущества противника. Мне удается высвободить левую руку и завести ее за бедро месье Сильвестра. Он слегка удивлен, но продолжает наваливаться на меня, как насекомое, которое обездвиживает жертву, прежде чем обмотать ее прозрачным коконом.

Внезапно месье Сильвестр отпускает мою правую руку, заламывает ее мне за спину и прижимает к себе. Свободной рукой он зажимает мне рот. Меня вот-вот стошнит. Его пальцы пахнут потом, кровью, землей. У него липкая, как у рыбы, кожа. Я мотаю головой, чтобы вырваться. Бесполезно. Его пальцы все сильнее впиваются мне в лицо. Я задыхаюсь. Боль становится почти невыносимой.

Я решаю рискнуть и, расслабив все мышцы, притворяюсь, что падаю в обморок. Месье Сильвестр довольно хмыкает. Затем я быстро хватаю его за бедро и, развернув плечи, высвобождаюсь. Кладу обе руку на затылок месье Сильвестру и со всей силы коленом ударяю его в живот.

Он явно ошеломлен, но я не даю ему времени прийти в себя и с размаху бью его в пах.

Скорчившись, месье Сильвестр начинает выть от боли.

Точным уверенным движением колена я заряжаю ему в нос, из которого начинает бить фонтан крови. Затем я наношу четкий прямой удар в челюсть.

Потеряв сознание, месье Сильвестр валится на землю.

– Ничего нового… под солнцем… до сегодняшнего дня, – говорю я прерывающимся голосом.

Потом подхожу к неподвижному телу и еще раз со всей силы бью его по яйцам.

– Но теперь все изменится.

Сделав несколько шагов назад, я смотрю на распластанного месье Сильвестра.

Получается, я смог изменить ход судьбы? Видимо, да. Обессилев, я падаю на песок. Хочется плакать, но я держусь. Мое разорванное платье усеяно кровавыми пятнами. Я провожу ладонью по растрепанным волосам. В голове у меня звучат аккорды песни «Eye of the Tiger».

Вдалеке, где-то за озером, среди глубокой ночной тишины воздух разрывают первые сирены.

Начинается новый мир.