Наутро я просыпаюсь от будильника на айфоне. На часах почти семь, и через полуоткрытое окно до меня доносится пение первых птиц. Мне требуется немного времени – пара секунд, – чтобы понять, где я нахожусь. И только обшарив край кровати и нащупав ладонью старый грязный носок, я убеждаюсь, что вернулся домой.
Открыв глаза, я вспоминаю обо всем. О вчерашнем вечере, который провел с мамой. И о позавчерашнем, когда мы забрались в дом к Даниэлю Маркюзо. Вскочив на ноги, я бросаюсь к письменному столу. Конверт на месте. Мы с Арески условились изучить его содержимое в обед. Решили встретиться в половину первого у школьного архива.
Раз я до сих пор жив, значит, папа смог уговорить маму пойти с ним на праздник. Эта мысль наполняет меня радостью.
Я открываю конверт и достаю первую фотографию. Вдруг в ней кроется ответ?
Снимок сделан на импровизированном танцполе в школьном спортзале, прямо под большими часами. Стрелки показывают двадцать два девятнадцать. Кругом обнявшиеся парочки. Кто-то вертит головой, а кто-то будто бы растворился в партнере. И над всеми дамокловым мечом висит большой диско-шар. Я пытаюсь рассмотреть в толпе родителей, но безуспешно.
Кое-какие знакомые лица я все же нахожу. Вот на танцполе Джессика Стейн и Марк-Оливье Кастен. Чуть в стороне, у столов с угощением, виднеются Тони и Виктуар. На ней красивое светлое платье, на нем – безупречный смокинг и строго параллельная полу черная бабочка. В противоположном углу кадра Этьен Перно танцует с Капюсин Шошуан. В этот момент, в двадцать два девятнадцать, все будто бы так, как должно быть.
Левой рукой я вытаскиваю вторую фотографию. Теперь на часах двадцать три двадцать три. В спортзале почти ничего не изменилось. Снимок сделан немного с другого ракурса, но на нем по-прежнему танцующие в обнимку пары. На девушках элегантные платья. Многие пришли с голыми плечами и одаривают окружающих уверенными улыбками.
В углу фотографии я замечаю лицо Тони. Он очень напряжен. Волосы слегка взлохмачены, бабочка смята – не то что на первой фотографии. Может, в спортзале слишком жарко? На это указывают блестящие лбы некоторых учеников. Или что-то случилось? Что-то произошло в промежуток с двадцати двух девятнадцати до двадцати трех двадцати трех?
Вверху второго снимка виден чей-то силуэт. По осанке, росту и темной как ночь шевелюре я сразу же узнаю Марка-Оливье Кастена.
А Джессика Стейн исчезла.
Я встречаюсь с Арески у школьных ворот. Около восьми он прислал сообщение: «Сегодня за мной не заходи. Буду ждать у входа».
«Уверен?» – ответил я.
«Да. До скорого, Человек-паук».
Читая эти слова и вспоминая наше ночное приключение, я не могу не улыбнуться. Мне приходилось крепко цепляться за этот чертов водосток.
Арески награждает меня ослепительной улыбкой. Он разговаривает с девушкой, которая стоит у его кресла ко мне спиной. Конечно, я ее тут же узнаю: это Валентин. Судя по тому, как она смеется и размахивает руками, разрыв с Джереми Клакаром оказался не слишком болезненным.
Медленно приблизившись, я молча ударяю кулаком о кулак Арески и быстро чмокаю Валентин в щеку.
– Tutto va bene?[21]
«Мне кажется, или я ни с того ни с сего заговорил по-итальянски?» Я действую на автопилоте. Валентин улыбается, глядя на меня, и отвечает, что все в порядке. Арески кивает.
Когда звонит первый звонок, мы все вместе проходим через ворота. Я молчу, но, пока мы идем через двор к главному зданию, чувствую на себе взгляд Валентин. Кажется, она отошла после вчерашних криков «Отвали!» через стенку туалета.
В защиту Валентин должен признать, что, возможно, выбрал не лучшее место для разговора…
В любом случае злобы в ее глазах сегодня нет. Максимум некоторая апатия и, вероятно, намек на меланхолию.
Мы прощаемся на первом этаже: Валентин идет на биологию, а мы с Арески в спортзал. Мы почти ничего не говорим друг другу, кроме «пока» и «увидимся», но сегодня эти простейшие слова донельзя нагружены смыслом.
Как крохотные, но очень плотные тучки, которые приносят неистовый грозовой дождь.
Отсидев утренние уроки, я, как мы и договаривались, встречаюсь с Арески у дверей архива. Тот с куском хлеба во рту медленно подъезжает ко мне. Он поворачивает колеса кресла то вправо, то влево, словно неспешно прогуливается.
Окинув Арески насмешливым взглядом, я открываю дверь архива и пропускаю друга первым.
– После вас, мой дорогой.
– Благодарю, милейший.
Мы устраиваемся за одним из дальних столов у панорамного окна, и я осторожным движением достаю из сумки конверт.
– Ага! – восклицает Арески голосом полицейского из телесериала. – Краденое!
– Тс-с-с-с, черт, заткнись! С ума сошел, что ли?
Я достаю фотографии и раскладываю их на столе в большой прямоугольник. Снимков оказывается ровно двадцать пять. Рассмотрев их один за другим, я объясняю:
– Почти на каждой фотографии видны часы и время на них. Нам остается только расставить снимки в хронологическом порядке и посмотреть, не происходит ли что-нибудь странное. И если происходит, то во сколько.
Арески пронзительно смотрит на меня. Из-за очков в толстой оправе он похож на шпиона из бывшей Восточной Германии.
– Как бы то ни было, – заключаю я, – кое о чем нельзя забывать.
– О чем же?
– Скорее всего, эти снимки – последний след, оставленный Джессикой Стейн.
Арески с трудом сдерживает восторженный трепет. Я вижу, как у него подрагивают плечи, а на лице появляется мимолетная улыбка.
Я тянусь за первой фотографией и разглядываю застывшие на бумаге стрелки часов. 22:43.
Вторая фотография. 20:56.
Третья. 23:38.
Я раскладываю три снимка в хронологическом порядке. Затем поднимаю глаза на Арески. Он все понял и тоже взялся за работу. Перед нами двадцать пять черно-белых прямоугольников, напоминающих окошки.
– Почти как рождественский адвент-календарь, – улыбается Арески, складывая очередную фотографию рядом с предыдущей.
– Ну… скорее его мрачная версия.
– Да, в случае с Джессикой Стейн о рождении речи не идет, – поправляется Арески.
И с громким квохчущим смехом он валится на стол.
Спустя примерно час сортировки, сопоставления и тщательного наблюдения мы с Арески приходим к следующим выводам.
21:12. Джессика Стейн и Марк-Оливье Кастен приходят на праздник. Тони с Виктуар, как и Этьен с Капюсин, уже на месте. Они встречают друзей широкими улыбками. На Джессике длинное светлое платье с множеством оборок и рюшей. В кадр также попал какой-то подозрительный мужчина, который держится немного в стороне. Я узнаю школьного учителя физкультуры месье Майе. Познакомился с ним, когда проснулся в теле Капюсин Шошуан. Как я ни искал, родителей на фотографии так и не нашел.
21:33. Первый залп конфетти. На снимке у всех веселые лица, за одним исключением: Тони, стоящий в углу, чем-то явно раздражен. Что прямо сейчас творится у него в голове?
21:56. Первый медляк. На танцполе собираются парочки. Джессика нежно обнимает Марка-Оливье. У него на лице выражение безудержной радости. Физрук по-прежнему в кадре. Наверное, его назначили следить за порядком на празднике. Такое чувство, что почти за час он не сдвинулся ни на сантиметр. Мамы с папой все еще не видно. Где же они?
22:22. Марка-Оливье Кастена в кадре нет. Джессика стоит в углу спортзала. Она с кем-то разговаривает, но со спины не понять, с кем именно.
22:25. Марк-Оливье Кастен возвращается. Чем он занимался все эти три минуты? Усталый месье Майе стоит, скрестив руки, на том же месте и в той же позе, что на предыдущих фотографиях.
22:48. Этьен и Тони одни, без своих дам, разговаривают, стоя у края танцпола. Беседа ведется оживленная: Тони – как мне кажется, злобно – тычет в Этьена пальцем. Физрук с прежнего места исчез. Должно быть, выбрал новый наблюдательный пункт.
22:55. Очередной залп конфетти. Мимо объектива проносится бегущий силуэт. Он вне фокуса, размытый, но мне кажется, что это Капюсин Шошуан. В пользу этой гипотезы говорит тот факт, что Этьен Перно одиноко стоит в дальнему углу спортзала. Неужели от него сбегает дама?
23:05. Больше никаких следов присутствия Капюсин Шошуан.
23:10. Появляется Тони с взъерошенными волосами и смятой бабочкой. Рядом с ним – растерянная Виктуар. Этьена не видно. Джессика берет напиток на столике с угощениями. Это последний раз, когда она попала в кадр.
23:23. Марк-Оливье со спины.
23:40. Вернулся Этьен. Он снова жарко обсуждает что-то с Тони. Такое ощущение, что Марк-Оливье расхаживает по спортзалу из угла в угол, как будто ищет что-то или кого-то. Суровый взгляд, недоумевающий вид.
23:45. Последний снимок серии. Напряженные усталые лица. Праздник подходит к концу.
Проведя такой хронологический анализ, я вырываю из тетрадки по математике листок и провожу длинную вертикальную черту, чтобы получилось две колонки. В первой выписываю имена тех, кто во время праздника не выходил из спортзала и, следовательно, не может подозреваться в убийстве Джессики:
– Марк-Оливье Кастен;
– Виктуар Деласаль;
– Тони.
К этим трем именам я, конечно, добавляю имя Даниэля Маркюзо: он фотографировал, а значит, не попадает под подозрение. Но нам с Арески он наврал, что не присутствовал на празднике из-за болезни. Что же он скрывает?
В правой колонке я выписываю имена тех, кто в течение вечера выходил из спортзала одновременно с Джессикой Стейн:
– Капюсин Шошуан;
– Этьен Перно;
– Месье Майе.
За одним из этих трех имен, возможно, прячется убийца. Теперь мне нужно узнать вот что: почему каждый из них без видимой причины отлучался с праздника? Что они делали за кадром?
Почему к концу праздника у Тони растрепалась прическа, в лице появилось напряжение, а во взгляде – электрические искры?
Почему Джессика Стейн бросила Марка-Оливье Кастена одного?
Наконец: почему на этих фотографиях нет ни одного из моих родителей?
– Ты мне когда-нибудь объяснишь, чем мы занимаемся? – осторожно спрашивает Арески, когда в архиве раздается звонок, возвещающий окончание обеденного перерыва, а я принимаюсь складывать фотографии в конверт, сохраняя хронологическую последовательность.
– Да-да, не волнуйся, – отвечаю я намеренно равнодушным тоном.
Быстро поднявшись, я берусь обеими руками за ручки кресла Арески. Я, конечно, понимаю, что скрываю от друга свой истинный замысел. Но знаю также, что он вряд ли поверит, расскажи я ему о том, что со мной происходит. Так что лучше продолжу вести себя уклончиво. В режиме под прикрытием.
Выйдя из архива и оказавшись в коридорах главного здания, мы проходим мимо афиши школьного праздника. Той самой с фотографией Джессики Стейн и хештегом #30ЛетНазад. У меня по телу сразу же пробегают мурашки. Этот взгляд, эта улыбка, это загадочное лицо…
В этот момент развеиваются мои последние сомнения. В мире есть только один человек, способный вырвать Джессику Стейн из лап смерти.
Это я.
Остаток дня проходит гладко, вяло и скучно. Последний урок – «философские размышления» месье Жерома с его извечными рваными фразами.
– Итак. Сегодня мы завершаем разговор. О свободе.
В классе его почти никто не слушает. Кевин в натянутой до упора кепке весь скрючился, словно решил скрутить под партой косячок или заснул. Анисса – как всегда на первой парте – что-то чиркает в тетради. Ученики, разбросанные по отведенному нам маленькому кабинету у столовой, сидят в самых немыслимых позах, которые много говорят об уровне концентрации: раскачиваются на задних ножках стула, растекаются по парте или увлеченно вырезают что-то концами ножниц на столешнице.
– В начале следующего года, – продолжает месье Жером. – Вам предстоит. Выбрать. Направление послешкольного образования.
Гробовое молчание.
– Вас это. Наводит. На какие-то мысли. Кевин?
Пристыженный Кевин резко выпрямляется.
– Э-э, – мямлит он, бросая вокруг быстрые взгляды, полные ужаса. – Это наводит меня на мысль, что… что… ну что нужно сделать правильный выбор.
Месье Жером сосредоточенно кивает, словно Кевин – кто-то вроде шамана, который открыл великую древнюю истину.
– Очень хорошо. Кевин.
Я почти уверен, что месье Жером сейчас зааплодирует и заключит Кевина в объятия. Но вместо этого он поворачивается в мою сторону и окидывает меня ироничным взглядом.
– Что-нибудь добавишь, Лео?
– Э-э… ну… наверное, нет…
Кевина мне, конечно, не переплюнуть. Я все-таки решаю уточнить:
– Сейчас мы вольны выбирать любой факультет и любое учебное заведение. Но как узнать, принесет ли этот выбор нам счастье через двадцать или тридцать лет? Стоит ли выбирать то, что нам подходит в данный момент? Или лучше поразмыслить и выбрать путь, который, возможно, привлекает нас чуть меньше, но зато, как нам кажется, позволит лучше жить в будущем?
Месье Жером, на мгновение впав в задумчивость, скрещивает руки и упирает подбородок в ямку между большим и указательным пальцем. Затем поднимает голову и с улыбкой смотрит на класс.
– Лео имеет в виду, – заговаривает он. – Что быть свободным. Значит быть способным. Отказаться от собственной свободы.
На это, конечно, никто не реагирует. Я и сам не уверен, что все понял. Разве я это имел в виду? Возможно. Но тогда это получилось как-то само собой.
– Месье, здесь очень жарко, – вздыхает Кевин.
Съежившись в своем углу, я наклоняюсь над партой и нацарапываю в тетради фразу без знаков препинания: «Быть свободным значит быть способным отказаться от собственной свободы».
– Да, жарко, – соглашается месье Жером. – Но ничего не поделаешь. Никто не может. Заставить вас быть свободными. Верно?
Звучит как тема для выпускного сочинения по философии: «Можно ли заставить человека быть свободным?»
– Нет, – произносит девушка с первого ряда. – Если человека заставляют, он перестает быть свободным.
– Да, отлично, Анисса.
Сделав пару шагов вдоль доски, месье Жером обводит учеников вопросительным взглядом.
– Свободными вас делает, – говорит он тихим голосом. – Способность выбирать. Свой жизненный путь. Как сказал Лео. Делать выбор. С учетом того. Что может сделать вас счастливее в будущем. Не правда ли?
В классе раздается одобрительный шепот.
– Таким образом. Образование. Обучение в школе. Развитие. Сделают вас свободными.
Все снова кивают головами.
– Однако, – продолжает месье Жером. – Вам приходится ходить на уроки. Вас заставляют. Получать образование. Таков закон. По-другому быть не может.
Помолчав пару секунд, он заключает спокойным и торжественным тоном:
– Разве нельзя. Сказать, что в каком-то смысле. Общество. Родители. Учителя. Принуждают вас. Быть свободными?
Когда я выхожу из школы, день еще в самом разгаре. Большинство учеников направляются к озеру. Я вижу, как они, разбившись на группки, спешат по тропинкам, ведущим к подлеску и взрослым соснам. Представляю, как, надев купальники, они дурачатся в спокойных глубоких водах.
Сам я поворачиваю в противоположную сторону. Мне нужно в спортзал, чтобы немного побоксировать. Разрядиться. Пройдя по широкой платановой аллее, я оказываюсь на бульваре Вильмен и на углу улицу Гийоме захожу в минимаркет месье Сильвестра.
– Здравствуй, Лео! – приветствует он меня теплым и тягучим голосом. – Ну, что нового под солнцем?
Из маленького приемника на углу прилавка играет песня Жан-Жака Гольдмана под названием «Pas toi». Ноты взлетают под потолок магазинчика и тут же тонут в шипении фритюра и гуле голосов. «Умоляю, объясни, почему страдаю я, а не ты».
– Под солнцем ничего нового. По крайней мере пока, – с полуулыбкой отвечаю я.
В глазах хохочущего месье Сильвестра загораются хитрые искорки. Его худое угловатое лицо качается вперед-назад, и я замечаю на плешивом черепе отблески света с улицы.
Расплатившись за бутылку энергетика и пачку жвачки, я иду в спортзал. Немного отстаю от графика, но не особо тороплюсь. Лучше еще немного наслажусь летним воздухом и ароматом цветов, первых плодов.
Почти целый час я колочу большой мешок в спортзале, выжимая из тела последние капли пота. После тренировки сил не остается совсем. В раздевалке я быстро принимаю душ, переодеваюсь и прохожу по коридору в сторону выхода.
Бобби стоит с отрешенным видом, навалившись всем весом на метлу и уперев подбородок в переплетенные пальцы. Увидев его таким, я чувствую болезненный укол жалости. Странный, почти призрачный силуэт с длинными тонкими кривоватыми ногами, над которыми нависает округлившийся от многолетних кутежей с пивом и не только живот. Как Марк-Оливье Кастен, уверенный в себе красавец, кумир подростков, которым восхищалась вся школа, докатился до такого?
Я медленно продвигаюсь вперед. С каждым шагом по скрипучему полу я все отчетливее вижу в вырезе халата дракона, вытатуированного на груди. Заметив меня, Бобби резко выпрямляется и как ни в чем не бывало принимается подметать. Движения его скованны, медленны. Небо и земля по сравнению с Марком-Оливье, которого я видел тридцатью годами раньше.
– Ничего себе, ты прямо допоздна работаешь… – произношу я, чтобы завязать разговор.
Бобби поднимает на меня взгляд – он явно удивлен, что я сам к нему обратился, – и что-то цедит сквозь зубы. От каждого поворота корпуса метла в руках Бобби с глухим свистом шкрябает по полу. Выждав пару секунд, я решаюсь спросить:
– Бобби… Это твое настоящее имя?
– А твое какое собачье дело?
– Да так… Просто хотел узнать. Ты сам по себе не очень похож на Бобби.
Он сверлит меня покрасневшими глазами. Вдруг перестает мести. Наступает тишина, и мне кажется, будто маленький синий дракон плывет по воздуху в тусклом свете мигающих неоновых ламп.
– Бобби. Так здесь меня называют.
Голос хриплый, подрагивающий. Эти слова Бобби произносит словно для того, чтобы самому успокоиться и за что-нибудь зацепиться. На мгновение его лицо заволакивает тень грусти. Такое чувство, что Бобби вот-вот расплачется. Я хотел бы оставить его в покое, но не могу удержаться. Мне нужно узнать.
– Давно ты здесь работаешь? – спрашиваю я тем же непринужденным тоном.
– Почти восемь лет. До этого работал на автосервисе. Но там все плохо кончилось. И я стал подхалтуривать там-сям.
Немного помолчав, он добавляет:
– А тебе зачем?
– Ой, да так, просто. Поболтать захотелось.
Окинув меня подозрительным взглядом, Бобби снова принимается водить метлой вправо-влево.
– А ты знал Джессику Стейн? – интересуюсь я, изо всех сил скрывая нарастающую внутри тревогу. – У нас в школе устраивают выставку, и…
– Нет.
Бобби грубо перебивает меня сухим тоном. Его глаза по-прежнему направлены в пол, но метла опять остановилась. Руки судорожно сжимают рукоятку. Я вижу, как у Бобби напрягаются мышцы и белеет кожа на суставах. Челюсти сводит легкими судорогами. Он покусывает губу и нахмуривает брови. Дракон, набитый у него на груди, бросает на меня огненный взгляд.
– Просто мне казалось, что вы с ней одного возраста, и на фотографиях…
Бобби вдруг выпрямляется и отшвыривает метлу. Рукоятка ударяется об пол с громким отрывистым звуком, который эхом отдается по всему коридору. Бобби быстро хватает меня за воротник футболки и прижимает к стене. Его взгляд сочится глухой неудержимой злобой. Не разжимая кулака, Бобби хрипло вздыхает, и из его горла вырывается почти рык, крик испуганного раненого зверя. Он впивается в меня сильными мощными руками. Наваливается всем телом.
– Чтоб я этого имени больше не слышал. Никогда. Понял?
Бобби произносит это леденящим голосом. Я медленно киваю, высвобождаясь из его хватки. Сверкнув налитыми кровью глазами, Бобби наклоняется за метлой.
Внезапно я понимаю.
Бобби что-то знает.
Секрет, который неизвестен больше никому.
И который он хранит уже тридцать лет.
Около восьми вечера я выхожу из спортзала и сворачиваю на улицу Мальзерб. За прилавком видеосалона меня встречает сияющая Белинда в костюме эльфа.
– Привет, Лео.
– Привет, Белинда. Все в порядке?
Кивнув, она взглядом провожает меня до подсобки, куда я ухожу, чтобы тоже надеть колпак с бубенчиками. Сержио повесил на стену видеосалона огромный рекламный плакат «Осталось всего сорок восемь часов, чтобы воспользоваться нашим уникальным рождественским предложением».
– Еще сорок восемь часов выглядеть как идиот, – ворчу я, проходя мимо.
Когда я выхожу из подсобки, многие посетители еле сдерживают улыбку. Стараясь не обращать внимания, я становлюсь за прилавок рядом с Белиндой, которая пробивает «Рассвет мертвецов» и «Живую мертвечину».
– Намечается вечер зомби-ужастиков! – натянуто усмехаюсь я.
Молча взглянув на меня, посетитель выходит из видеосалона под перезвон электрических колокольчиков. Я поворачиваюсь к Белинде. Ее большие глаза так и светятся радостью.
– Лучший фильм всех времен про зомби? – внезапно спрашивает она голосом ведущей телеигры.
Я задумываюсь на секунду.
– «Вторжение похитителей тел».
– Он не про зомби, а про пришельцев!
– Ну тогда… «Я – легенда».
– А этот про вампиров!
Так мы проболтали до самого закрытия.
– Проводить тебя? – предлагаю я Белинде, сменившей костюм эльфа на просторную рубашку и слегка потертые джинсы.
– Давай, – тихо произносит она, опуская металлическую штору.
На улицах Вальми-сюр-Лак еще тепло. Несколько метров мы проходим в полном молчании. Время от времени наши взгляды встречаются, и на лицах появляются улыбки.
– Знаешь, – говорю я наконец. – Я все думал о твоих рисунках. Они очень крутые.
Это я про тот блокнот с раскадровками. Немного смутившись, Белинда шепчет еле слышное «спасибо».
– Мне раньше никто не говорил, что у меня есть хоть какой-то талант, – добавляет она.
– Ты серьезно? Родители тебя не поддерживают?
– Пф-ф, скажешь тоже…
В ее голосе слышится горечь, глубокие и болезненные переживания. Я не задаю лишних вопросов. Думаю о маме, которая хотела стать писательницей, но в итоге так и не осмелилась уехать из Вальми.
– Без веры в себя, – говорю я Белинде, – ты никогда ничего не сделаешь.
– Откуда ты знаешь?
– Просто знаю. Этот город тебя сожрет. Останешься здесь и всю жизнь будешь гадать, как все могло сложиться, если бы ты не упустила свой шанс.
– Думаешь, это так просто?
– Да. Очень просто.
Я никак не могу понять, почему Белинда настолько сомневается в своих силах. Она умная, веселая, самобытная, творческая. Но что-то ее сдерживает. Если бы только она немного расслабилась! Если бы только тверже поверила в себя, то смогла бы сделать все что угодно. Впрочем, это, наверное, всех касается. Кто сказал, что надо хоронить мечты и отказываться от амбиций?
Белинда молча смотрит на меня, и ее взгляд мрачнеет. Мы идем дальше по улицам Вальми. С газонов то и дело доносится пение сверчков, а от озера до нас долетают крики лягушек и ночных птиц.
– Лео… – вздыхает Белинда, поправляя очки. – Хотела у тебя спросить…
Мне кажется, будто она произносит эти слова неохотно. Словно для этого ей требуется невероятная смелость. В ее голосе одновременно слышатся нежность, вкрадчивость и легкая дрожь.
– Ну… э-э… По поводу школьного праздника…
– Который завтра?
– Ты… Ты пойдешь?
Я думаю о Валентин. Обо всех усилиях, которые приложил, чтобы она пошла со мной. И я почти добился своего: Джереми Клакар выбыл из игры, и было бы глупо не попытать счастья.
– Не знаю, – отвечаю я Белинде.
– Просто… если хочешь… Я думала, что мы бы могли…
– Пойти вместе? – доканчиваю я ее фразу.
Бросив на меня робкий взгляд, Белинда кивает.
– Да. Ну… только если ты хочешь…
В эту минуту я не совсем понимаю, как быть. Задрав голову, я смотрю на огромный ночной небосвод. В детстве я думал, что звезды – это души умерших. Предков, праотцов. Что они сияют для нас далеким светом, но, несмотря на расстояние, продолжают шептать нам на ухо: «Смотри. Я здесь. Я всегда с тобой».
Теперь я в это не верю. И все-таки, шагая рядом с Белиндой, слушая ее дыхание и ощущая, как воздух между нами становится плотнее, я на секунду задумываюсь, где на небе Джессика Стейн. Какая из звезд, этих крошечных источников света, мерцает в темноте в ее честь?
– Да, почему бы и нет, – равнодушно отвечаю я.
Белинда, кажется, слегка расстроена. Может быть, из-за моего не слишком воодушевленного, чуть отстраненного тона. Не подавая виду, она откидывает со лба прядь волос. Потом смотрит на меня и натянуто улыбается.
– Отлично, – произносит она таким же безучастным голосом.
Словно произошедшее не имеет ни малейшего значения.
Пока мы бредем по улицам Вальми, освещенным сразу и фонарями, и звездами, я принимаюсь мечтать, будто мы уже очень далеко. Будто мы уехали из этого проклятого города. Будто мы взрослые со своей жизнью, работой, заботами. Будто мы живем в другом, большом, городе, где возможно все. Будто началась совершенно новая жизнь. Взамен той, что есть у нас сейчас.
– Ты когда-нибудь думала, какой будет жизнь через десять лет? – спрашиваю я у Белинды.
Она вздыхает.
– Постоянно.
– Ты будешь работать в сфере кино. Поселишься в каком-нибудь крутом месте, не то что Вальми. Многого добьешься и будешь жить так, как хочется. Будешь выпускать всякие странные фильмы. Артхаус, но с отвязными штуками внутри.
Усмехнувшись, Белинда кивает и говорит, что не против, если все сложится именно так.
– Все может сложиться ровно так, как этого хочешь ты, – произношу я вдруг посерьезневшим тоном.
Белинда пристально смотрит на меня. Улыбка стирается с ее лица, а взгляд за очками затуманивается.
– Через десять лет… – мечтательно повторяет она. – Остается не так уж и много времени…
Судя по тому, как подрагивает голос Белинды, она пытается скрыть волнение и беспокойство. Мне хочется обнять ее и сказать, что бояться нечего. Но вместо этого я только криво улыбаюсь ей и очень неуверенно мямлю:
– Знаешь, время не стоит воспринимать слишком всерьез…
Домой я прихожу совершенно без сил. Странно, но в гостиной никого. В кухне на дверце холодильника меня ждет записка, нацарапанная маминым почерком:
Лео, не волнуйся, мы в кино. Если ты голодный, в холодильнике есть еда.
Несколько секунд я неподвижно стою почти в состоянии шока. Родители в кино?! Такое я слышу впервые в жизни. Чепуха какая. Папа ненавидит выходить из дома. А мама слишком устает, чтобы куда-то идти после рабочего дня. Что за шутки такие? Неужели им есть чем заняться вдвоем в городе?
Терзаясь вопросами и сомнениями, я поднимаюсь к себе в комнату. Прокручиваю в голове прошедший день. Думаю о фотографиях Даниэля Маркюзо. Двадцать три десять – время, когда Джессика Стейн в последний раз появлялась в кадре. О Марке-Оливье Кастене, также известном как Бобби. Вспоминаю полный ненависти, обиды и грусти взгляд, которым он просверлил меня, когда я назвал имя его бывшей девушки.
Придавленный внезапной усталостью, я ложусь на кровать и закрываю глаза. Лица из прошлого мелькают на экране моих век, словно персонажи пантомимы. Кто из них ни при чем? Кто виноват? Я уже ничего не понимаю.
Возникает и образ Белинды. Я слышу ее тихий дрожащий голос, которым она пригласила меня на школьный праздник. Правильно ли я сделал, что согласился? Может быть. Наверное.
Как только эта мысль возникает у меня в голове, я чувствую, что в кармане джинсов вибрирует айфон. Сообщение от Валентин.
Читая его, я понимаю, что весь мир смыкается вокруг меня. Словно я снова попал в подобие временной бреши. «Черт… Когда же это закончится?» – думаю я, отбрасывая телефон на другой конец кровати. Я закрываю глаза, чтобы отвлечься, ни о чем не думать, погрузиться в пустоту и расслабиться.
Несколько секунд, пока телефон тоже не переходит в режим сна, на экране высвечивается сообщение:
Чао, мой Лео. Может, завтра вместе пойдем на праздник? Худшая идея всех времен или нет? 😉
Обнимаю!