Меня будят мягкие золотистые солнечные лучи. Я потягиваюсь и негромко зеваю. От простыней подо мной пахнет порошком и чистым бельем. На стене напротив – афиша фильма. Мужчина анфас с ружьем в руках в фантастической обстановке. Поверх картинки напечатано название: «Безумный Макс–2».

Я начинаю чувствовать себя в 1988 году как дома. На письменном столе у кровати я сразу узнаю культовые предметы того времени: кассетник, телефон с огромными кнопками, несколько разноцветных папок. А еще на краю стола лежит фотоаппарат типа Polaroid.

Мне тут же вспоминается мое вчерашнее ночное приключение. Стоило бы сказать «наше», потому что Арески, кажется, был настроен еще решительнее, чем я.

Я зашел за другом, и мы направились к дому Даниэля Маркюзо. Разрешив мне толкать кресло (в кои-то веки!), Арески стал засыпать меня вопросами: что это за человек? Почему мы собираемся ограбить его дом? Связано ли это со смертью Джессики Стейн?

Мне пришлось обстоятельно ответить на каждый вопрос. Да, это связано с Джессикой. И нет, мы не собираемся ограбить дом.

– Представь, что мы путешествуем во времени, – предложил я сомневающемуся Арески.

Когда мы подошли к дому Даниэля, на улице уже совсем стемнело. Ночь окутала Вальми легкой вуалью, усеянной бриллиантами. Мне показалось, что звезды на небе светят чуть ярче, чем обычно.

Первым делом я отвез Арески в небольшой темный закуток между крыльцом и окном второго этажа, через которое рассчитывал пробраться в дом. Так Арески мог стоять на шухере, оставаясь незамеченным.

– Если заметишь что-то подозрительное, – объяснил я ему, – дай знать.

– А, да? – отозвался Арески своим фирменным ироничным тоном. – А как? Лучше мяукнуть или крикнуть птицей? У меня отлично выходит совиное уханье.

Я раздраженно помолчал несколько секунд.

– Нет, – ответил я, не поддаваясь на провокации. – Просто дай мне знать.

С этими словами я, задрав голову, стал рассматривать манящее окно второго этажа. Окно подростковой комнаты Даниэля Маркюзо. Чтобы до нее добраться, нужно будет всего лишь заползти по водостоку. Я такое видел в тысяче фильмов, да и сам стал мастером в спускании по трубам. Но когда пришлось взяться за дело, должен признаться, вся моя уверенность пропала.

Арески, вжавший голову в плечи, повернулся ко мне и бросил на меня пронзительный взгляд из полумрака.

– Что, струсил?

Я ответил, что ничего подобного, и твердо обхватил трубу. К счастью, она оказалась старой, железной, а не как теперь делают – из пластика. Труба была крепко привинчена к стене кронштейнами, так что я без особого труда поймал равновесие и, упираясь ногами в фасад дома, дополз до второго этажа.

Непроизвольно взглянув вниз, я увидел, что Арески с глуповатой улыбкой машет мне рукой.

– На улицу смотри, кретин! Не на меня!

Высота была небольшая – три или четыре метра, – но у меня слегка закружилась голова. «Не время сдаваться», – подумал я. Медленно, но уверенно я потянулся левой рукой к окну Даниэля Маркюзо, намертво схватившись за трубу правой. Ступни я надежно поставил на металлический кронштейн и даже в такой неудобной позе чувствовал себя вполне свободно.

Немного пошарив рукой, я нащупал оконный выступ. Цепляясь за трубу, я начал искать небольшую деревянную рейку, которая, по моим воспоминаниям из 1988-го, находилась справа. Я исследовал пальцами каждый сантиметр рамы, проверяя по нескольку раз. Вдруг – щелчок. Я немного надавил ладонью, рейка сдвинулась, и мне удалось подсунуть указательный палец под шпингалет подъемного окна. Так же наощупь я попытался поднять задвижку, чтобы открыть окно.

Наконец раздался еще один негромкий щелчок. Вытянув руку и толкая изо всех сил, я поднял скрипящую створку окна.

– Йес-с-с! – сказал я вполголоса, удостоверившись, что путь свободен.

Подтянувшись на руках, я вошел в комнату Даниэля Маркюзо. Можно начинать поиски.

* * *

1988 год. Я ненадолго залюбовался фотоаппаратом, но теперь решаю вылезти из-под одеяла с успокаивающим запахом чистого белья. Усевшись на край кровати, я понимаю, что сегодня я снова парень. На мне семейные трусы и футболка с надписью «Star Wars» и Чубаккой. Класс.

Странно, но это место мне что-то напоминает. Как будто я здесь уже бывал. Я перебираю в голове все комнаты, в которых просыпался на этой неделе, – не то. Я медленно подхожу к письменному столу, на котором лежит номер «Науки и жизни». На обложке – снимок какой-то галактики, огромного скопления звезд, и заголовок: «Существуют ли параллельные вселенные?» Беру журнал и просматриваю содержимое.

Параллельные вселенные..? Несколько недель назад эта мысль показалась бы мне смешной. Теперь же мне кажется, что пространство и время устроены намного сложнее, чем мы думаем. Есть ли коридоры, проходы, соединяющие разные временные пласты? Может, я нахожусь в одной из «параллельных вселенных»? Если да, как я сюда попал? Случайно? Меня для этого выбрали? Но кто? И почему меня?

Если начать задавать все эти вопросы, то им не будет конца. Лучше уж не слишком углубляться и принять происходящее. Сейчас я придерживаюсь такой философии. Аккуратно откладываю журнал и решаю, что возьму его почитать в школьном архиве. Потом, когда все закончится. И когда я вернусь в свою старую добрую вселенную. В 2018-м.

Не издавая ни звука, я продолжаю тщательно обследовать комнату. У музыкального центра горкой сложены несколько дисков. «Ainsi soit je…» Милен Фармер. «Entre gris clair et gris foncé» Жан-Жака Гольдмана. Саундтрек Эрика Серра к «Подземке». Никаких сомнений: здесь живет истинный меломан! На небольшой этажерке передо мной – десяток книг в мягких блестящих обложках. В основном научная фантастика. «Врата Анубиса» Тима Пауэрса. «Книга крови» Клайва Баркера. «Нейромант» Уильяма Гибсона.

Вот я и оказался в комнате гика. Провожу рукой по густым, кудрявым, взлохмаченным волосам. Направляюсь к зеркалу, висящему у двери, но по пути спотыкаюсь о предмет, который сразу же узнаю. Это видеокассета, старенькая VHS. На коробке фотография Сталлоне, который, сжав челюсти, напряг рельефные мышцы. Подзаголовок я знаю наизусть. «Глаз тигра».

Черт, это же «Рокки–3»…

* * *

– Лео! Эй, Лео! Все в порядке, ты там?

Это был голос – совсем не тихий – Арески.

– Тс-с-с-с! – шикнул я, высунувшись из окна и приложив палец к губам.

Затем я поднял большой палец в знак того, что все хорошо.

И правда, все было ровно так, как я себе представлял. Комната Даниэля Маркюзо не изменилась с тех пор, как я побывал здесь в 1988 году. Все осталось на прежних местах: кровать, стол, пожелтевшие теперь фотографии The Cure на стене.

На секунду я замер, словно меня парализовало. Было во всем этом что-то странное. Такое чувство, что последний раз Даниэль Маркюзо заходил сюда подростком.

В воздухе стоял затхлый запах. Я включил настольную лампу и осмотрелся. «То, что случилось со мной на этой неделе… – подумал я, присаживаясь на кровать. – Это настоящее сумасшествие».

Потом я вспомнил, зачем пришел: смерть Джессики Стейн, секретные снимки, разгадка тайны. Я резко поднялся и, по-кошачьи припав к полу, стал шарить рукой между матрасом и кроватной сеткой.

Пусто.

С улицы послышались негромкие совиные крики Арески. Кого-то увидел или изображает чертову ночную птицу, чтобы развлечься? В этом главная проблема Арески: никогда не угадаешь, насколько он серьезен. Но мне было плевать. Времени подходить к окну, чтобы проверить, все ли в порядке, не оставалось. Точно не теперь, когда я так близок к цели.

Еще немного порывшись под матрасом, я нащупал пальцами металлическую коробочку.

* * *

Осторожно положив кассету «Рокки–3» на стол, словно это магический предмет, наделенный неизвестной силой, я продолжаю исследовать комнату. Да, это место точно мне знакомо. Знаю, это невозможно. Но все же… Неужели я правда здесь бывал?!

Я медленно подхожу к небольшому зеркалу, висящему на стене под открыткой с надписью «Привет из Бретани!».

Я не сразу смотрю на отражение. Что-то меня сдерживает. Я снова вдыхаю запах, стоящий в комнате. Запах чистого белья и упорядоченной жизни. У кровати кучкой свалена одежда – видимо, вчерашняя. Мне хорошо в этой комнате. Она чем-то напоминает мою. Здесь царит бардак идеальной степени.

Из-за полуоткрытой шторы мелкой золотистой сеточкой пробивается солнечный свет. Мне, наверное, уже пора выходить в школу.

Собравшись взглянуть на себя в зеркало, я чувствую, как внутри меня все начинает трястись. Как будто я внезапно что-то осознал, разоблачил, обнаружил.

– Ну конечно! – громко произношу я, сам того не замечая.

Я знаю, где нахожусь. Мне знакомы эти стены. До мельчайших подробностей. Точнее… Я изучу их до мельчайших подробностей через тридцать лет. К тому моменту они наверняка изменятся. На них поклеят новые обои, в комнате переставят мебель, заново побелят потолок. Но это все те же стены. Несколько секунд я неподвижно стою с каменным лицом. Только глаза поворачиваются то вправо, то влево будто бы в поисках объяснения происходящему. Слева от меня, прямо на полу стоит приставка Nintendo, из которой выглядывает картридж «Legend of Zelda».

Я все-таки нехотя поворачиваюсь к зеркалу. Медленно приближаюсь к нему. На меня уставилось недоуменное прыщавое лицо. Изящное, довольно милое, несмотря на следы от акне. Молодое. Даже юное…

Лео, я твой отец…

* * *

Пулей вылетев из дома, я понимаю, что мне требуется еще несколько минут, чтобы принять, что я оказался в жизни отца. «Черт, все что угодно, только не это!» – в панике думаю я. Знать, каким был отец в моем возрасте, мне хочется в последнюю очередь. Нас с ним и так мало что связывает… Вот это настоящий хардкор.

Я иду по городским тротуарам, пытаясь не привлекать внимания, и убеждаю себя, что это, возможно, мой шанс. Вдруг еще не поздно завоевать мамино сердце и отбить ее у красавчика Эммануэля Леблана? Черт, это тоже хардкор: флиртовать с собственной матерью, чтобы та согласилась пойти со мной на школьный праздник.

Вспоминаю, что отец сказал вчера. Они ходили в кино. На фильм про танцоров.

Может, с этого и стоит начать…

По пути я встречаю нескольких парней в мешковатых спортивках, в банданах, с толстыми цепями на шеях или в куртках с леопардовым принтом. Прически у них просто невообразимые: грандиозная химическая завивка или стрижка маллет. Ах, восьмидесятые…

Оказавшись в лицее, я сразу же понимаю, как устроен двор. Он стал для меня родной вселенной. В дальнем углу – Джессика Стейн в окружении таких же крутых девчонок. Капюсин Шошуан и Виктуар Деласаль в джинсовках и черных легинсах над чем-то хихикают. Чуть в стороне, буквально в нескольких метрах, – мужская версия этой компании: банда Марка-Оливье Кастена. Бунтари.

Все трое – сам Марко, Тони и Этьен – вальяжно прислонились к стене, согнув одно колено, и курят сигарету за сигаретой, с презрением разглядывая окружающих. Время от времени Тони украдкой посматривает на Этьена. Его глаза полны злобы и обиды, желания и тоски.

В противоположном конце двора территория гиков и лузеров. В 1988 году очкастых фанатов информатики еще ни во что не ставят. Мне хочется подойти к ним, похлопать по плечу и сказать: «Не бойтесь, ваше время придет». Рядом я замечаю одинокого Даниэля Маркюзо. Он выглядит потерянным, погруженным в свои чувства. В руках у него неизменный фотоаппарат.

Чуть ближе к школе, прямо у пока что закрытых дверей столовой стоит Элиз Броссолетт, которая наблюдает за Даниэлем и, кажется, не решается к нему подойти. Тот опускает глаза, видимо, притворяясь, что ничего не заметил. Эту парочку ждет длинный путь…

Так же в стороне, у уличной спортивной площадки, собралась группа спортсменов. Их немного – три-четыре человека, – все в футболках или баскетбольных майках. Узнаю в этой компании безупречное лицо Эммануэля Леблана. Он стоит, заложив руки за голову, и поворачивает таз вправо-влево, словно разминается.

Каждая из этих групп ненавидит другую. Бунтари ненавидят спортсменов, которые презирают гиков. Таков закон природы. Непреложный и вечный, как закон саванны или что-то в этом роде. Нельзя заставить льва и обезьяну дружить. Вот так.

Хоть я не до конца понимаю, каким зверем выпало стать мне.

В центре двора, между этими полюсами, толпится большинство учеников: те, у кого нет отличительных признаков, те, кто не считаются ни крутыми, ни неудачниками, те, кто смешиваются с толпой в надежде остаться незамеченными, те, кто живут день за днем, не поднимая лишнего шума. Они все одеты по моде 1988 года, и прически у них соответствующие. У некоторых на руках фенечки. Эти же ребята носят значки «Не лезь к моему корешу» и «Мы – это мир». И футболки с Робокопом. Вот она – безликая масса тех, кто терпеливо ждут, чтобы все это просто закончилось.

В этой толпе я и скрываюсь – не хочу обращать на себя внимание – и вдруг замечаю знакомое лицо: правильное, утонченное, нежное.

Мама о чем-то болтает с подружкой. Обе девушки прислонились к стене у окна и, кажется, очень увлечены беседой.

Все-таки очень необычно видеть маму такой. Здесь, в мире, где меня, Лео, еще не существует. Мама ведет себя расковано, время от времени она усмехается, заправляя длинные волосы за ухо. Я робким шагом приближаюсь к ней, не говоря ни слова, оставаясь незаметным.

В это мгновение мир вокруг меня завихряется водоворотом движений и цветов. Все лица учеников сливаются в один бесконечный поток. Я больше ничего не вижу. Словно от мамы меня отделяют не несколько метров, а целый пространственно-временной барьер.

Есть только она.

И я.

И судьба.

* * *

Вытащив металлическую коробочку из-под матраса Даниэля Маркюзо, я сел кровать проверять содержимое. Небольшая настольная лампа по-прежнему освещала комнату тусклым светом. Пахло там как-то странно: смесью пороха и пыли. Было неясно: то ли все взорвется с секунды на секунду, то ли простоит неподвижно еще целую вечность.

«Это все мое воображение», – подумал я, поднимая металлическую крышку. Я держал в руках ту самую коробочку из-под бретонского печенья, которую и представлял. Даже этикетка «Фотографии» осталась прежней.

Внутри множество черно-белых снимков. Я мгновенно понимаю, где они были сделаны: в школе, у озера, на улицах Вальми в 1988 году. Пролистываю фотографии: подростки группами и поодиночке. Кто-то сфотографирован со спины, видимо, тайком. Кто-то занимается спортом, играет в теннис или футбол. Именно такие фотографии я видел в школьном альбоме. Нашелся и целый раздел, посвященный Джессике Стейн. Я назвал эти снимки «фотографиями извращенца» Даниэля Маркюзо. На кадрах, сделанных явно исподтишка, жертва представала в самой разной обстановке: на улице, в школе, тенью в окне своей комнаты…

Под первой стопкой я нашел еще несколько фотографий в небольшом конверте. Я сразу понял: это то, что мне нужно. Открыв конверт, я достал первый снимок. Очертания деревьев, свет и тень. Сосновый бор у озера. А посередине долговязые силуэты Тони и Этьена.

Я листал фотографии, пока не дошел до снимков со школьного праздника. «Я болел», – сказал Даниэль. Болел он, ага, конечно!

Всего я насчитал около десяти фотографий, сделанных в спортивном зале, который по такому случаю преобразили в большой танцпол. Ученики в вечерних нарядах, платья и блестки. Я тут же нахожу Джессику. Сияющую, улыбающуюся, неимоверно радостную и красивую.

На снимке она танцует в отсветах диско-шара, прижавшись к Марку-Оливье Кастену. На больших часах в спортзале двадцать один сорок три.

Сложив все фотографии обратно в конверт, я спрятал их под футболку. Вернулся к окну и негромко свистнул Арески:

– Пс-с! Эй, я спускаюсь!

– Хорошо…

Я увидел, как Арески разворачивает кресло, чтобы видеть фасад дома. Лицо его приняло внимательное и обеспокоенное выражение. Съезжая по водосточной трубе, я животом чувствовал фотографии Даниэля Маркюзо. Чувствовал, как бумажный конверт трется о кожу.

И обжигает.

* * *

– И-Изабель?

Возвращаемся на школьный двор. Меня толкает проходящий мимо парень. На нем футболка с Майклом Джексоном и надписью «Thriller».

Мама со спокойным видом поворачивается ко мне. Я, словно в замедленной съемке, вижу, как ее волосы на мгновение подлетают над плечами. Она переводит взгляд больших глаз с подруги на меня. Она юна. Очень юна. До этой безумнейшей недели я и не думал, что маме когда-то могло быть семнадцать лет.

Только сегодня она не моя мама.

– Лоран, – произносит она с улыбкой, которую наполовину скрывает воротник блузки.

Стараясь держаться самым естественным образом, я подхожу к маме и целую ее в щеку.

– Э-э… п-привет, – удивленно лепечет она.

Я улавливаю в ее интонации легкое смущение. Надо признать, что прямо сейчас у меня есть явное преимущество перед мамой: я знаю ее наизусть. Могу расшифровать малейшее движение лица. Она, наверное, ругает себя за то, что пригласила на праздник Эммануэля Леблана, и теперь не понимает, как себя вести с моим отцом.

– Ты подумала? Ну, по поводу праздника..?

В это мгновение мамин взгляд мрачнеет, она начинает часто моргать и, я уверен, вот-вот зальется краской.

– Да… э-э… Нет… В общем, не знаю.

Я смотрю ей в глаза. Очень пристально. Молча. Затем решаю рискнуть:

– Эммануэль сказал, что ты пойдешь с ним.

Она не отвечает и, наклонив голову, принимается тереть висок.

Я подхожу еще ближе и твердо произношу:

– Поступай так, как хочется. Помнишь ту песню Этьена Дао? Там поется: «Перемениться может все, сегодня первый день, когда ты жив еще»?

– Э-э… Нет… Не знала, что тебе нравится Этьен Дао…

Я говорю, что просто обожаю этого певца и начинаю напевать упомянутую песню. Мама смотрит на меня несколько озадаченно. Явно не узнает мотив. Наверное, в 1988 этот трек еще не вышел. Ну и ладно. Я продолжаю мурлыкать:

– Ты можешь быть проще, сегодня первый день, когда ты жив еще…

– Звучит классно, – торопливо говорит мама, словно хочется, чтобы все это поскорее закончилось.

Потом сообщает, что ей пора – контрольная по математике.

– Формулы сокращенного умножения – просто ужас какой-то, – добавляет она. – Может, встретимся в шесть после уроков?

Не дожидаясь ответа, мама направляется к главному зданию. Звенит звонок. Я на секунду впадаю в ступор.

– В шесть? – спрашиваю я.

Она резко поворачивает ко мне сияющее улыбающееся лицо.

– Да. Проводишь меня до работы? А я тебя угощу!

– Хорошо, договорились, – наконец отвечаю я. – В шесть у ворот!

Мама машет мне рукой, как бы говоря: «До скорого».

Впервые в жизни я радуюсь, что мама будет ждать меня у выхода из школы.

* * *

Спустившись по водосточной трубе на доме Даниэля Маркюзо, я подошел к Арески. Он с большим трудом сдерживал восторг.

– Ну? Что?

– Подожди, я тебе все покажу. Но сначала нужно отсюда свалить.

Я взялся за ручки кресла, и пошли вверх по Озерному проезду. Сзади до нас долетало пение лягушек. Словно только они нас и видели. Два скрюченных силуэта в темноте, которые уносят с собой скудную добычу: стопку фотографий и, возможно, ключ к тайне тридцатилетней давности.

– Ну? – снова спросил Арески, как только мы вышли на освещенные центральные улицы Вальми.

Ему не терпелось узнать. Я мог его понять. Мне тоже.

Я достал из-под футболки конверт и аккуратно его открыл. На долю секунды мне показалось, что Арески затаил дыхание.

– Саспенс… – иронично произнес я, пролистывая фотографии, на которые мы с Арески смотрели широко открытыми глазами.

Что и говорить, у нас в руках оказался уникальный исторический документ. Школьный праздник 1988 года, сфотографированный почти поминутно. По времени на больших часах в спортзале мы могли восстановить хронологию событий. На каждом следующем кадре стрелки, отсчитывая минуты, продвигались вперед.

Я почувствовал, что мои губы растягиваются в улыбке. Убрав фотографии в конверт, я повернулся к Арески. Он не улыбался. Наоборот: выглядел скорее встревоженным.

– Встретимся завтра, – сказал я. – Надо во всем разобраться. Тщательно рассмотреть каждый снимок. Разгадка точно где-то рядом.

– Разгадка? – неуверенно повторил Арески. – Какая разгадка?

– Ну же, Арески… Разгадка убийства Джессики Стейн!

* * *

Когда раздается звонок, возвещающий конец учебного дня, я бегу к выходу из лицея. Мне страшно, что мама забыла о встрече. Но выскочив на улицу, я сразу же замечаю ее в толпе – она тоже спешит к школьным воротам. При каждом шаге ее волосы подпрыгивают, открывая точеный профиль светлого лица.

До сих пор я не обращал на это внимания – ну, почти не обращал, – но у меня очень даже красивая мама. Заметив меня, она улыбается и приветливо машет рукой. Она явно мне рада. Или, точнее, рада моему отцу.

И от этого у меня разрывается сердце, ведь я знаю, что им обоим уготовила жизнь.

– Как контрольная? – спрашиваю я.

– Ой, давай не будем об этом!

Всплеснув руками, она смотрит на меня усталыми, но веселыми глазами.

– Ладно, хорошо, – мягко говорю я, пытаясь скрыть смущение. – Ну что, идем?

– Да, вперед! – беззаботно отвечает она.

Пройдя несколько метров, мы сворачиваем на углу улицы Мильдьё и выходим на широкую платановую аллею, над которой висит солнце.

– Не знал, что ты работаешь, – говорю я, чтобы поддержать разговор.

Мама никогда об этом не рассказывала. Я смотрю на нее, пока она объясняет, что устроилась туда в начале года, чтобы заработать немного карманных денег. Она – официантка в кафе на бульваре Вильмен, неподалеку от кинотеатра.

– Самое крутое, – рассказывает мама, – что мы сотрудничаем с кинотеатром. И мне часто достаются бесплатные билеты. В прошлом месяце я посмотрела «Голубую бездну». Мне очень понравилось. Потом еще два раза сходила на этот фильм. Ты любишь кино?

Я рассеянно отвечаю, что люблю. Слишком засмотрелся на здания и витрины вокруг. Рассматриваю выставленные в окнах магазинов модные предметы: нашивки, значки с фотографиями певцов или сцен из фильмов, бумбоксы, видеомагнитофоны, терминалы Minitel[20]. И конечно, бесконечные шмотки кислотных цветов, банданы, лайкровые штаны цвета электрик, натянутые на манекены. Странное зрелище. Такое чувство, будто я приземлился на незнакомой планете.

– Особенно старые фильмы вроде «Голубой бездны», – говорю я. – Это классика.

– В смысле? Он же только вышел…

Осознав, что ляпнул глупость, я отворачиваюсь от витрин.

– Э-э, ну я имел в виду, что он станет классикой. Обязательно.

– Да, ты прав, – с любопытством глядя на меня, соглашается мама, когда мы сворачиваем на улицу, которая ведет до самого бульвара Вильмен.

Метров через пятьдесят я замечаю на тротуаре несколько столиков под вылинявшим навесом.

– Пришли! – гордо объявляет мама.

– Что..? Ты работаешь в «Было и прошло»?!

– Ну да. Только в четверг и в воскресенье вечером. Садись, я принесу тебе попить. Что предпочитаешь?

Я раздумываю несколько секунд, а затем, возможно, слишком восторженно выдаю:

– Pschitt! «Pschitt – отдых и прохладительные напитки», – вспоминаю я рекламную наклейку на двери бара.

Еле сдержав озорной смех, мама уходит внутрь заведения. Становится за прилавок и надевает полиэтиленовый фартук. Я пристально вглядываюсь в глубину зала, туда, где стоят диванчики. Вдруг увижу там всю компанию Джессики Стейн и Марка-Оливье Кастена. Но нет. В баре пусто, если не считать троих байкеров, попивающих пиво за стойкой.

Мама выносит бутылку и стакан, наполненный искрящейся жидкостью.

– Прошу вас, месье!

Поблагодарив ее, я спрашиваю, не хочет ли она посидеть со мной пару минут перед работой. Мама бросает нерешительные взгляды вправо и влево, внимательно смотрит мне в глаза и улыбается.

– Ладно, но только пару минут.

Одним движением она приставляет к моему столику стул и молча сидится. Глядя на ямочку на маминой щеке, я понимаю, что сам должен начать беседу. И принимаюсь болтать обо всем и ни о чем. О погоде («Еще один прекрасный солнечный день!»), о школьной жизни («Поскорей бы каникулы!»), о восьмидесятых («Просто обожаю Pschitt»)…

А затем разговор почти что естественным образом заходит о жизни вообще, о планах, о родителях.

– Ты своих хорошо понимаешь? – спрашивает мама.

– Да… Ну то есть, наверное, – ничуть не смутившись, отвечаю я. – По крайней мере мне кажется, что каждый день я узнаю их чуть лучше.

– Хм-м… Я вот даже и не знаю. Так странно. Иногда мы с ними как будто бы суперблизки, понимаешь? А иногда я смотрю на них и вижу перед собой двух незнакомцев, которых в мою жизнь забросила чистая случайность. Как будто у нас нет ничего общего, но с этим нужно смириться. Знаю, это очень странно…

На последних словах мама усмехается. Я не решаюсь сказать ей, что полностью понимаю все, что она чувствует. Что жизнь – словно лотерея, и что отмеренные нам крохи свободы нужны для того, чтобы как можно лучше распорядиться выпавшим жребием. Финансовым положением. Воспитанием. Телом, которое более или менее соответствует современным канонам красоты. И двумя родителями, которых не понимаем мы, которые никогда не поймут нас и с которыми придется считаться всю жизнь.

– После школы я уеду.

Мама смотрит на меня. Она произнесла эту фразу совершенно спокойным, совершенно уверенным тоном. Из ее уст это прозвучало скорее как научный факт, а не мнение или замысел.

– Отправлюсь в Париж.

Я сейчас в более выгодной позиции, потому что знаю, что этого не произойдет. После школы мама год проучится в университете Клермон-Ферран. Потом завалит экзамены и начнет подрабатывать в библиотеке Вальми. Но конечно, я ей ничего об этом не рассказываю.

– И чем займешься? – спрашиваю я.

– Не знаю. Наверное, буду учиться. Или работать. В целом мне все равно. Прежде всего мне хочется путешествовать, открывать мир, веселиться. Наслаждаться молодостью. А еще я всегда мечтала стать писателем. Знаю, звучит глупо. Но я бы хотела попробовать. Писать романы. Почему бы и нет?

Я молча киваю. Прокручиваю в голове сценарии наших никчемных жизней, и это, признаюсь, нагоняет тоску. Я пытаюсь утешиться, подобрать нужные слова, но тщетно.

Наверное, некоторые вещи ранят слишком сильно, чтобы их можно было выразить.

* * *

На часах почти шесть, когда я отставляю пустую бутылку из-под Pschitt на железный столик. Мама смотрит на меня, все так же улыбаясь. Из-за бара доносится песня группы Depeche Mode «Just Can't Get Enough», которую крутят по радио.

– Я встречу тебя после работы, ладно? – спрашиваю я, не сводя с мамы глаз.

– Э-э, хорошо…

Мама явно удивлена.

– Я где-то в десять заканчиваю, – добавляет она.

– Договорились. До встречи!

Затем я встаю и ухожу. Пересекаю бульвар Вильмен, прохожу мимо кинотеатра, сворачиваю к скверу Денуэтт. День клонится к концу, вечереет, но лето никуда не делось и по-прежнему заливает улицы ослепительным светом. Неотступная жара то и дело накатывается волнами.

Мне нужно как-то убить три часа. Не раздумывая, я отправляюсь в минимаркет месье Сильвестра. В дальнем углу магазина есть небольшая полка с канцелярией. Я беру красивый блокнот в коричневой кожаной обложке и перьевую ручку с большим колпачком и звездочками на корпусе. Потом подхожу к прилавку, чтобы заплатить.

– Ну, что нового под солнцем? – спрашивает месье Сильвестр.

Я, как обычно, быстро свожу разговор на нет, протягиваю купюру в сто франков и выхожу из магазина, чтобы, свернув налево и пройдя несколько сотен метров, вернуться в сквер Денуэтт. «Прости, пап, денег я тебе не верну. Но это ради благого дела!»

Толкаю калитку со скрипучей пружиной и сажусь на первую попавшуюся скамейку. Мне снова вспоминаются вчерашние события. Проводив Арески, я еще несколько минут блуждал по улицам Вальми. Было темно и довольно прохладно, но мне не хотелось сразу возвращаться домой. По венам еще тек адреналин. Смесь страха и восторга, тревоги и изумления. Словно планета – или мое сердце – вот-вот перестанут вращаться или биться. Словно моя жизнь достигла своей кульминации. Своего пика.

Сидя на скамейке, я замечаю двух детей, которые резвятся на качелях под рассеянным взглядом матери. Она смотрит то на игровую площадку, то в журнал, раскрытый на коленях. Вид у нее усталый. Я открываю только что купленный блокнот в кожаной обложке, снимаю с ручки колпачок и твердым почерком вывожу: «Лоран Белами, 16 июня 1988».

Я ненадолго замираю в нерешительности. Ровно на столько, чтобы увидеть, как кончается день, как садится солнце. Как молодая мать встает, хлопает в ладоши и подзывает детей. Чтобы увидеть, как все трое уходят, и почувствовать, как на землю опускается вечерняя свежесть. Это минуты отдыха, почти минуты благодати. Несколько часов из 1988 года, несколько мимолетных мгновений, наш со вселенной секрет. Я вспоминаю лица, мелькавшие передо мной на этой неделе: Даниэль Маркюзо, Валентин, Джессика Стейн, Арески, Этьен Перно, Капюсин Шошуан, Белинда. Мамино лицо, сияющее молодостью и верой в лучшее. Все смешивается и переплетается, словно моя жизнь так или иначе связана с жизнями остальных людей.

Вот кто мы такие: затерянные в пространстве и времени, рассыпанные по миру, как фарфоровые осколки, перепутанные жизни, частички радости и страдания, надежды и грусти, которые изо всех сил цепляются за свое настоящее, прошлое и будущее, кое-как пытаясь найти во всем этом смысл и обрести хоть немного свободы.

Когда я выныриваю из своих размышлений, на часах уже двадцать один сорок семь. Погрузившись в себя, я просидел здесь больше двух часов. Пора вернуться на бульвар Вильмен, встретить маму и сделать так, чтобы она отвергла этого чертового красавца Эммануэля Леблана.

Иначе Лео Белами придет конец.

* * *

В десять вечера мама выходит с работы. В баре полно народу, а по радио теперь играет какая-то рок-песня с мощными аккордами, которые слышны даже на улице вперемешку со стуком стаканов о барную стойку и сальными смешками посетителей за столиками. Мама смотрит на меня не без удивления. Не думала, что я сдержу слово. Она с улыбкой протягивает мне тонкую ладонь.

– Спасибо, что пришел, – нежно шепчет мама мне на ухо, становясь рядом со мной на тротуар.

– Н-не за что.

Но мои слова заглушает музыка и звуки летней ночи, раскинувшейся над нами.

– Хочешь в кино? Если поторопимся, еще можем успеть на вечерний сеанс.

– В кино? – с явным изумлением переспрашивает мама. – Ну даже не знаю. А на что?

– Хм-м, я думал… на фильм про танцоров, например.

Услышав это, мама тут же вскидывает голову.

– На «Лак для волос»? Я его смотрела на прошлой неделе. Отличный фильм. Но сейчас мне что-то не хочется. Может, лучше прогуляемся?

Я киваю. Черт с ними, с кино и танцорами. Сделав несколько шагов, я поворачиваюсь к маме и протягиваю ей кожаный блокнот вместе с ручкой.

– Держи. Подарок.

– Это мне? В честь чего?

– Это чтобы ты не забыла посвятить мне свой первый роман, – улыбаюсь я.

Мама, глядя на меня, замирает на месте. Она растрогана. От фонарного света вокруг ее головы появляется сияющий ореол. Мое сердце бешено бьется о ребра, но я стараюсь не подавать виду.

Через секунду, тихо поблагодарив меня, мама продолжает двигаться вперед. Разговор снова завожу я. Говорю что-то о празднике, о школе, о наступающем лете. Мама почти все время молчит, но каждый раз, когда она что-то произносит, я чувствую, что сомнения разрывают ей сердце.

Когда мы проходим мимо городского стадиона, я предлагают ненадолго здесь задержаться.

– Сегодня такой хороший вечер. Давай полежим на траве.

Мама молча идет за мной. Ночное небо кажется огромным, бесконечным. Есть только блеск звезд, мягкое свечение Млечного Пути, который, кажется, мерцает в такт пению сверчков. К ним присоединяется несколько лягушек у озера, холодный и резкий запах которого заполняет воздух и наши легкие.

Подобрав подол платья, мама садится рядом со мной. Мы продолжаем обсуждать всякую ерунду. Мама рассказывает о своих планах на каникулы. Как и всегда, они с родителями отправятся в поход на побережье.

– А ты? – спрашивает она.

Я что-то неуверенно бормочу. Потом, скрестив руки за головой, ложусь на траву. Теперь в моем поле зрения один только звездный небосвод. Я недолго молчу – сосредоточенно, напряженно. Наконец произношу:

– Пойдем завтра вместе на праздник. Пожалуйста.

Последние слова вырвались сами собой. Я тут же в этом раскаиваюсь. Боюсь, что это прозвучало слишком безнадежно. И слишком прямо. Мама не отвечает.

Она ложится рядом, повернув лицо ко мне. Я смотрю на нее краем глаза. Ничего не происходит.

Только уголки ее губ растягиваются в лучезарной улыбке.