Наутро меня будят первые лучи солнца. На небе ни облачка, и в Вальми-сюр-Лак начинается новый прекрасный день. Едва открыв глаза, я берусь за телефон. У меня два непрочитанных сообщения, но я не обращаю на них внимания. Открываю «гугл» и ввожу «Даниэль Маркюзо».
Слова, которые Тони произнес вчера, – ну то есть тридцать лет назад – до сих пор звучат у меня в голове и не дают покоя. «Тебе крышка, Маркюзо, слышишь?»
Что было потом? Я почти ничего не помню. Я вернулся домой, поужинал в одиночестве (отец Этьена уже заснул на диване в гостиной, выпуская в воздух из обрюзгшего тела пары пива и анисового ликера) и лег, потому что больше не было сил.
Через несколько секунд «гугл» выдает результаты поиска. Когда страница обновляется, я начинаю пролистывать ее большим пальцем. Полагаю, в мире живут десятки Даниэлей Маркюзо. Мне на глаза попадается личный сайт www.danielmarcuso.com. Не раздумывая, я нажимаю на ссылку. На главной странице написано: «Профессиональный фотограф». В меню можно выбрать несколько разделов: биография, портфолио, публикации, контакты.
Я разрываюсь между удивлением и облегчением. Даниэль Маркюзо жив! Тони не осуществил свою угрозу. У меня в ушах до сих пор стоит его гневный голос. А перед глазами – затененное соснами пухлое лицо Даниэля, которого поймали с поличным. Даниэль Маркюзо не просто жив – он вынес все тяготы подросткового возраста, что уже само по себе неплохо, – но еще и довольно хорошо устроился! «Профессиональный фотограф», если верить сайту…
Я кликаю на вкладку «Контакты». На экране появляется имейл, номер телефона и почтовый адрес: «Вальми-сюр-Лак, Озерный проезд, 9».
Там тридцать лет назад жила его бабушка. Наверное, она умерла, и дом достался в наследство Даниэлю. Я представляю деревянную лестницу и маленькую комнату на втором этаже. Постеры группы The Cure на стенах. Вспоминаю о коробочке с фотографиями, спрятанной под матрасом. Снимки, сделанные исподтишка, тайком, под шумок. Какие еще секреты они хранят?
Вдруг у меня в воображении начинают мелькать фотографии из альбома. Кадры со школьного праздника. Даниэль Маркюзо все зафиксировал. Все. А затем предусмотрительно спрятал снимки под матрас. Что, если он знал больше, чем сам мог представить?
Что, если он ключ к разгадке?
Как обычно, я встречаю Арески у подъезда. Он с трудом выезжает на улицу. Колеса кресла врезаются в одну из створок входной двери. Помучившись пару секунд, он одним движением разворачивает колеса в нужную сторону и подъезжает ко мне на тротуар. На часах почти половина восьмого. Арески с улыбкой прокручивает колеса в гравии, словно буксует. Чертов Вин Дизель из «Форсажа».
– Погнали! – выкрикивает он.
Я иду следом за Арески. Перед нами до самого края Вальми раскинулась длинная липовая аллея. Она вполне могла бы вести на край света. В мягком утреннем свете порхает бесчисленное множество крохотных пылинок. С верхушек деревьев доносятся мелодичные птичьи трели. От крепатуры я еле переставляю ноги, как будто вчера пробежал марафон. В каком-то смысле так и было.
– Ноги болят, – жалуюсь я.
Арески поворачивается ко мне.
– Хочешь, поменяемся? – кивает он на свое кресло.
Затем он разражается звонким раскатистым смехом. Арески смеется так по-дурацки, сколько я его знаю: все начинается как кашель, но потом грудные ноты резко сменяются почти что ультразвуком.
– Смех у тебя, конечно, дебильный, ты в курсе?
Арески ничего не отвечает, но продолжает негромко всхлипывать, постепенно набирая скорость. Он так сильно раскручивает колеса, что я уже не могу за ним угнаться. Я без толку зову его, пока он наконец не снисходит до того, чтобы остановиться и повернуться ко мне.
– Черт, как же ты меня бесишь, – говорю я, слегка запыхавшись.
Взгляд Арески светится хитростью. До входа в лицей еще около ста метров. Я останавливаюсь и пристально всматриваюсь другу в глаза.
Мы никогда это не обсуждали, но из-за того, что Арески прикован к своему железному креслу, мне не всегда удается вот так на него посмотреть. Каждый раз, когда я опускаю глаза и вижу его склоненное лицо, прилипшие к колесам руки, то чувствую, что во мне поднимается волна гнева. От такой несправедливости меня одновременно охватывают ярость и страх.
Даже не представляю, как Арески сам со всем этим справляется. Каково семнадцатилетнему парню знать, что он больше никогда не сможет ходить, бегать, прыгать. Я думаю о его сомнениях, страхах. Мы с Арески редко говорим о девушках, словно это запретная тема. Но наверное, как и я, он задается некоторыми вопросами. Как позвать девушку на свидание? Как правильно целоваться? Как заниматься любовью? Даже поход в кино для Арески – это проблема. Ему нужно специальное место в конце зала. Словно он домашний питомец или кто-то в этом роде.
Как жизнь делает свой выбор? Как она решает: кому повезет, а кому – нет? Эта мысль не отпускает меня с начала недели. Какая часть свободы остается нам, если все предрешено заранее?
В конце улицы возникают зеленые ворота лицея Марсель-Бьялу. Рядом толпится компания школьников – человек десять, – которые с важным видом затягиваются сигаретами. По средам у нас с Арески нет общих уроков. Но днем мы обычно идем к нему домой и до вечера играем в приставку. У Арески собрана самая большая из тех, что я видел, коллекция винтажных игр. Я тысячу раз пытался его обыграть в «Mario Kart». Безуспешно.
– Встречаемся после уроков? – спрашивает Арески, когда мы приближаемся к воротам.
На верхней части ограды красуется граффити «К черту взрослых».
– По традиции я должен надрать тебе задницу в «Mario». На этот раз можешь играть за принцессу, – шутливо добавляет он.
Я как ни в чем не бывало иду рядом с Арески. Хотя дорога, ведущая к лицею, поднимается в горку, Арески настрого запретил мне толкать кресло на глазах у других учеников. Я его понимаю. Я вижу, как он воюет с колесами, напрягает руки, чтобы заставить их крутиться. Группа крутых ребят смотрит на нас как на отбросы человечества. Один из них, выпустив струйку дыма, брезгливо морщится. В руках у него айфон, из которого играет песня Кендрика Ламара. «Humble».
– Нет, – отвечаю я, напустив на себя загадочный вид. – Сегодня нас ждет кое-что поинтереснее.
– Правда? И что же?
– Сегодня, дружище, мы пойдем кое к кому в гости. К человеку, который много лет назад был нашим ровесником. И выжил.
– Ну а что, всякое бывает.
– Ты сам это сказал!
Негромко усмехнувшись, я прибавляю шагу, когда мы проходим мимо учеников, которым все удается.
Пока что.
Когда мы оказываемся на школьной территории, Арески сворачивает к корпусу точных наук. Я пробираюсь сквозь толпу своих современников. Это самые обычные подростки, оказавшиеся здесь совершенно случайно – только потому, что родились в Вальми. Пройти по коридору так, чтобы тебя не толкнули или не задели рюкзаком, совсем непросто, но я в конце концов протискиваюсь к туалету.
Склонившись над раковиной, я брызгаю на лицо прохладной водой. На улице жара, и мне страшно от того, что ждет меня впереди. Как подступиться к Даниэлю Маркюзо?
Ставлю рюкзак на пол и смотрюсь в зеркало. Стены туалета исписаны маркером и ручкой. «Кто прочел, тот лох». «Идите в задницу». И всякое такое. Есть еще названия музыкальных групп и лозунги в духе шестьдесят восьмого года[17] – «Возьмем власть в свои руки, хватит быть безвольным стадом» – с десятком восклицательных знаков в конце.
Мужской туалет отделен от женского тонкой стеной. Почти что картонной. Когда я учился в четвертом классе, кто-то из старших проделал в ней дырку, чтобы тайком подглядывать. Потом дырку замазали желтоватой штукатуркой, но разговоры все равно прекрасно слышно, словно стена сделана из папье-маше.
Лицо, которое смотрит из зеркала, вдруг кажется мне странным. Да, конечно, это мое лицо. Лицо Лео Белами. Но что-то в нем изменилось. Как будто дни, проведенные в чужих телах, оставили на мне свой отпечаток. Я думаю о месье Жероме и его рассуждениях о свободе. Можно ли освободиться от самого себя? Неужели наша личность складывается только из разных внешних событий, в которых нас качает, как корабль на волнах? Я знаю только, что каждый справляется как может, опираясь на то, что имеет.
Я закрываю кран, беру рюкзак и уже собираюсь выходить, как вдруг слышу горестный всхлип и приглушенное шмыганье носом. Жалобный стон раненого зверька. Я медленно подхожу к стене и бесшумно прислоняюсь ухом к замазанной дырке. Плач усиливается и переходит в стенание, прерываемое вздохами и судорожными всхлипываниями.
Выждав немного, я говорю негромко:
– Валентин?
У меня изо рта вырывается очень тихий голос, почти шепот, словно мы находимся в исповедальне. Рыдания по ту сторону сразу же стихают. Несколько секунд проходят в абсолютной тишине. Слышно только, как по трубам течет вода.
– Это ты? – спрашиваю я таким же ласковым тоном.
Через пару секунд девушка высмаркивается и отзывается потухшим голосом:
– Чего тебе?
Теперь я знаю наверняка: это Валентин. Я представляю, как она, съежившись, сидит у стены.
– Это Лео, – говорю я на тот случай, если Валентин меня не узнала. – Что случилось?
Конечно, я задаю этот вопрос для виду. Я прекрасно знаю, что случилось. Так и вижу, как счастливый Джереми Клакар, освещенный светом фар, впивается в лицо той девушки. Слышу его смех, звенящий в вечернем воздухе.
– Ничего, – отвечает Валентин. – Отвали!
В ее голосе за напускной злобой я различаю нотки тоски и бесконечного одиночества. Внутри у меня вскипает варево из чувств и эмоций. Грусть и радость вперемешку. Мне хочется пробить картонную стену, чтобы быть рядом с Валентин. Чтобы обнять ее и забрать себе всю ее боль. Чтобы сказать ей: «Не переживай, успокойся, этот козел тебя недостоин».
Немного помолчав, я зову уже чуть громче:
– Валентин… Валентин? Ты еще здесь?
Тишина. Потом снова:
– Чего тебе?
Я отвечаю, что мне ничего не нужно, что я рядом, если ей захочется поговорить, если станет грустно и одиноко.
– Все не так просто, Лео, – наконец говорит Валентин.
Теперь в ее голосе слышится разочарование. Словно она резко повзрослела и каким-то чудом стала мудрее нас обоих. Нас, подростков: неидеальных, несчастных, недовольных собой, напуганных, разрываемых противоречивыми чувствами и тревогой за будущее.
– Ты же понимаешь, да? Что все не так просто?
Я что-то мямлю в ответ, и даже через такую тонкую стенку Валентин вряд ли может разобрать мои слова.
– Ничего и не должно быть просто, – добавляю я. – Наоборот, пусть все будет сложно.
Валентин молчит. Я слышу, как она шмыгает носом. Кажется, я ее не убедил. В глубине души я понимаю, что это мой последний шанс. Если я хочу вернуть Валентин, то надо действовать прямо сейчас.
Вдруг начинает звенеть звонок на первый урок. Восемь часов.
– Уже?! – удивляется Валентин. – Мне пора. У меня сейчас контрольная по математике!
В ее голосе звучат привычные холодные, сдержанные интонации. Я неосознанно перевожу взгляд на раковину у стены напротив. Облупившаяся эмаль, трещины. Я слышу, как с той стороны Валентин, шурша тканью, надевает на спину рюкзак. Я представляю, как она торопливо встает, вытирает слезы на щеках, проверяет, не потек ли макияж, приглаживает волосы, поправляет воротник платья или рубашки. Я вижу все это так отчетливо, словно нахожусь рядом.
– Валентин?
Нет ответа. Я хватаю рюкзак и выбегаю в коридор. Ровно в тот момент, когда Валентин выходит из женского туалета. Она очень спешит. Я беру ее за руку, чтобы задержать.
– Отстань, Лео! Ты меня понял или совсем тупой? Оставь меня в покое!
Валентин вырывается и бросается прочь по пустому коридору мимо шкафчиков и колонок, из которых все еще звучит пронзительный звонок. Беги, Валентин, беги. Вот что я об этом думаю. Беги к своей контрольной по математике, беги в свой идеальный мир. В мир уравнений и формул сокращенного умножения.
В прекрасный мир, где все имеет свое решение.
Во втором часу мы с Арески уходим из школы. Утро прошло без приключений: не слишком интересные уроки, которые не слишком увлеченные учителя давали не слишком внимательным ученикам. Я никак не мог избавиться от мыслей о вчерашнем. Несколько раз я трогал себя за руку, чтобы убедиться, что вот он я, из плоти и крови. Живой. Невольно я снова и снова вспоминал полное уверенности лицо, накачанное подтянутое тело Эммануэля Леблана, идущего вдоль озера.
«Дебила кусок…» – сказал про Леблана Марк-Оливье. В кои-то веки я был готов с ним согласиться.
Арески ждет меня на выходе из столовой. У него слегка уставший вид, словно школьная жизнь скоро окончательно ему надоест.
– Ну, куда мы? – спрашивает он, вращая колеса.
– На Озерный проезд, – вполголоса говорю я, когда мы выходим из школьных ворот и поворачиваем к центру Вальми.
Помолчав несколько секунд, Арески поднимает на меня глаза.
– Ты мне хоть что-нибудь объяснишь?
Я не отвечаю. Позже. Сейчас мой мозг слишком занят разработкой стратегии. Наша цель в том, чтобы Даниэль Маркюзо пустил нас к себе и показал все фотографии из 1988 года, даже самые секретные. Но как это осуществить?
– Сам все увидишь, – уклончиво произношу я.
Вокруг друг друга сменяют улицы, дороги, тупики. Сломанные фонари, неровный асфальт, узкие неудобные тротуары – не очень приятно видеть Вальми-сюр-Лак таким. Дома, построенные по большей части в начале двадцатых, заметно обветшали. Фасады выцвели, стены потрескались, и многие сады заброшены.
Внезапно я понимаю, как странно расти здесь. В месте, выпавшем из времени, навеки потерявшем связь с историей. Иногда вечером я смотрю по телику репортажи из Парижа, и мне кажется, что это совсем другой мир. Глядя на проспекты и османовские дома[18], я не могу поверить, что все это существует в нескольких сотнях километров от моего дома. Что пока у меня перед глазами мелькают кадры новостей, мои парижские сверстники что-то переживают – может, не то же самое, что и я, но что-то очень похожее. Наверное, они задаются теми же вопросами, которые задает себе каждый семнадцатилетний. Что я буду делать, когда закончу школу? Влюблюсь ли я когда-нибудь? Смогу ли я заниматься тем, чем хочу? А стать счастливым?
Этого не знает никто – ни в Вальми, ни в других местах. По пути я разглядываю свой городок с тысячей закоулков. Здесь прошла юность Даниэля Маркюзо, Джессики Стейн, Марка-Оливье Кастена (он же Бобби). И моих родителей, конечно. Как они распорядились этим временем? Воспользовались им как трамплином, чтобы добиться желаемого? Постепенно предали все свои мечты и идеалы? Или просто забыли о своей молодости, спрятав ее в коробку или под кровать, словно стыдный секрет?
Гоняя эти мысли по кругу, я слышу, как колеса кресла Арески начинают скрежетать о землю. Асфальт раскрошился, и дорога стала почти непроходимой. До Озерного проезда остается сотня метров. Это неширокая покатая улица, где, кроме жилых домов, кажется, нет ничего. Вокруг нас – ряды одинаковых зданий. Словно весь мир превратился в один большой спальный район.
Мы продвигаемся на несколько метров вперед. Тишину нарушает только звук моих шагов и шум колес кресла Арески. Слышится гудение насекомых и пение птиц на деревьях. И вот перед нами появляется невысокий дом. Его фасад, отделанный тесаным камнем, резко выделяется на фоне других домов.
Я сразу же узнаю это место. Я ведь и сам здесь жил! У меня в ушах до сих пор звучит голос бабушки Даниэля. Грубый безжалостный голос, от которого дрожали не только стены, но и ее внук.
– Пришли, – говорю я Арески, показывая на затененный деревьями дом.
Арески поднимет голову и присвистывает c деланым восхищением.
– Черт, жутковато здесь! – произносит он, медленно выговаривая каждый слог.
– Это ты еще не видел, как здесь было тридцать…
Арески косится на меня.
– Тридцать чего?
– Э-э, так, ничего, забей. Пойдем.
Я берусь за кресло Арески и качу его по дорожке, которая ведет к входной двери. На цементном столбике стоит красный почтовый ящик с надписью «Д. М.». Мы с Арески подходим к звонку, над которым значатся те же инициалы.
Я нажимаю на кнопку, и изнутри доносится колокольный перезвон, а потом серьезный и твердый голос:
– Иду-иду.
Очень непривычно услышать Даниэля Маркюзо через столько лет. Меня пробивает дрожь, но я пытаюсь ее унять. «Все хорошо, – говорю я себе. – Он не может меня узнать».
Арески не сводит с меня глаз. В его недоуменном взгляде читается озорство.
Дверь со скрипом открывается, и перед нами предстает Даниэль. Я не сразу его узнаю. Он не то чтобы сильно изменился, но возраст явно пошел ему на пользу. С появлением морщин черты лица стали резче. Ушло немного лишних килограммов, а щеки скрыла хипстерская борода. Даниэль поочередно смотрит то на кресло Арески, то на мою пресную улыбку, которую я с горем пополам пытаюсь выдавить.
– Вы по какому вопросу?
У него глубокий голос. Теперь трудно представить, что Даниэль Маркюзо когда-то был одиноким подростком и школьным мальчиком для битья.
– Э-э… Мы… – запинаясь, объясняю я. – Мы из лицея Марсель-Бьялу. Готовим специальный выпуск школьной газеты.
– Специальный выпуск?
– Д-да. Называется «1988–2018. Что стало с учениками тридцать лет спустя?»
Арески еле сдерживает смех, но я не обращаю на него внимания. Даниэль Маркюзо окидывает меня странным взглядом: удивленным и подозрительным одновременно. В пятнадцать лет у него постоянно было такое лицо. Надутое и слегка блаженное. Как будто его застукали за поеданием варенья.
– Ой, знаете, – наконец отвечает Даниэль, – это все было так давно. Я почти ничего не помню.
В уголках губ у него появляется легкая усмешка, но мне и так ясно, что он врет. Даниэлю Маркюзо не по себе. Это видно. Я решаю этим воспользоваться.
– А не вы ли были одним из фотографов в газете? Мы ищем редкие кадры, которых еще никто не видел. Нам показалось, что вы можете помочь.
– Пожалуйста… – добавляет Арески голосом смертельно больного ребенка, который у него получается мастерски.
Даниэль молчит. Он мрачнеет и переводит взгляд на свои носки. Кажется, размышляет, взвешивает все за и против.
– Ладно, – говорит он, открывая входную дверь пошире. – Но давайте поскорее: вечером я уезжаю в Испанию снимать репортаж.
Мы с Арески вваливаемся в дом. Даниэль ведет нас в гостиную на первом этаже. Я узнаю это место, хоть оно и изменилось. Здесь сделали ремонт: сняли ужасные обои и, видимо, снесли какие-то стены, чтобы комнаты стали просторнее. Честно говоря, все смотрится вполне прилично – как на снимках из дома какого-нибудь архитектора, опубликованных в дизайнерском журнале. Из ноутбука на низком столике играет старая песня группы The Cure «Boys Don't Cry».
На комоде напротив я замечаю свадебную фотографию. Улыбающийся во весь рот Даниэль Маркюзо прижимает к себе такую же радостную девушку. Я почти сразу узнаю Элиз Броссолетт. Она тоже изменилась. Прыщавая девочка-подросток осталась в прошлом, уступив место довольно симпатичной молодой женщине. Глядя на этот снимок, я чувствую, как у меня от радости сжимается сердце.
– Это ваша жена? – спрашиваю я у Даниэля, показывая на фотографию.
– Да. Она на этой неделе тоже в отъезде.
Затем он добавляет, словно его только что осенило:
– Кстати! Мы ведь познакомились в лицее.
– Правда? – делано удивляюсь я.
Даниэль кивает и жестом приглашает нас сесть вокруг журнального столика.
– Устраивайтесь, я сейчас приду.
Арески молчит, но по его взгляду видно, что, когда все закончится, он потребует объяснений. А пока он просто играет свою роль. И очень хорошо играет.
Даниэль возвращается, держа в руках пухлый фотоальбом в старомодной обложке из искусственной кожи.
– Здесь все мои воспоминания тех лет, – произносит он слегка поблекшим голосом.
На обложке альбома – школьная наклейка с надписью «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Я торопливо открываю альбом и принимаюсь листать страницы. Арески наклоняется ко мне, чтобы тоже посмотреть. Затем он поворачивается к Даниэлю и спрашивает:
– Вы в свое время были, наверное, очень популярным. Официальный фотограф школьной газеты!.. Классно же…
– Э-э, ну… Да… Думаю, можно и так сказать.
Я стараюсь не показывать виду, но мне хочется рассмеяться в голос. Даниэль Маркюзо «популярный»?! Он так говорит, потому что ему стыдно признать, что он был общешкольным козлом отпущения? Или он забыл, как все было на самом деле?
Удивительно, как быстро подростковые годы будто бы стираются из памяти некоторых взрослых. Словно этот жизненный период их больше не касается. Словно это лирическое отступление, к которому они сами не причастны, но о котором хранят ностальгические воспоминая, ставшие со временем только теплее.
Я продолжаю листать альбом. Там собраны самые обычные, ничем не примечательные снимки. Фотографии класса. Несколько портретов. Кадры с футбольных матчей и танцевальных выступлений. Ни намека на сделанные тайком фотографии Джессики Стейн. И самое невероятное: ни одного снимка со школьного праздника.
– Это все, что у вас есть? – спрашиваю я.
Даниэль Маркюзо пристально смотрит на меня. В его глазах появляется странный блеск. Как будто ему вдруг стало не по себе.
– Д-да, – мямлит Даниэль. – Все здесь.
Я вижу, как сдвигаются его густые брови и суровеет лицо. Я знаю, что он врет.
Арески забирает у меня альбом и начинает хохотать.
– Черт, ну и видок у вас всех! – показывает он на общую фотографию.
– Да, – усмехается Даниэль. – Дело было в восьмидесятые…
Уперевшись подбородком в ладонь, я медленно поворачиваю голову к окну. Почему какие-то из своих снимков Даниэль Маркюзо нам показывать не хочет? Ему есть что скрывать?
– Слушайте, – вдруг произносит Даниэль. – Забирайте альбом, если он вам нужен для газеты. Принесете обратно на следующей неделе. Мне пора собирать чемодан.
Он принимается суетиться у стола. Встает, переминается с ноги на ногу, вьется вокруг нас, как нервный балерун. Через долю секунды я спрашиваю:
– А с праздника в честь окончания года фотографий нет?
Ошеломленный Даниэль Маркюзо недоуменно смотрит на меня, словно я его ударил.
– Нет. Ни одной. Меня там не было. Я болел.
Врет.
Я молчу. Смотрю на Даниэля. Пытаюсь отыскать в его взгляде хотя бы искорку, которая выдаст истинные мысли. Но ничего не нахожу.
Но фотографии точно где-то здесь. Они существуют. Может, лежат в той же металлической коробочке, которую Даниэль когда-то хранил под матрасом?
Даниэль Маркюзо совершенно спокойно провожает нас до двери. Затем всовывает альбом Арески в руки.
– Возьмите, – говорит он. – Потом занесете.
Я подаюсь назад, чтобы видеть его лицо. Снова смотрю ему прямо в глаза.
– А Джессика Стейн?
На мгновение становится видно, что Даниэль взволнован. Арески резко поворачивается ко мне, словно внезапно понял, за чем мы пришли на самом деле. Он округляет рот в удивленном «о» и упирает в меня полувеселый-полуозадаченный взгляд.
Мы стоим в прихожей у двери. Даниэль Маркюзо возится с замком и пытается нас выпроводить.
– Что «Джессика Стейн»? – спрашивает он.
– Вы ее знали?
– Очень плохо. Почти ничего о ней не помню. Ничем не могу вам помочь, и мне правда пора собираться в дорогу.
Последние слова он почти выпаливает. Потом грубым движением – словно мы сами ворвались к нему в дом – выталкивает нас на улицу и захлопывает дверь. В последний момент мне кажется, что его лицо искажает скорбная брезгливая гримаса. Так выглядит человек, который нехотя столкнулся с плохими воспоминаниями.
Мы с Арески молча и неподвижно стоим у закрытой двери. У моего друга на коленях альбом с наклейкой «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Он безмолвно смотрит на меня. Наконец решает открыть рот:
– Он что-то скрывает, так?
Вот за это я и люблю Арески. Ему не нужно постоянно все объяснять.
– Именно. А что это, по-твоему, значит?
Арески обводит дом взглядом сверху вниз.
– Что мы сюда еще заглянем. Вечером он уезжает, он сам так сказал…
Я сразу же понимаю, к чему клонит Арески. Раз Даниэль уедет, дом скоро останется без присмотра.
– Ага, – отвечаю я. – В Испанию.
– Оле-оле-оле!
Я поднимаю взгляд к окну второго этажа. К тому, у которого не закрывается щеколда.
– Оле, – повторяю я.
И, произнося это слово, я начинаю толкать кресло Арески в сторону нашего старого доброго Вальми-сюр-Лак, который залит солнцем и переливается тысячей огней под высоким – как обычно в начале лета – небом.
Возвращаясь домой после того, как довез Арески до подъезда, я невольно задумываюсь о Валентин. О ее последней реплике.
«Отстань, Лео!»
Ее голос был полон злости и решимости. Словно она боролась не столько со мной, сколько сама с собой. Я снова и снова вижу, как она исчезает за углом коридора. Может, нужно было побежать за ней? Догнать, поцеловать, как в американских фильмах?
Под эти мысли я иду по центру Вальми. Солнце в зените, все кафе пытаются завлечь на свои террасы посетителей. На углу улицы Мюссе я сворачиваю к небольшой площади, засаженной платанами. Жизнь в послеполуденной тени кажется прекрасной. Мне попадаются редкие прохожие, хотя, думаю, большая часть населения Вальми собралась у озера.
По пути я захожу в магазинчик месье Сильвестра за макаронами, ветчиной и хлебом. Из радио на прилавке играет старая французская песня: «Je t'aimais, je t'aime et je t'aimerai…»[19]
Под звучный голос Франсиса Кабреля я выкладываю продукты перед месье Сильвестром. Я прекрасно знаю, что он хочет мне сказать, но решаю действовать на опережение:
– Ничего нового под солнцем, месье Сильвестр.
– Ха-ха, ничего… Но это пока! – со смехом поправляет он меня.
И я не могу сдержать улыбку, выходя из магазина под мелодичный перезвон автоматической двери.
Домой я прихожу в пятом часу. Папа, конечно, на месте: развалился перед телевизором. Не отрывает стеклянных глаз от экрана с бессмысленными картинками. Сколько он может вот так просидеть? Я отношу покупки на кухню и возвращаюсь в гостиную. Вместо того чтобы, как обычно, подняться к себе, решаю ненадолго задержаться здесь. Молча сажусь на диван. По телику, кажется, крутят какой-то дурацкий фильм. Брайан влюблен в Сьюзан, которая замужем за Джоном, который сгорает от страсти к Памеле.
Такое чувство, что отец даже не смотрит фильм. Его взгляд будто бы направлен сквозь экран, сквозь телевизор, сквозь стены дома. Словно все его внимание сосредоточено на горизонте или каком-то далеком предмете, который может рассмотреть только он.
– Жарко сегодня, – неуверенно произношу я.
Нет ответа. Папа только негромко фыркает, шевельнув локтем. Он медленно подставляет под подбородок кулак и снова погружается в непробиваемую сосредоточенность. Пару секунд я неподвижно разглядываю профиль его лица.
Что же могло произойти в папиной жизни, чтобы он стал таким? В детстве отец был для меня всем: примером, вдохновителем, идеалом. Где же теперь этот герой? Неужели он существовал только в моем воображении? Видимо, совершенно потеряв интерес к телевизору, папа подавляет зевок и отворачивается к стене.
– Ты знаешь Эммануэля Леблана? – вдруг спрашиваю я.
Отец поднимает на меня глаза.
– Что-то слышал… Певец какой-то? Или спортсмен?
Мне хочется ответить, что это человек, с которым мама начнет все заново. Но я держу себя в руках. Папа устремляет взгляд в пустоту. Пытается понять, почему это имя кажется знакомым. Как это ни странно, мне кажется, будто папа упустил из виду всю свою жизнь и теперь пытается отыскать ее в хаосе собственного разума. Он продвигается вперед, как сбившийся с курса корабль, который вслепую идет по туманному океану.
– Да нет же! – вскрикиваю я. – Черт, напрягись хоть немного!
Я сразу же начинаю жалеть о сказанном. Папа опять поворачивается к телевизору, где Брайан пылко целует Сьюзан под оглушительное скрипичное тремоло. Громкая музыка тяжелыми волнами разливается по гостиной.
– Нет… – протяжно произносит отец, не отрывая глаз от экрана. – Не знаю…
На мгновение я замираю, словно попал в тиски повисшей в воздухе атмосферы. Затем вспоминаю Даниэля Маркюзо. «Почти ничего о ней не помню», – сказал он о Джессике Стейн. Зачем соврал? Куда делись секретные фотографии? И главное: какая тайна кроется за ними?
Не вставая с дивана, я достаю из кармана джинсов телефон. Нахожу в списке контактов Арески:
«Сегодня работаю до 23:00. Потом зайду за тобой».
– Как тебе удалось, – спрашиваю я, отключив звук у телевизора, – влюбить в себя маму? Вы ведь давно знакомы? Ты пригласил ее на школьный праздник?
Папу этот вопрос явно удивляет. У нас дома такие разговоры ведутся не каждый день. Особенно сейчас.
– Уже и не помню… – наконец отвечает он. – Вроде бы мы пошли в кино.
– Помнишь, на какой фильм?
– Нет. Что-то про танцоров.
Отец снова упирается взглядом в беззвучный телевизор. Он словно выбился из сил от стараний, которые пришлось приложить. Я знаю, что давить бесполезно: большего я от него сегодня не добьюсь.
– Ясно, – говорю я. – Спасибо за прекрасные минуты отцовско-сыновьего единения. А теперь мне пора.
Все так же глядя в экран, папа кивает, мол, информация получена, но обработает он ее потом.
Мне хочется хоть немного ему посочувствовать. Но я больше на это неспособен.
Меня занимают только мысли о нашем с Арески ночном визите к Даниэлю Маркюзо. Даниэль Маркюзо – я перекатываю это имя во рту, снова и снова ударяя его о нёбо, как будто в нем содержится часть правды, как будто оно само может раскрыть, что произошло тем страшным вечером 1988 года.
Единственное, что мне известно о Даниэле, – это то, что он нам наврал. Он все прекрасно помнит о Джессике Стейн.
И этого достаточно, чтобы назначить его подозреваемым.
Нет.
Этого достаточно, чтобы назначить его подозреваемым номер один в самом загадочном преступлении за всю историю Вальми-сюр-Лак.