Свою первую гитару Кешка «выписал» через «Посылторг» («выписал» – звучит почти «по-дворянски», как при «ранешнем» – «царском режиме»: выписал (мол) из Парижа (самого); но в данном случае это действие – надо так прямо и понимать). На почте нужно было – всего-то ничего: грамотно заполнить специальный бланк-заказ, указав в нём свой – вожделенный! – товар, и отправить данный заказ в конверте, бросив его в почтовый ящик в этом же почтовом отделении… И через полтора месяца Кешка (а с ним получать посылку увязалось ещё пять-шесть пацанов из нашего двора, взяли – не всех!), уже доставал из новенького треугольного фанерного ящика отличную жёлтую семиструнную гитару… Кешка и заплатил-то за неё наложенным платежом всего девять рублей с мелочью…

Семиструнка была хороша тем, что на такой же играл – Высоцкий!..

Аккорды Кешка освоил быстро. А их было-то: «маленькая звёздочка», «большая звёздочка», «лесенка», «обратная лесенка» и «баррэ»… А вот бой приходилось оттачивать… И не то чтобы долго – тоже, вроде, быстро это у него вышло! – но зато оттачивать приходилось постоянно и везде: и в общественном транспорте (на какой-нибудь выступающей штуковине сиденья), и под партой в школе (на сложенном в несколько раз тетрадном листке – тихонько!), ну и, собственно, на самой гитаре – и дома, и в подъезде…

А уж выучить слова трёх-пяти «пацанских песен» (которые где-то ведь вот сохранились же в народе), пацану средних ученических лет (постигающему худо-бедно по школьному учебнику творчество Пушкина, Лермонтова, Некрасова…), вообще не составляло никакого труда!..

Скоро Кешка уже «сносно бацал» как на самом инструменте, так и «вокал» – уже являл народу (а в этом ведь виде искусства – во владении гитарой – и состоял, скажем так, некий «комплекс», который потом и устоялся в понятие – «бард»). «Бацал» – и в подъезде, и во дворе… А где же ещё?.. И потянуло, уже можно было заметить, нашего паренька и на публичные выступления… А мы-то, пацаны дворовые – это ведь всегда и всюду – были очень и очень благодарные слушатели!..

Только смотрим мы и видим – как-то не шибко хорошо клеится с мастерством у нашего корефана – «маэстро» (такую кликуху ему вскорости припечатали во дворе). А ведь, дворовые парни-пацаны – они смущаться и таиться покорно не станут, сразу скажут своё веское слово, если что… Тем более, что Кешка – так и зачастил со своим надоедливым вопросом: «Ну как я, робя?..» Иногда, правда, всей нашей честной братии казалось, что он искренне спрашивает… Мол, а может, мне, ребята, ещё надо над собой поработать?.. Над своим качеством исполнения?.. Над методом подачи, как говорят, «сценического материала»?.. Над образом, в конце концов?.. Но иногда отчётливо нам и въедливо виделось всем! – зазнаваться, похоже, кент наш стал. Спросит, а сам лыбится – как бы для проформы спросил (мол, ему и так уже самому всё ясно). Да ещё и с некоторым таким превосходством лыбится – маэстро же, мол, он всё-таки как-никак в нашем дворе…).

– Да нет, Кешка, работать тебе ещё надо!.. – начали мы сомневаться всё более и более решительно (и вполне, надо сказать, правильно сомневаться: играет парень всего ничего – два месяца, а уже поди-ка – всё постиг, казалось бы! – если на него посмотреть…).

К тому же известно же: чрезмерно хвалить – это ведь портить! Кто-то из классиков сказал… А переучиваться (это уже другой классик заметил) – это ещё тебе хуже!.. Лучше уж – сразу да ладом!.. Короче, Кешка понял нас правильно: надо неустанно постигать (учиться, тренироваться-репетировать, по музыкальному-то говоря) и идти (упорно) вперёд! В правильном направлении… И вот это было бы по-пацански, по-нашему!..

Вита (Витька) сказал:

– Ты нотную грамоту изучай!..

Толябис (Толька) тут же влез (хитрый!):

– Да, знания – очень обогащают!..

И я подключился (а куда – без меня?!):

– Вот смотри, Кешка, ты видел, наверное, по ящику, как настоящий пианист играет?.. Он и так вдруг возвышенно и грациозно склонится над роялем, и так, тоже возвышенно и не менее величаво, неожиданно отпрянет от инструмента… Где надо – прищурится, где надо – носом плавно в сторону поведёт… А где-то, наконец, – и наложит, как суровую печать, на своё чело грустную и печальную маску… И резкая морщина вдоль высокого лба вдруг исказит и наполнит вдохновением его потусторонний взгляд!.. – закончил я, как мне показалось, довольно красиво.

– А как он ещё при этом и динамично на педалях притопывает!.. – снова влез Толябис. – Там их, у рояля, вроде бы, две?.. По количеству ног…

– Да, Рахманинов глубок!.. – патетически и почтительно изрёк Вита. – Неистощим и глубок!.. Не зря же, когда играют Рахманинова, рядом с пианистом всегда сидит девчонка – ноты перелистывать…

– А какая девчонка согласится при такой его игре ему ноты перелистывать?! – кивнув на Кешку, влез в разговор и я (надо ведь успевать привнести и вставить свою сочную лепту в канву изысканной беседы, уже граничащей, скажем так, с актом провидения – как красиво излагают подлинные искусствоведы, изредка видимые нам по ящику). – Ведь ноты – это же просто сухие и чёрствые чёрненькие закорючки на белом поле бумаги!.. А девчонки ценят, когда исполнитель вкладывает в музыку душу!..

– Вот и не будет у тебя девчонки! – подытожил Вита. – Пока не научишься не просто играть, а – исполнять!.. По-настоящему…

– Да, это не рэп хавать всухомятку!.. – опять влез Толябис. – Тут нужны чувства!..

– А настоящие и неподдельные чувства – не выразишь, швыркая носом в конце припева… – мягко (очень мягко!) вставил Вита.

– А чего пританцовывать, когда музыки и без этого хватает?.. – нерешительно огрызнулся Кешка. – Давить, как вы говорите, на педали?..

– Ну, это у тебя – три аккорда!.. – назидательно заговорил Вита. – Тебе хватает!.. А у Рахманинова?.. Это же – глыба! Это же – море и океан чувств… И безграничная поэзия звуков… И их не выразишь вот так просто: бац, бац и бац!.. Пусть даже рядом с тобой сидит красивая девчонка и перелистывает тебе ноты…

– Да, томление духа – это бесконечный и неутомимый движитель любого настоящего искусства!.. – как-то вдруг здорово и неожиданно для себя самого выдал я интересную такую и замысловатую фразу (надо запомнить!.. если, правда, кто-то из «древних» её уже не сказал…).

– А педали у рояля специально придумали, – начал пояснять Толябис (и откуда узнал?), – чтобы пианист в порыве необузданных и растроганных чувств, играя того же Рахманинова или другого классика, не по паркету корами щёлкал… Так, раскрепощённо щёлкать корами по сухому морёному дубу сцены – громко получится ездить по ушам у благородного и изысканного слушателя!.. А когда пианист в экстазе просто только по педалям притопывает, – это очень даже элегантно, и не шумно, и не дерзко получается как в целом для филармонии, так и отдельно – для каждого благодарного слушателя… Нет, конечно, можно было бы надеть на пианиста и валенки вместо кор, кто-то может надоумить на такое… Даже – насильно надеть!.. Тоже получится тихо и не дерзко… Шух-шух!.. Но в валенках ведь не сядешь перед празднично разодетой публикой – декольтированной и во фраках и смокингах. Сам такой – с бабочкой… Из партера валенки на уровне глаз будут смотреться! За ваши, как говорится, пухлые денежки… И ладно бы они просто стояли, так ведь они же ещё и двигаться будут, мельтешить и притопывать перед глазами изумлённой публики…

– Это будет отвлекать! Особенно если валенки белые, – поддержал я мысль Толябиса. – Не говоря уже о том, если они на вид такие, как те – неподшиты-стареньки!.. А ведь слушателю, придя на концерт, важно следить за неподдельными перипетиями переживаний самого исполнителя как органического и одухотворённого существа… То вот он откинулся плавно, то вот он как бы подался вперёд и затрясся весь, поглощённый сладострастной музыкой, сам на вид, как та простая и податливая карамелька, которую лижут… которую лижет – сама музыка… Но затрясся красиво, не обыденно… Затрясся органично и эстетически выверенно…

– Не как припадочный!.. – хмыкнул Толябис. И осёкся, глянув на Виту.

– Ну, мы Кешку в валенках на сцену и при любой игре не выпустим!.. – начал Вита. – А вот девушку на сцену – не помешало бы. Даже и просто ноты перелистывать…

Не говоря уже – о подтанцовке…

– У нас в классе – Алка… – поспешно встрял Толябис. – Она в музыкальной школе учится. Я завтра у неё ноты попрошу и принесу Кешке…

Назавтра Толябис вручил Кешке ноты (сборник такой, не очень толстый).

– Вот, изучай и вникай!.. – напутствовали мы нашего подопечного. – Искусство исполнения, во всяком случае, у тебя не должно пострадать. А наоборот, должно необратимо возрасти!..

Скоро наблюдаем мы – и действительно, Кешка начал бацать более убедительно и более проникновенно. Почувствовал музыку… Ноты – великая вещь!.. Виртуозом не виртуозом, но в целом на сцене он стал держаться вполне достойно: и куда надо носом правильно поведёт (ну, взгляд свой направит! – если уж поэтически выражаться – пламенный и нежный взгляд!..), и посмотрит (взглянет – опять же, говоря поэтически!) поверх как бы слушателей, и устремится как бы сам за своим взглядом (в нужном месте развития и кульминации музыкального образа), и нахмурится при низкой ноте (а то и патетически закроет глаза), и чуть как бы нарастающее напряжение покажет открытым веснушчатым лбом (в трудном и ответственном месте музыкального ряда), и, наконец, так тряхнёт чёлкой – как бы освежающе и победоносно, в финале музыкального произведения (как умеют немногие исполнители), отбацав последний жизнеутверждающий аккорд, что это получится, как сущий капец!..

И главное, видим (а это, вообще, как в сказке было!) – Алка начала ему при игре ноты переворачивать… Неожиданным для всех пацанов этот номер оказался!.. Потому что красивые и хорошие девчонки на разное фуфло ведь не ведутся!.. И это значило, что Кешка стал вполне выдающимся исполнителем! Вырос… У нас на глазах…

Тут надо пояснить, что познакомились Кешка и Алка как раз в тот день, когда Кешка, так и не разобравшись с нотами, принесёнными ему Толябисом, возвратил их Алке (адрес её он узнал у Толябиса). Ноты ему сразу не понравились своей общей закорюченностью и общей какой-то похожестью… Но если парни сказали, что нужно изучать ноты, значит, так тому и быть!.. Но Кешка пошёл своим путём…

А этот весь Кешкин оглушительный фурор, конечно, ноты воспроизвели… Смотрите-ка – простенькие такие закорючки, а какой эффект!.. Вот в науке химия есть такое суперсухое понятие – изотоп (каждый пацан шестого класса знает о нём или, по крайней мере, слышал)… Так вот, ноты – это понятие ещё суше! (Но вы только вдумайтесь! – есть ещё и такое понятие, очень с нотами близко связанное, как «сольфеджио», где в этом словосочетании последнее «о» вообще убивает всякого пацана наповал!)… И вот как же эти ноты колбасят любого исполнителя?! Вы только посмотрите, понаблюдайте… Иной раз откровенно диву даёшься и молишь, не приведи, дескать, Господь, чтобы оказаться на том стуле (баретка? пинетка?.. – как называется?) перед чёрным роялем (крышка – в потолок, будто честь отдаёт самой Музыке и всему залу!)… А рядом – арфа (и за ней – тоже девчонкуколбасит!)… А этот дядя напротив (спиной к залу стоит, враждебно) – ещё и палочкой машет и машет неугомонно и неистово, да и глядит-глядит неотступно своими грозными очами прямо в твои обалдевшие уже от этой музыки глаза!.. Туши свет и заворачивай, как говорится, туго кранты!..

А тут как-то невзначай, но заглянули мы с пацанами в сами эти Кешкины ноты, – и оп-па, как говорится, – на!..

Видим: тоже вроде бы ноты, тоже такие же сухие, сморщенные и чёрствые, но всё же на настоящие ноты эти лаконичные закорючки не походили…

Пригляделись получше (по рукам ноты пошли; Кешка хотел было отобрать у нас тетрадку, да не вышло…) и видим: вот тут – явно нос нарисован (ну, так – обобщённо начертано, схематически), в одну сторону повёрнут… Вот – тоже нос – но в другую сторону повёрнут… Вот – облако (тоже схематически, утрированно изображено) – значит (соображаем! соображаем же!.. что похвально!), на небо – надо посмотреть (кому?.. исполнителю, конечно, что за вопрос!)… Вот – башмак обозначен – значит, притопнуть ножкой (соображаем! соображаем тут – уже быстрее!) надо в этот момент – для пущего внешнего эффекта… Вот – кисть руки (как бы щипает) – значит, надо струны отдельно (и душещипательно!) щипать (типа соло!)… Вот – большой палец правой руки – значит, надо бацать боем по-полной (от души!)… Вот – ухо – значит, надо приглушить исполнение (играть проникновенно, поэтически одухотворённо, тонко). Вот – позвоночник (типа шкелетик) – значит, откинуться надо, сделать акцент, распрямиться и зависнуть над инструментом, как сам Ван Клиберн (как кобра во фраке!). Вот – чёлка – значит, надо лихо и стремительно тряхнуть чёлкой (знай, мол, наших!.. отрывайся сам – тоже по полной!.. и благодари, и помни меня – всегда!..).

Мы на Кешку взглянули все, вопросительно так… Все пацаны взглянули!..

Ну, сразу-то мы не смогли сформулировать вопрос… (Хотя, конечно, по-пацански – он прав! По-пацански – это нормально. И, в общем-то, неплохо… И можно даже – приветствовать!.. Такое «сольфеджио» любому пацану близко и очень даже понятно… Кешка изобразил всё просто, а от этого ведь и ясность наступает… Ведь ещё Конфуций говорил (его не всякий пацан, правда, знает и может в нужную минуту истолковать), что писать просто – вот в этом и есть трудность…)

А Алка взяла и забрала у кого-то (у последнего из всех нас, взъерошенных и слегка обалдевших, как говорится, могикан) эту тетрадку с нотами… И говорит (убедительно, и даже твёрдо говорит; и глаза у неё такие – как глазищи; а настоящий пацан – он против глазищ не стоит, он – преклоняется):

– А я Иннокентия всё же научу настоящим нотам! Мы занимаемся… Иннокентий очень способный…

Сказала и улыбнулась Кешке…

А Кешка побуровил ещё чуток землю глазами и тоже улыбнулся… И все засмеялись и закричали:

– Давай, Кешка!.. Ещё исполни!..

И Кешка заиграл (превосходно исполняя)… И – запел!..

…Он – и притопывать не забывал (чего греха таить, пацанские песни – не Рахманинов, в них музыки много не бывает, поэтому притопывание не повредит!)… Да ведь и не забудешь притопнуть – это же в нотах записано (в партитуре – по-музыкальному-то, правильно сказать!).

А ноты переворачивала Алка… И видно было – она тоже счастлива!..