В раввинистическом иудаизме приготовление и употребление пищи приобрело большое значение как средство еврейской самоидентификации через религиозную практику. Соблюдение кашрута, десятины, благословений и омовений играло важную роль в различении зарождающегося раввинского иудаизма от образа жизни обычных евреев, так называемого народа земли (ам ха-арец)[740]. В дополнение к правилам пищевого поведения, установленным в Торе и принятым большинством евреев, раввины обосновали значительные нововведения, которые ужесточили стандарты и отделили придерживающихся их от большинства общины. Например, Мишна вводит отделение мясных продуктов от всех молочных, путем расширения запрета на приготовление козленка в молоке его матери[741]. По словам Дэвида Крамера, этот закон был принят без изменений дораввинскими и нераввинскими евреями[742]. Существуют свидетельства, что евреи могли без угрызений совести есть сыр с мясом или мясо, приготовленное в молоке другого животного. По мнению Крамера, путаница в Гемаре по поводу этого положения Мишны указывает на относительную новизну закона. Пока не было единого мнения относительно точного характера этих правил – можно ли есть мясо, а затем пить молоко, просто вымыв руки, вытерев рот или выпив какой-нибудь напиток, или же между этими действиями необходимо выждать определенное время[743]. Крамер предполагает, что раввины инициировали это и другие нововведения, чтобы возвыситься над большинством евреев «как хранители того, что в то время было законом, в который посвящены лишь избранные»[744]. Он также предполагает, что это положение было заимствовано из римских пищевых обычаев и отражает стремление палестинских раввинов избегать еды, ассоциируемой в эллинистической мысли с варварами[745]. Соблюдение особых диетических предписаний, таким образом, по-видимому, способствовало формированию чувства идентичности и принадлежности среди учеников раввинов и их учителей, как это видно, например, из того, как Абайе объяснял правила питания своего учителя (б. Хулин 105б). Возможно, что, помимо того что это был «эзотерический» закон, практика отделения мяса от молока напоминала своего рода отречение и как таковая считалась способом обретения духовной силы[746].

Крамер связывает раввинские нововведения с борьбой за власть после разрушения Иерусалима:

Кто такой еврей и какими должны быть его или ее обычаи? – это были реальные и, по крайней мере, частично открытые вопросы. И на фоне всего этого традиционный центр, управляемый Торой, лежал в руинах, а традиционное руководство, лишившееся опоры, оказалось бессильным. Это были смутные времена, когда очертания и содержание еврейского общества были неясны. Именно в контексте этой галилейской смеси раввины – новое сообщество религиозных адептов – начали формулировать и проповедовать свою версию иудаизма[747].

Таким образом, борьба за правильную религиозную практику отражает более широкую борьбу – за определение формы и направления иудаизма в мире после разрушения Храма. Неотъемлемой частью этой борьбы была борьба за власть: кто возьмет на себя руководство еврейской общиной в мире без Храма. По мере того как раввины утверждали свою роль арбитров религиозного права и практики, пища стала центральным символом их влияния и власти[748].

Еда подавалась не только для того, чтобы отличать раввинов от других евреев, но и сами раввинские предписания, если их правильно соблюдать, могли способствовать отделению евреев от неевреев. Крамер отмечает, что, хотя некоторые законы допускали проживание среди неевреев как неизбежное в Римской Галилее[749], другие законы отражали сильное желание выстроить социальные границы: среди такого рода законов выделяется раввинский запрет на употребление нееврейских вина, хлеба и оливкового масла. Эти три продукта входят в состав так называемой «средиземноморской триады»: вина, оливок и хлеба. Ограничивая потребление этих продуктов, раввины «возвели бы высокую стену между еврейским и нееврейским обществами»[750]. Эта попытка отделить евреев от неевреев могла бы найти глубокий отклик в таком сложном и разнообразном обществе, как Галилея II века, где евреи имели регулярные и устойчивые контакты с неевреями и нееврейской культурой[751]. Вероятно, раввины опасались, что такое соседство поспособствует разрушению еврейской идентичности, особенно с утратой храмового культа, который отличал их в религиозном плане.

В дополнение к этому практическому объяснению диетических запретов Мэри Дуглас предлагает семиотическое объяснение. В книге Purity and Danger Дуглас пишет, что человеческое тело символически представляет социальное: табу, связанные с веществами, нарушающими физические границы человеческого тела, такими как экскременты и еда, символизируют заботу о сохранении целостности тела социального. Таким образом, запреты в питании и правила чистоты отражают стремление поддерживать четкие общественные различия[752]. Поэтому беспокойство о еде в раввинских источниках может быть связано не только с фактическим использованием магии, но и общим дискомфортом из-за размытости границ и желания контролировать определение идентичности и сохранение целостности еврейской общины[753]. Иначе говоря, раввинские представления о еде как источнике магической опасности напрямую связаны с дискурсом идентичности, общности и власти.

Множество источников, как раввинских, так и нераввинских, свидетельствуют о распрях между раввинами и другими евреями по поводу утверждения их авторитета[754]. Раввины часто находились в конфликте с представителями священнического сословия, аристократией, «сектантскими» евреями и народом страны (ам ха-арец), и потому отчаянно боролись, чтобы утвердиться в качестве религиозных арбитров[755]. Используя различные методы убеждения и социального контроля, раввины узаконили свою власть и направили развитие иудаизма после окончания Храмового периода как в Палестине, так и позднее в Вавилонии[756]. Таким образом, обвинения женщин в использовании колдовства во время приготовления пищи могут быть результатом беспокойства раввинов по поводу невозможности исполнения их законных постановлений[757]. Несмотря на раввинское решение относительно приготовления пищи, надлежащее соблюдение кашрута в конечном итоге зависело от женщин, которые могли и не быть столь же щепетильными, как раввины. Например, один вавилонский мудрец сообщает, что он случайно услышал, как женщины рассуждали, сколько молока требуется, чтобы приготовить кусок мяса, – что было прямым и недвусмысленным нарушением раввинского закона (б. Хуллин 110а)[758]. Независимо от того, отражает ли этот эпизод соблюдение вавилонских законов или их невыполнение, он свидетельствует о восприятии и обеспокоенности тем, что по крайней мере некоторые женщины, вероятно, не принадлежавшие к раввинскому сословию, не соблюдали раввинские указы. Приготовление пищи женщинами представляло собой реальную или мнимую угрозу авторитету мудрецов[759]. Сопротивление женщин раввинскому законодательству или его незнание могли способствовать подрыву авторитета раввинов, что трудно поддается выявлению и искоренению. Пример Ялты, которая, будучи женой известного мудреца, отвергала мнение раввина, не учитывающее ее субъектность, а также пример ее дочерей, которых обвиняли в использовании «магии», еще раз указывает на связь женского бунта с вредоносной магией. Поэтому в основе изображений женщин, магически атакующих раввинов или общину через еду, может лежать забота о сохранении раввинского авторитета.