В предыдущих трех главах мы проанализировали историю магического дискурса от классических Афин, где он слился с дискурсом варварства, через пышные изображения похотливых женщин в римской литературе и его использование в качестве орудия в политической борьбе, до феномена магии в раннехристианской полемике, где она также была мощным инструментом в конкуренции за легитимность и авторитет. Впрочем, колдовство не всегда имело негативную окраску и порой могло работать в позитивном ключе, символизируя божественную силу, особые знания или ритуальные технологии. Так было и в случае Вавилонского Талмуда.

Отличительной чертой магического дискурса в Вавилонском Талмуде является его амбивалентность: как Апулей оперировал двумя противоположными определениями магии в своей «Апологии», так и магия в Вавилонском Талмуде могла означать либо позитивную силу, либо опасность, в зависимости от контекста. Я предполагаю, что такая ситуация – результат различных культурных влияний и представлений о власти и авторитете. В Месопотамии, где зародились многие из тех практик, которые греки считали магией, использование апотропеических заклинаний, амулетов и статуэток было частью культуры[624]. Эти практики считались нейтральными и не способствовали формированию метадискурса инаковости. Однако евреи в Палестине и других частях Средиземноморья сталкивались с греческими дискурсивными конструктами, включая колдовство, и ассимилировали многие из них. По этой причине в Талмуде можно наблюдать два разных отношения к магии. С одной стороны, существуют идеи о том, что магия чужда, незаконна и опасна. С другой, раввины иногда изображаются как мастера таких же или подобных искусств. Взаимодействие этих контрастирующих дискурсов и напряжение между ними составляет предмет изучения в данной главе. Но сначала, ввиду особого характера Вавилонского Талмуда и сложностей, связанных с его использованием в качестве источника, я начну с экскурса в его историю и с научной дискуссии о том, как следует интерпретировать его содержание.