Христианство вызывало подозрение и презрение у многих соседей. Одно из самых ранних обширных описаний новой религии из нехристианского источника рассказывает об исследовании этого «суеверия» и его странных и оккультных практиках. В письме к императору Траяну Плиний Младший просит совета, как справиться с проблемой христианства. Он утверждает, что его нынешний метод борьбы с незаконным суеверием заключается в том, чтобы спросить обвиняемого, признает ли он себя христианином. Если обвиняемые упорствовали и отвечали так и в первый, и во второй, и в третий раз, Плиний отсылал их на казнь, «каково бы ни было то, в чем они сознавались, их упорство и нераскаянность, конечно, заслуживают кары»[534]. Плиний пишет, что счел необходимым подвергнуть пыткам двух рабынь, занимавших должность диаконисс, чтобы выведать подробности. Но он «ничего другого не нашел здесь, кроме суеверия грубого и безмерного». Он также опросил людей, которые утверждали, что прежде исповедовали христианство, и они описали свои практики следующим образом:

Вся их вина, по их словам, состояла в том, что в известные дни, рано утром, они сходились вместе и пели песнь Христу как Богу, что во имя религии (sacramento) они обязывались не на преступление какое-нибудь, но к тому, чтобы не красть, не грабить, не прелюбодействовать, честно держать свое слово и возвращать вверенные залоги, что после этого они расходились и затем собирались снова для вкушения пищи, впрочем, обыкновенной и невинной[535].

Хотя Плиний, похоже, сомневается в реальной опасности, исходящей от этого «суеверия грубого и безмерного», некоторые элементы почти наверняка вызвали бы подозрение, особенно в их сходстве с магией или другими видами неподобающего ритуального поведения. Такая деятельность в конце концов привела к скандалу, описанному Титом Ливием. Он описывает «Вакховы таинства» как «рассадник всяческого разврата» и где верхом благочестия была готовность «творить невыразимые мерзости»[536]. Хотя это событие произошло примерно за триста лет до допроса Плинием двух женщин-пресвитеров, о нем вспомнил Ливий в своем труде Ab urbe condita (ок. 29 г. до н. э.), и оно вновь стало актуальным для римской аудитории начала II века, которая все чаще стремилась охранять границы «римской религии»[537]. Таким образом, вакхический скандал мог послужить прецедентом, на который римляне ссылались, когда пробовали определить, какие ритуальные практики законны, а какие нет[538]. Христиане встречались тайно и по ночам. Они приносили друг другу клятвы, поклонялись казненному преступнику и разделяли священную трапезу, состоящую из плоти и крови своего героя. Кроме того, обращение к тому, кто умер насильственной смертью (aōros), занимает важное место в древних табличках с проклятиями (katadesmoi). Христианское обращение к имени Иисуса, таким образом, для большинства людей, живших в Древнем мире, ассоциировалось с магией[539]. Кроме того, вакханалия и другие ночные обряды в римской традиции ассоциировались с женщинами и поэтому вызывали особое подозрение[540]. Нет сомнения, тот факт, что женщины-рабыни занимали руководящие должности в этой новой религии, да еще и вкупе с полуночными собраниями, освежил давние страхи перед истеричками, безудержной распущенностью и нарушением традиционного патриархального кодекса[541]. Таким образом, с точки зрения древнего римлянина, христианство попахивало магией, суеверием и гипотетическим предательством[542].

Второе свидетельство о том, как сторонние наблюдатели воспринимали христианство, прямо указывает на то, что Иисус был магом. Около 176 года до н. э. языческий философ по имени Цельс опубликовал инвективу против христианства. Хотя ее оригинальный текст не сохранился, христианский богослов Ориген воспроизвел многие аргументы Цельса в качестве цитат в свою защиту. Из этих цитат мы можем в значительной степени восстановить тезисы самого Цельса. В частности, Цельс постоянно утверждает, что христианство – это магия. Цельс, по-видимому, считал, что Иисус совершал свои чудеса с помощью колдовства, что подчеркивает, насколько определение того, что есть чудо, а что есть магия, зависит от точки зрения. Цельс полагал, будто Иисус ничем не отличался от мошенников, которых высмеивал Лукиан. Ориген опровергает это обвинение, прежде всего пытаясь отделить христианские чудеса от языческой магии. Он утверждает, что, в отличие от магов, христиане не используют заклинания и заговоры, а лишь «изрекают только имя Иисуса и прочие словеса, в которые они уверовали согласно Божественному Писанию»[543]. Ориген использует распространенный стереотип о том, что магия предполагает заклинания или ритуальные манипуляции для получения силы. Он утверждает, что христианские практики отличаются тем, что в них используют только божественное имя[544]. Другими словами, он прибегает к рассуждениям о чудесах, чтобы защитить силу Иисуса. Однако это опровержение несколько сомнительное, поскольку многие заклинания, которые Ориген и его современники сочли бы магией, состояли в основном из священных имен, включая имена еврейского Бога и других божеств из греческого и римского пантеона[545]. Следовательно, обращение к имени Иисуса или использование библейских фраз были бы по этим признакам неотличимы от магии для постороннего человека. Кроме того, как уже отмечалось, Иисус не обычный человек. Он представляет собой aōros, а потому считается источником подрывной силы.

Еще один аспект магического стереотипа, применимого к христианству, – это тайна. Ориген пытается отвести это обвинение на том основании, что все мистерии имеют некоторые доктрины, которые открываются только верующим. Он также отмечает, что в философии тоже существуют эзотерические учения. В качестве примера он приводит Пифагора, который, как он утверждает, разделял свое учение на тайное и явное. Таким образом, Ориген пытается объединить христианство с законными распространителями мудрости и опровергнуть ассоциацию между тайной христианства и maleficium.

В пику обвинению Цельса в том, что Иисус представляет собой обычного goēs, который проводит экзорцизм за несколько оболов, Ориген указывает на нравственные предписания христианства. Он утверждает, что базарный «пророк» выступает за деньги и его не беспокоит поведение зрителей, в то время как Иисус, напротив, проявляет свою божественную власть, увещевая последователей жить так, чтобы в будущем быть прощенными Богом. Подобно Филострату, который подчеркивает альтруизм Аполлония, чтобы защитить его от обвинений в магии, Ориген использует аналогичный дискурс. Он представляет Иисуса как морально конструктивную силу, одобряющую благочестивый образ жизни и устойчивую гражданскую позицию.

«Спор» между Цельсом и Оригеном показывает, как дискурсы магии и чуда могли заменять друг друга в древних религиозных конфликтах. Тайна, божественные имена, слова силы и совершение могущественных поступков (dunameis) – все эти черты могли быть связаны с магией. С другой стороны, чудеса и знание божественных имен также были обычной составляющей священной власти в древнем мире. Таким образом, обвинение конкурента в использовании магии подрывало его претензии на авторитет, поскольку предполагалось, что его чудеса – плод нечестивых практик. Христианство страдало от такого рода делегитимации, когда неверующие (как евреи, так и язычники) обвиняли Иисуса в том, что он был магом[546].

Христиане, со своей стороны, тоже прибегали к этому обвинению, чтобы дискредитировать своих конкурентов. Однако христианские обвинения в магии в адрес иудеев и политеизма представляли собой форму коррозийного дискурса – то есть они были направлены на объекты власти из маргинальных социальных пространств. В книге Authority: Construction and Corrosion Брюс Линкольн описывает «коррозийную» речь как виды дискурса, способные подорвать авторитет косвенно, скрытно. Он включает в эту категорию речи сплетни, подначки, карикатуры, памфлеты и ругательства[547]. Эти формы речи представляют собой дискурс низших классов и тех, кто не обладает достаточной силой (или смелостью), чтобы противостоять власти и заявить о своей оппозиции. Но такие дискурсы эффективны тем, что они могут разъедать края авторитета, пока их вторжение не приведет к тому, что режим рухнет под собственным весом, как старый сарай от нашествия термитов. Христианские обвинения в магии против устоявшихся культов и божеств Римской империи следует понимать именно в этом свете. Как мы увидим в следующем разделе, христиане иронично обратили обвинение в магии против своих обвинителей. Исходящий от нелегального и преследуемого движения, такой акт представлял собой форму подрывной деятельности[548].