В то время как чудо служило легитимации источников власти и было связано с божественным авторитетом, в том числе когда речь шла о фактической политической и военной власти императора, в отношении магии все было наоборот. Обвинения в колдовстве в этот период часто использовались для делегитимации конкурента и подкреплялись стереотипными представлениями в литературе. Римские историки Тацит и Светоний, например, документально подтверждают использование магического дискурса во время правления Тиберия, а затем Нерона[522]. В периоды политических интриг подобная инвектива была эффективным инструментом для устранения соперников или просто для заискивания перед императором и облегчения продвижения за счет невиновного. Вслед за элитой магический дискурс использовали и «простые» люди в частных конфликтах. Например, автора «Метаморфоз» Апулея из Мадавра обвинили в колдовстве с целью соблазнения богатой овдовевшей матери своего друга и женитьбы на ней[523]. Сохранилась «Апология» Апулея, которая раскрывает амбивалентность стереотипов о магии того времени и удачно подчеркивает связь реальных событий и литературы[524]. Его случай также освещает пересечение литературного воображения и социальной истории. Как и политически окрашенные обвинения в магии, выдвинутые против римской аристократии (см. главу 3), обвинение в колдовстве против Апулея подчеркивает, как эти стереотипы функционировали в реальной среде, где возможности магии как дискурса для очернения и маргинализации были полностью раскрыты. Подобные инвективы свидетельствуют о политической составляющей – элементе контроля и господства, – скрывающейся за литературными образами. Соперники Апулея используют этот дискурс, чтобы сделать из него мага и сыграть на силе и страхе. Они терпят неудачу, поскольку Апулей, владеющий риторикой, смог использовать двусмысленность этого обвинения в свою защиту. Апулей умело опирается на противоречивые представления о магии и маге, чтобы подорвать силу стереотипа, на который пытались сослаться его оппоненты. Например, он ссылается на персидскую этимологию слова magos и утверждает, что, если верно понимать смысл этого слова, магия должна высоко цениться как тонкое искусство поклонения богам:

Я-то часто читал в разных книгах, что персидское слово по нашему значит «жрец» <…> Слышите ли вы, скудоумные обвинители магии, слышите ли вы, что магия есть искусство, угодное бессмертным богам, коих умеет верно ублажить и верно уважить, а стало быть, что магия благочестна и сведуща в делах божеских, издревле знатна славою зиждителей своих Зороастра и Оромазда, что она – первосвященница небожителей, ибо первенствует среди царских наук, а потому у персов случайному человеку стать магом ничуть не более возможно, чем ненароком сделаться царем?[525]

Он противопоставляет это просвещенное понимание магического искусства, когда обвинение скорее представляется высокой похвалой, чем клеветой о незаконном и опасном использовании мистической силы. Если верно второе определение, то он хочет знать, почему его обвинители не боятся его власти:

Ежели так оно и есть, то почему не дозволено мне знать ни прекрасных словес Залмоксиса, ни священнодейства Зороастрова? Впрочем, ежели обвинители мои думают, как думает чернь, будто сущий маг – это тот, кто из бесед с бессмертными богами усвоил некие неслыханной мощи колдовские заговоры и оттого имеет силу сделать все, чего ни пожелает, – ежели так, мне остается лишь подивиться, как это они не побоялись обвинить того, кто по собственным же их утверждениям столь могуч! Да ведь от такого сокровенного и божественного могущества никак не уберечься, здесь привычные способы не годны[526].

Апулей продолжает демонстрировать нелепость предположений его недоброжелателей, утверждая, что в любом случае описываемые ими действия не соответствуют портрету мага, а скорее являются действиями философа и ученого. Таким образом, он превращает инвективу в клевету на философию и на этом основании защищает свою эрудицию, бедность и природное любопытство. Блестящее образование и ораторское искусство Апулея позволили ему выйти из опасной правовой ситуации; обвинения в магии могли привести к смертной казни[527]. С помощью риторического мастерства Апулею удалось представить истцов как антиинтеллектуалов, жадных до богатства, и укрепить свою репутацию сочувствующего философа-ученого. Таким образом, случай Апулея демонстрирует, как именно веру в опасную силу магии и коварство магов могли использовать для того, чтобы погубить человека.