Тема эротической ревности и женской магии также появляется в «Трахинянках» Софокла, которые, вероятно, были написаны десятью годами раньше «Медеи»[274]. Преданная жена Геракла Деянира хочет вернуть расположение своего женолюбивого мужа. Этимология имени Деяниры означает «убийца мужчин», что уже в самом начале предопределяет ее роль[275]. При этом она не выглядит жестокой или злобной героиней. На самом деле она совсем не похожа на Медею, хотя их трагедии схожи[276]. Деянира невольно становится причиной смерти мужа, которому она была безгранично предана, несмотря на его частое отсутствие и многочисленные связи с другими женщинами[277]. Деянира говорит о Геракле: «Так пахарь отдаленный свой надел / К посеву лишь и к жатве навещает»[278]. Но все меняется после последнего подвига Геракла: он становится заложником более могущественной силы – Эроса.

Деянира долгие годы ждет возвращения Геракла, не зная даже, жив он или мертв. Наконец он возвращается домой. Он посылает вперед свою наложницу, ради которой он разграбил целый город и убил всех его жителей. Вожделение Геракла к этой женщине – настоящая разрушительная сила, причем не только для ее дома, но и для дома самого Геракла. Почему-то при всей своей силе и хитрости этот великий герой не может понять, какую боль он причинит супруге. В то же время это понимает его вестник и пытается скрыть, кем на самом деле является пленница для Геракла. Повествование неоднократно сопоставляет животное и человеческое – как чудовищное и цивилизованное[279]. Геракл дважды спасал Деяниру от малоприятных ухаживаний. Первый раз – со стороны речного бога Ахелоя, который также, как и Геракл, добивался руки Деяниры, второй раз – от воспылавшего страстью к ней кентавра Несса, домогавшегося ее во время переправы через реку. В обоих случаях Геракл побеждал похоть чудовищ героической силой. Однако собственная похоть в конце концов превращает его, защитника цивилизации, в разрушительную силу, подобную той, с которой сражался[280].

Софокл ставит во многом те же вопросы мужской идентичности, которые Еврипид затрагивает в «Медее». Темы самоконтроля, правильного поведения в семье, уважения к нижестоящим и зависимым составляют центральные элементы этой трагедии – того, что происходит, когда человек не признает последствий своей власти над другими. Проблема зависимости Деяниры от Геракла и беспомощность ее и ее детей без мужа и отца повторяется снова и снова: «С тех пор как он могучего Ифита / Убил, – мы изгнаны, и здесь в Трахине / В чужих чертогах проживаем; он же / Куда исчез – не знает здесь никто»[281].

Положение Деяниры во многом похоже на положение Медеи. Она также обращается к магии в ответ на угрозу быть оставленной. Однако, в отличие от героини Еврипида, которая намеренно использует свое искусство, Деянира наивно полагает, что хитон – это любовный талисман, который поможет отвоевать любовь супруга у наложницы[282]. И хотя Деянира остается феминизированной в своей наивности и никогда не переходит на мужской язык чести или мести, как это делает Медея, она тем не менее совершает гендерную инверсию. Сама ее попытка вернуть расположение Геракла с помощью магии нарушает социальные ожидания, согласно которым эротическое желание проявляют только мужчины, а жены должны проявлять сдержанную привязанность (philein или stergein) к своим законным супругам[283]. Таким образом, не намереваясь демонстрировать мужской героизм, она, поддавшись желанию, инвертирует гендерную динамику между ней и Гераклом. Он становится жертвой ее поступка. Он вынужден причитать и плакать, как женщина, пока Деянира героически, даже эротично, лишает себя жизни, вонзая меч Геракла – символ мужской доблести и мужественности – в свой обнаженный бок, сидя на брачном ложе[284]:

Мужественный и сексуализированный язык, используемый для описания ее смерти, контрастирует с жалким описанием умирающим Гераклом самого себя, плачущего, как женщина:

Как и Еврипид в «Медее», Софокл показывает зрителям полный хаос и инверсию; социальные категории и ожидаемые гендерные роли, основанные на наблюдениях за природой и культурных знаниях, опрокидываются и ниспровергаются. Благонамеренная жена случайно убивает супруга в результате трагического заблуждения, вызванного ее наивностью. Именно из-за преданности Деяниры социальным ожиданиям, согласно которым женщина в семье всегда защищена, она поверила коварным обещаниям кентавра. Таким образом, Деянира представляет собой идеал женской простоты, доведенный до трагической крайности. Аналогично и мужественность Геракла доведена до трагической крайности: он разграбил город, по сути, ради того, чтобы удовлетворить свое сексуальное желание. И это тоже приводит к катастрофе. Деянира неосознанно нападает на своего мужа в ответ на его бессовестный поступок, когда он привел домой захваченную на войне наложницу.

Софокл преподает урок умеренности и ответственности за свое поведение. Порабощенность Геракла животными страстями поставила под угрозу все общество: начиная с Эхалии, дома его наложницы Иолы, заканчивая его собственной семьей. Ситуация Деяниры имеет множество параллелей с ситуацией Медеи: их обеих оставляют ради другой женщины. Однако с юридической точки зрения их положение различно: это Деянира была законной женой Геракла, а Иола – чужеземной наложницей. Медея претендует на права и привилегии законной жены, но, согласно афинским законам после 451/0 года до н. э., она была всего лишь рабыней Ясона. Это должно было вызвать резонанс у афинских зрителей, хорошо осведомленных о возмущении, вызванном законом Перикла. Итак, хотя обе женщины столкнулись с предательством в браке, их истории прозвучали для зрителей совершенно по-разному[287].

И в «Медее», и в «Трахинянках» убийства с участием pharmaka являются следствием неверности и предательства и показывают, как разлад в семье может оказаться смертельно опасным, угрожая при этом стабильности всего общества[288]. Тема ревности, магии и супружеского разлада присутствует и в других трагедиях. В «Ионе» Еврипида главный герой задается вопросом: сколько женщин убили своих мужей с помощью зелья (pharmakōn) или ножа? В «Андромахе» Гермиона обвиняет Андромаху (пленную рабыню и наложницу мужа Гермионы Неоптолема) в том, что она использует «снадобье неведомое» (pharmakois kekrummenois), препятствующее ее деторождению. Гермиона утверждает, что Андромаха с помощью зелий отвратила Неоптолема от нее, законной супруги:

Таким образом, она утверждает, как само собой разумеющееся, что иноземки-варварки используют pharmakeia. Это утверждает и укрепляет магический дискурс. Однако Еврипид использует этот стереотип с иронией: Андромаха, наложница-варварка, выступает в этой пьесе как идеальная жена. Она сочувствует своему хозяину и добродетельна, в отличие от его законной жены, Гермионы. Гермиона родом из Спарты (с которой Афины воюют) и дочь печально известной Елены (из-за которой началась Троянская война). Еврипид обыгрывает один набор культурных стереотипов и ожиданий, чтобы продемонстрировать собственные представления о морали, женской добродетели и супружеской гармонии. Антисоциальная, варварская и подрывная сила магии в этих пьесах служит катализатором беспорядка и хаоса, которые могут стать результатом мужских ошибок и женских реакций, свидетельствуя как о зависимости женщин от мужских решений, так и о необходимости для мужчин проявлять благоразумие и сдержанность[290].

В этих пьесах женщины прибегают к магии из-за ревности или соперничества и руководствуются в первую очередь сексуальными мотивами. Ясон излагает этот мотив, когда обвиняет Медею в том, что она одержима их супружескими отношениями:

Именно эта сексуальная ревность, утверждает Ясон, заставляет Медею необоснованно сопротивляться его «мудрому» решению породниться с царской семьей. Хор также, кажется, связывает гнев Медеи с ревностью, подкрепляя упрощающий взгляд Ясона на негодование жены. Боязнь Деяниры разделить свой брак с молодой наложницей также отражает это представление о женах, движимых ревностью. Деянира воображает, как две женщины делят Геракла на одном ложе: видение, которое приводит ее к убийству Геракла с помощью любовного зелья:

Древнегреческая медицина подтвердила концепцию, согласно которой женщинами управляет их сексуальная природа[293]. Например, согласно различным медицинским теориям того времени, истерия и другие «женские» заболевания возникают из-за физического давления, вызванного потребностью матки в деторождении. Платон описывает матку как «жаждущее деторождения животное, – если оно долго, свыше естественного срока, остается бесплодным, – выносит свое положение с тяжким неудовольствием, бродя всюду по телу, запирает пути для дыхания, а стеснением дыхания повергает тело в крайне трудные положения и порождает в нем другие разнообразные болезни»[294]. В трудах Гиппократа излагается теория, согласно которой женская матка, чрезмерно сухая, требует мужских выделений, чтобы увлажнить ее и отяготить[295]. Когда матка становится слишком сухой, она устремляется вверх к влаге, где воздействует на другие органы, вызывая удушье и внутренние повреждения[296].

Объяснения женских недугов, как правило, указывали на коитус как на единственное средство лечения. Это ставило женщин в зависимость от мужчин в плане здоровья и увековечивало представления о том, что женщинами управляет сексуальная физиология. Гиппократ, например, считал, что женщины, страдающие аменореей, нуждаются в сексе, чтобы открыть проход для менструации. От этого состояния особенно страдали девственницы; застоявшаяся кровь давила на их сердце и легкие и доводила до истерических припадков, вплоть до самоубийства (De virginum morbis). Врачи предписывали молодым женщинам начать вести сексуальную жизнь так скоро, насколько это возможно. Таким образом, греческая медицина, современная рассматриваемым нами текстам, утверждает, что разум женщины подчинен ее сексуальной анатомии. Авторы «Медеи» и «Трахинянок», кажется, опираются на эту концепцию и дополняют ее темой магии.

Хотя Медея и Деянира утверждают, что не ревность толкает их на месть, и указывают на собственную социальную незащищенность из-за того, что мужья охладели к ним, описания действия ядов усиливают представление о том, что именно эрос побуждает их прибегать к магии. Их зелья наполняет Эрос, призванный овладеть жертвой и сжечь ее. Описание того, как соперница Медеи, отравленная, сгорает дотла, наводит на мысль о связи между страстью, ревностью и огнем. Возбуждение царевны при получении смертельного подарка тоже намекает на некоторый эротизм. Она облачается в разноцветный пеплос и надевает золотую диадему, уложив вокруг нее локоны. Она кокетливо прохаживается перед зеркалом, любуется собой и улыбается, несомненно, предвкушая супружеские ласки.

Язык, используемый для описания этой сцены, подчеркивающий утонченность и самодовольство царевны, вызывает чувственное возбуждение. Ее непоколебимая уверенность в скором браке контрастирует с ревностью Медеи у оставленного брачного ложа. Таким образом, две женщины, обе невесты Ясона, драматически сопоставляются. Каждая жаждет заполучить Ясона, и каждая станет жертвой этого желания. Возбужденное предвкушение царевны, кажется, превращается в эротическую одержимость – она падает, как в экстазе, в кресло, а изо рта идет пена, когда яд Медеи распространился по ее телу:

Желание и наслаждение переходят в пароксизм боли, когда яд пропитывает нежное тело царевны. Предвкушая брачный союз, царевна теряет себя в смертельном объятии с Медеей. Рассказ вестника о смерти в огне связывает яд с эротической страстью. Поначалу кажется, что обморок царевны вызван экстазом, а не мучениями, настолько, что один из ее слуг провозглашает празднование. Смерть невесты Ясона параллельна жгучей ревности Медеи – ее магия передает эту страсть царевне. Именно сексуальное желание царевны так легко подтолкнуло ее в ловушку первой жены: она жадно схватила ее дары и наслаждалась своей красотой. Обе женщины – заложницы собственной чувственной природы, и это контрастирует с рациональностью Ясона.

Желание и ревность Деяниры приводят ее к самоубийству, мужественному и эротизированному, и к гибели ее ветреного супруга. Из-за трагической ошибки заклинание, призванное внушить любовь и вернуть эротическое влечение, уничтожает объект желания.

Ядовитая туника заключает Геракла в свои жгучие объятия так же, как он заключает в свои покоренную Иолу. Словно царевна-невеста Ясона, Геракл пожираем как собственной чрезмерной страстью, так и ревностью Деяниры и ее сексуальным желанием, ради удовлетворения которого она решается использовать любовное зелье. Его мучительные страдания и безумие (nosountos) проистекают из его прежней страсти (nosos), вызванной эросом. Кроме того, происхождение «любовного зелья» – смесь крови умирающего кентавра и яда – усиливает трагическую связь между чрезмерным сексуальным желанием и магией в пьесе. Геракл сам сделал эту отраву: он обмакнул стрелы в яд гидры, а затем с их помощью убил кентавра, домогавшегося его жены[300].

Эти описания мести с помощью магии укрепляют веру в разрушительную силу женской ревности, вызванной неконтролируемой сексуальностью. Эта скрытая опасность, реализованная с помощью волшебных ядов, угрожает обществу, переворачивая гендерные отношения: женщины ведут себя по-мужски решительно, а мужчины проявляют женственность или трусость. Примечательно, что в «Агамемноне» Эсхила Клитемнестра убивает своего мужа, Агамемнона, когда он возвращается из Трои с наложницей, не магией, а мечом. Она убивает его острым клинком – так же как как он зарубил их девственную дочь Ифигению, чтобы добиться славы в Трое[301]. Но это различие усиливает связь между магией и эросом в греческой трагедии, которую я хочу установить. Именно месть, а не ревность побуждает Клитемнестру и ее любовника убить Агамемнона (хотя она также убивает и любовницу своего мужа, Кассандру)[302]. Более того, не муж бросает жену ради наложницы, скорее наоборот: она покидает его ради любовника. Поэтому случай Клитемнестры отклоняется от рассмотренной выше модели, в которой ревнивые женщины прибегают к магии, чтобы вернуть любовь неверного мужчины или отомстить ему. Это, как правило, завершается смертью и всегда связано с подрывом мужской прерогативы и социального доминирования.

Как и в «Вакханках», магический дискурс появляется здесь, чтобы подчеркнуть опасность, исходящую от другого, то есть от женщин, нарушивших гендерный договор. Холл и другие утверждают, что трагедия представляла собой форум для афинян, где они могли обдумать и оценить социальные и политические структуры, проецируя современные вопросы и проблемы на мифологически дистанцированную драму[303]. Эта дистанция позволяла трагикам и их зрителям размышлять, критиковать и подтверждать афинские ценности. Именно к тому, как магический дискурс участвовал в саморефлексии и формулировании демократических идеалов, я намереваюсь перейти далее.