Главная колдунья в греческой и римской традиции – Медея. В драматической версии Еврипида Медея, покинутая возлюбленным, хочет отомстить, убив его новую невесту-царевну, пропитав ядом роскошный пеплос. Затем Медея собственноручно убивает своих сыновей. Эта история соблазнения, предательств и, наконец, убийства имеет все задатки захватывающего триллера, который не смогут перещеголять даже самые дерзкие голливудские продюсеры. Но этот сюжет не всегда воспроизводят именно так. Гесиод, например, ничего не говорит об убийствах, совершенных Медеей, или о том, что она практикует магию. Он повествует о ее возвращении в Иолк с Ясоном в качестве его «цветущей» (thalerēn) жены и отмечает далее только то, что она родила ему двух сыновей, Медея и Хеирона. В Коринфе существовала эпическая традиция изображения Медеи, и она весьма отличается от аттической трагедии. Фриц Граф описывает коринфскую эпическую поэму VII века, приписываемую Эвмелу, согласно которой Медея правит Коринфом как законная наследница Ээта[246]. Она случайно становится причиной смерти своих детей, отнеся их в храм Геры, где Гера обещала даровать им бессмертие[247]. Исследователь считает, что эта Медея «имеет мало общего с той Медеей, которую эпос поместил в Колхиде и Иолке. Она не занималась зельеварением и тем более другими видами магии. Как раз наоборот». Далее Граф пишет: «Если Медея, которую мы встречаем в Иолке, смогла вернуть молодость Ясону, то коринфская не смогла обессмертить даже собственных детей»[248]. Мартин Уэст в недавнем исследовании утверждал, что образ Медеи в коринфском эпосе – попытка согласовать местный культ богини по имени Медея и печально известной колдуньи из легенды:

В основе лежит коринфский культ умерших детей, чья гробница была расположена на территории храма Геры. Вполне вероятно, что эти умершие дети первоначально были сыновьями местной богини Медеи, которая не имела ничего общего с Медеей из легенды об аргонавтах. Это совпадение привело к тому, что в коринфском сюжете появился Ясон. Как только культ укрепился, Медея больше не играла никакой роли. Она уходит и передает трон Сизифу, сыну Эола[249].

Павсаний сообщает, что коринфяне убили детей Медеи в отместку за то, что та погубила их царевну. После они воздвигли памятник, чтобы искупить свое преступление[250]. Некоторые ученые полагают, что Еврипид выдумал ее варварское происхождение и ввел самый ужасный элемент – детоубийство – в ее биографию, чтобы драматически подчеркнуть ее инаковость[251].

Наиболее распространенный вариант мифической биографии Медеи включает ее родство с Гелиосом и Цирцеей[252], ее детство в качестве принцессы Колхиды и навыки зельеварения[253]. Когда Ясон прибывает с аргонавтами на ее остров, он соблазняет деву, чтобы она предала свою семью и помогла ему захватить золотое руно ее отца[254]. Как и Цирцея, Медея описывается искусной в обращении со всеми видами трав (pampharmakou) и использующей свои знания, чтобы защитить Ясона волшебными притираниями и зельями во время его битвы за золотое руно. Чтобы сбежать с Ясоном и его трофеем, она убивает собственного брата[255]. После их возвращения в Иолк Ясон вручает своему дяде-узурпатору Пелию желанный предмет, Медея же обманом заставляет дочерей Пелия убить отца с помощью магии, которая, по их мнению, омолодит его. К тому времени, когда сюжет приводит Медею в Коринф, место действия трагедии Еврипида, она уже накопила длинный список убийств и магических вмешательств. Именно на репутацию колдовства и насилия опирается Еврипид в своей интерпретации[256].

Еврипид излагает более поздний период жизни Медеи и Ясона; они уже пережили путь из Колхиды, нанесли злополучный визит Пелию и произвели на свет двоих детей. В это время они живут как респектабельная семейная пара, далекая от авантюр ранних лет их совместной жизни. Так было до тех пор, пока Ясон не объявил о своих планах жениться на принцессе Коринфа и бросить Медею. Медея остается нежеланной изгнанницей, она лишена семьи, которая могла бы ее принять, поскольку по приказу Ясона она убила своего брата и отдалилась от отца[257]. В законодательном контексте классического афинского права Медея оказывается в худшем для женщины положении – одинокой и не защищенной никакими законами[258].

Это создает контекст для открывающей сцены «Медеи»: кормилица выходит из дома, оплакивая прибытие «Арго» в Колхиду и бегство Медеи в Иолк: «Владычица не приплыла, Медея, / Ясона полюбив безумно»[259]. Кормилица описывает сердце Медеи как ekplageis, в значении «безрассудное», «охваченное паникой». Таким образом, в первой же сцене Медея представлена как женщина, управляемая эмоциями и в какой-то мере «утратившая разум»[260]. Темы самообладания (sōphrosunē) и разума затрагиваются на протяжении всей пьесы, порой иронически, составляя центральный элемент афинской рефлексии.

Еврипид обыгрывает это понятие sōphrosunē и афинские представления о том, у кого она есть, а у кого нет. В демократических Афинах sōphrosunē стало важнейшим качеством лидера и заменило знатное происхождение и богатство в качестве атрибутов, дающих право на власть[261]. Представление Медеи как ekplageisa, лишенной рассудка и эмоционально перевозбужденной, соответствует афинскому дискурсу о женщинах и иностранцах, которые были исключены из демократического самоуправления на том основании, что им не хватало таких качеств, как, например, sōphrosunē. Для афинянок sōphrosunē предполагало послушание и подчинение мужскому контролю[262]. Поэтому то, что кормилица называет Медею ekplageisa, усиливает этот стереотип; ее наблюдение выглядит нейтральным и объективным. Оно представлено как самоочевидное даже для необразованной рабыни.

Однако, сконструировав образ Медеи, подтверждающий общепринятые представления о женщинах и чужестранцах, Еврипид в конце концов усложняет эту конструкцию. Он показывает Ясона эгоистичным, хотя и разумным. Ясон (который тоже изгнан из своего царства в Иолке, так как Медея убила его дядю) устроил себе брак с царским домом Коринфа, где они с Медеей нашли убежище. Кажется, что, в отличие от Медеи, Ясон мыслит рационально, а не находится в плену эмоций. Он преподносит свои матримониальные устремления как продуманный план, призванный обеспечить стабильное будущее для всей семьи: «…Отвечу / По поводу женитьбы. Поступил, / Во-первых, я умно (sophos), затем и скромно (sōphrōn), / И, наконец, на пользу и тебе, / И нашим детям». Он благоразумно печется о более безопасном будущем для себя и, как он утверждает, для своей семьи, заключая выгодный союз. Он противопоставляет эту способность действовать рационально и видеть дальше своих личных желаний глупой ревности Медеи:

Отвечая на гнев Медеи, Ясон апеллирует к распространенному в греческой литературе тропу: женской сексуальной ревности[264]. Его брак, как он считает, обеспечит лучшее будущее для его сыновей и Медеи. Медея не принимает ни один из этих аргументов. Она утверждает, что Ясон нарушил свои клятвы, данные богам, и бросил ее, свою законную жену, ради личной выгоды или эротического влечения (неважно, по какой из этих причин)[265]. Она считает, что занимает законную позицию в этом перетягивании каната.

Во время их спора Ясон выглядит рациональным, но в то же время холодным и расчетливым. Еврипид представляет претензии Медеи к Ясону в таком сочувственном свете, что и зрители, и хор не могут не склониться на ее сторону. Холодный рационализм здесь кажется слабым перед лицом обязательств и священных клятв. Ясон пообещал жениться на ней, когда соблазнил ее в Колхиде, а затем взял ее в жены, на глазах у всех, после их побега[266]. Отношение к ней как к иноземной наложнице теперь, когда появилась возможность заключить брак с царевной, кажется расчетливым и неблагородным[267]. Медея продемонстрировала преданность Ясону и аргонавтам, помогая им захватить золотое руно и бежать в Иолк, Ясон же не проявил к ней ничего подобного. Еврипид в каком-то смысле иронизирует над этой парой: Другой – чужестранкой и колдуньей, приверженной демократическим идеалам, и Ясоном, олицетворяющим аристократические принципы[268].

После того как зрители прониклись симпатией к Медее, как героине, верной общепринятым человеческим ценностям (преданности близким, соблюдению обетов), Еврипид снова обманывает ожидания зрителей. Медея принимает аристократическое стремление к личной славе, она решает, что должна отомстить Ясону любой ценой, чтобы защитить свою честь, – чисто мужская прерогатива в античном мире[269]. Стремление Медеи отомстить, таким образом, инвертирует гендерные ожидания (ранее подтвержденные ее эмоциональной неустойчивостью) и одновременно приводит ее к страшной задаче: убить собственных детей. Так происходит окончательная инверсия гендерных норм. Только это, по мысли Медеи, способно принести Ясону настоящие страдания. Медея отказалась от материнских чувств, чтобы выполнить миссию, которую она обрисовывает в явно героических и мужественных терминах[270]:

Медея заявляет, что ее рука не дрогнет. Но diaphtherō также имеет смысл «соблазнять» или «развращать взятками». Таким образом, Медея отказывается поддаться искушению, как она сделала это ранее, когда поверила ложным обещаниям Ясона. Характер Медеи эволюционирует от эмоциональной, женственной и соблазненной героини, которую описывает кормилица в начале пьесы, до женщины, стремящейся любыми средствами защитить честь и готовой ради этого убить собственных детей. Более того, Медея из иноземной любовницы, которой свойственны все клише этого стереотипа, превращается в некий гибрид матери-детоубийцы и героя-мужчины, который узурпирует даже функции жреца. Восприняв традиционные эпические качества героя-мужчины, Медея превратила себя в чудовище. Она лишает себя зрительского сопереживания и переворачивает социальный порядок. Ясон, несомненно, выражает мнение зрителей, когда заявляет:

Медея нарушает естественный порядок и окончательно подтверждает свою позицию Другой, вне ценностей греческого общества. Несколько критических тем прослеживается в этой цитате. Первое и самое поразительное – это чужеродность Медеи. Дважды Ясон подчеркивает, что Медея – варварка, которую он забрал из ее варварского дома и привел в греческий дом. Она предала своего отца и убила брата – то, на что греческая женщина никогда бы решилась, особенно по личным мотивам, поскольку oikos был ее законной защитой и поддержкой. Наконец она убила собственных детей «из-за секса и брачного ложа» (euneЇs hekati kai lechous).

Ясон вновь говорит о ревности, которая неоднократно фигурирует в греческой трагедии в магическом контексте, особенно женское владение pharmaka. Чтобы устранить соперницу и наказать царский дом за дерзкое предложение ее мужу – законно женатому, по мнению Медеи, она посылает невесте пеплос, пропитанный ядом. Когда царевна облачилась в наряд, он вспыхнул и охватил огнем ее плоть[273]. Когда царь-отец пытается спасти ее, он тоже становится жертвой смолистого жгучего зелья. Он умирает, приклеившись к трупу своей дочери, оплакивая ее. Использование Медеей магии (pharmakois) функционирует здесь среди многих маргинализирующих стратегий, включая ее варварское происхождение, инверсию гендерных норм, бурные эмоции и ревность. Таким образом Медея подтверждает стереотипы женского поведения, увязывая их с коварной женской магией (pharmakeia).