Я начну с описания мужчины-мага из греческой трагедии, чтобы показать, как магия ассоциировалась с гендерной трансгрессией – феминизировала мужчин и маскулинизировала женщин. В «Вакханках» Еврипида Дионис (переодевшись в жреца собственного культа) прибывает в Фивы, где жаждет отомстить за позорное неуважение, проявленное к его матери, и непризнание его божественного статуса. Описание его одежд и экстатических последовательниц сочетает различные дискурсы инаковости и создает многослойный стереотип восточного мага[238], переосмысленный позднее, как мы видели, Платоном и автором трактата «О священной болезни»:

В этом отрывке поднимается несколько важных тем. Прежде всего Дионис идентифицируется как чужак и уже потому подозрителен. Лидия, как и Персия, отождествлялась с варварской тиранией[240]. Кроме того, он женоподобен, пользуется духами, у него длинные волосы, румянец и кокетливый взгляд, как у девушки. В другом отрывке Пенфей говорит о тайном влечении к женственному образу Диониса. Как отмечает Эдит Холл, такие женоподобные черты, как дряблая кожа, использование духов и красивая одежда, были частью эллинских представлений о варваре[241]. Подобные свойства шли вразрез с одной из главных характеристик, которые ценились в афинском обществе: умение владеть собой (sōphrosunē), считавшееся важнейшей чертой греческого гражданина[242]. О Дионисе также утверждается, что «обманщик дни и ночи / С девицами проводит, – учит их / Он оргиям ликующего бога». Это обвинение находит отклик на двух уровнях. Во-первых, оно вызывает образ восточной распущенности и того разврата, который, как предполагается, там происходил[243]. Греки считали, что если проводить слишком много времени в женских покоях, предаваясь роскоши, то можно стать женоподобным и морально неустойчивым. С точки зрения Пенфея, Дионис сочетает в себе слабость к общению с женщинами и склонность к мистериям. Как мы видели выше, мистерии также могли ассоциироваться с продавцами связывающих заклинаний, katadesmoi, которые Платон осуждает как вредоносные. Эта ассоциация Диониса с женской роскошью, восточными излишествами и опасной магией подтверждается описанием его как goēs epōidos. Обсуждение терминологии в главе 1 показало, что epōidos означало заклинание или околдовывание с помощью слов, в то время как goēs первоначально было связано с мертвыми, а позднее – с вредоносной магией, мошенничеством и шарлатанством. Описание Диониса в этом отрывке, таким образом, сочетает в себе отсылки к этим двум феминизированным и ориентализированным стереотипам, которые, в свою очередь, сообщают об угрозе, которую представляет появление Диониса в Фивах. Эта зловещая смесь образов и представлений предвосхищает трагический финал пьесы.

Дионис не только показан женоподобным и, следовательно, переступающим гендерные границы. Что еще более важно, он побуждает фиванских женщин оставить свои традиционные обязанности и пойти против установленных гендерных правил. Они сбегают в горы, где живут, подобно диким животным, в гармонии с природой. Однако этому идиллическому существованию приходит конец, когда женщины обнаруживают подглядывающего за ними пастуха. Они впадают в ярость и разрывают стадо голыми руками. Их неистовство предвещает кульминационную речь гонца, когда вакханки в экстатическом бреду разрывают на части царя Пенфея. Его мать, Агава, гордо шествует во дворец, неся голову сына, надетую на тирс, как трофей. В этот момент ей кажется, что это голова льва. Так, женщины переворачивают социальный порядок и приемлемые гендерные модели поведения: их охота голыми руками извращает традиционную охоту, занятие мужчин; яростное поедание сырой плоти противопоставлено зажаренному мясу, которое съедается после благочестивого жертвоприношения богам. Они покидают свои дома и детей, чтобы кормить грудью оленят на лесистых склонах гор. Дионис подстрекает к подрыву социального порядка и гендерных устоев, чтобы наказать Фивы.

Еврипид предупреждает об опасности, с которой сопряжено высокомерное пренебрежение по отношению к богу виноделия и экстатического освобождения, заявляя о себе как о приверженце разума и здравого смысла. Возможно, так драматург критикует Афины, гордившиеся своей превосходной рациональностью и sōphrosunē даже в гибельном стремлении к власти, богатству и имперскому господству в Эгейском море[244]. Такая тяга к социальному контролю на самом деле приводит к дисбалансу, в то время как правильно соблюдаемые обряды и признание могущества Диониса позволяют совершить контролируемый выплеск, за которым следует возвращение к порядку. Драматическая репрезентация Еврипидом мифа о Дионисе также повторяет греческие стереотипы о женщинах: они считались более иррациональными, склонными к истерии, а также порабощенными своими эмоциями и сексуальной природой[245]. Еврипид подтверждает важность мужской сдержанности, соединяя стереотип женоподобного варвара с магом, каким его воспринимает Пенфей. Драматург вносит свой вклад в зарождающийся дискурс о магии, отождествляя ее с гендерной диверсией и социальным беспорядком.