<Э>то шутливое в глубоком <…> прид<ает> частушке <…> задорную прелесть <…> напоминающую гейневскую Музу <…Ч>астушка <…> закончена в себе <…> не менее, нежели сонет <…> или японская танка <…О>на скорее изящна, нежели глубокомысленна. Отсюда <…> размер ее <…> кокетливы<й> и дразнящи<й>.

Людмила Гурченко в фильме «Пять вечеров» (1978)

Текст. Речь пойдет о непристойном стишке, услышанном давным-давно и запомнившемся сразу. Печатные источники, интернет и свидетельства информантов дают, как часто бывает, несколько вариантов фольклорного текста, но расхождения незначительны (привожу их в скобках).

Один из вариантов текста появляется в пьесе Венедикта Ерофеева «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора», опубликованной сначала за рубежом (1985), а затем и на родине (1989; см. Ерофеев: 253). В духе вопросно-ответной риторики частушек его произнесение распределено там между тремя персонажами, как бы утрясающими окончательную редакцию:

Слегка отличный вариант находим в романе-идиллии А. П. Чудакова «Ложится тьма на старые ступени» (2001) – как примету студенческой культуры МГУ 1950-х годов:

Затем снова вместе пели какие-то полу-частушки, семантическим центром в которых везде было одно слово: «Продай, мама, лебедей, вышли денег на б…ей»; «Кудри вьются, кудри вьются у б…ей, почему они не вьются у порядочных людей? У порядочных людей денег нет на бигудей, денег нет на бигудей – они сходят на б…ей» (Чудаков: 336).

В связи с достаточно поздним появлением этой миниатюры в печати возникает вопрос о ее датировке. Как видим, она входит в фольклорный опыт Козловского (р. 1947), Ерофеева (1938–1990) и Чудакова (1937–2005); я, сверстник Чудакова, тоже помню ее смолоду. Есть соблазн отнести ее к послевоенной эпохе, но имеется свидетельство, отбрасывающее ее по меньшей мере еще на полвека назад:

…вспомнил любимую <…> дореволюционную философическую частушку от основателя российской палео-энтомологической школы Бориса Борисовича Родендорфа <следует вариант с предлогом для: …деньги есть для бигудей> (Еськов 2018).

Б. Б. Родендорф (согласно Википедии, 1904–1977), действительно, мог в детстве слышать дореволюционный фольклор. Правда, та же Википедия сообщает, что бигуди были изобретены в США в 1925 году, но это опровергается данными французской лексикографии: слово bigoudi засвидетельствовано в романе Роже Мартен дю Гара 1936 года (о событиях лета 1914-го), в тексте Саша Гитри (1911), в словаре «Ларусс» (1867) и в глоссарии женевского говора (1852)[86].

Обращение к Национальному корпусу русского языка позволяет отнести появление слова бигуди в русской литературе ко второму десятилетию XX века – в «Недрах» С. Н. Сергеева-Ценского (1912) и «Ольге Орг» Юрия Слёзкина (1914); есть, однако, свидетельства, что в русской периодике это слово фигурировало уже в 1880-х годах[87].

Но в русскую – советскую – лексикографию оно проникало с большой задержкой: его нет в толковых словарях Д. Н. Ушакова (т. 1, 1935), В. И. Чернышева (т. 1, 1950), С. И. Ожегова (1953) и в «Словаре иностранных слов» И. В. Лёхина и Ф. Н. Петрова (1954); первой его фиксацией было, по-видимому, Евгеньева: 103.

Постановка задачи. Наш стишок не так бесхитростен, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, это второразрядная мелочь:

– объем: всего два катрена;

– тема: кудри, бигуди;

– жанр: загадка-разгадка, частушка;

– сюжет: бытовая неурядица;

– персонажи: проститутки и их клиенты;

– стиль: непристойности и аграмматизмы;

– метрика: четырехстопный хорей, сравнительно короткий и часто детский;

– рифмовка: всего две разные рифмы (женская на –УТ/Д– и мужская на –ДЕЙ).

Нива, № 27–52 за 1884 год.

СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса. С. 1119

С другой стороны – мелочь, возведенная в перл творения, своего рода маленький шедевр:

– два катрена, вопрос и ответ, образуют частушку сравнительно редкого, но характерного двойного, вопросо-ответного формата[88];

– катрены построены по-разному, и от одного к другому схема рифмовки меняется (AbAb → bbAb/bbbb);

– диалог о кудрях и бигудях не лишен черт философской медитации;

– из-за деталей (кудри, бигуди) синекдохически проглядывает система социальных связей, втягивающая в круг персонажей и порядочных людей;

– полуграмотный обсценный дискурс в разухабистом частушечном размере предстает носителем непреложной логики (отчего – оттого; товар-деньги-товар).

Более того, за 4-ст. хореическим панегириком вьющимся кудрям, с зачином в виде троекратного повтора (Кудри вьются, кудри вьются, Кудри вьются…), открывается широкая интертекстуальная перспектива, – слышатся:

– пушкинские «Бесы»: Мчатся тучи, вьются тучи;

– тоже пушкинская и тоже синекдохическая строчка, завершающая «Город пышный, город бедный…»: Вьется локон золотой;

– «Кудри» В. Г. Бенедиктова: Кудри девы-чародейки, Кудри – блеск и аромат <…> Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно и т. д.[89]

Полагаю, что сказанное более или менее очевидно. За полный, в духе поэтики выразительности, вывод этого текста из темы (= «амбивалентное разоблачение / эстетизирование лицемерного цинизма сексуальных нравов общества на примере коммерциализации внешности проституток») я не возьмусь. Ограничусь тем, что намечу его глубинное решение, основные приемы и мотивы[90].

Глубинное решение. Очень коротко, оно состоит в совмещении тяготеющих друг к другу разнородных компонентов конструкции.

Шуточность, сексуальная провокационность и языковая обсценность жанра частушки служат воплощению критического взгляда на общество через призму так называемого топоса проституции.

Семантической ореол 4-ст. хорея, включающий мотивы народности, детскости, загадочности и чудесности, созвучен теме социальных парадоксов, обнаружение закономерности которых хорошо ложится на типовой формат загадки с неожиданной разгадкой.

При этом самый принцип отгадывания вторит установке на краткость, предрасполагающей как к выделению деталей, так и к синекдохическому опусканию звеньев сюжета, красноречивому о них умолчанию.

Наконец, филигранная отделка формы и перекличка с поэтической традицией возвышают миниатюру над ее подчеркнуто низким материалом, способствуя его амбивалентной эстетизации.

Рифмовка. В I строфе схема рифмовки самая обычная – перекрестная, с нечетными женскими и четными мужскими окончаниями. Сами же рифмы не столь регулярны: в большинстве вариантов текста женские рифмы – тавтологические (вьются/вьются), а в некоторых, напротив, неточные, ассонансные (кудри/вьются), но тоже заметно отклоняющиеся от стандарта – в сторону «фольклорности».

Существенная особенность рифмовки состоит в фонетическом сходстве двух рифменных рядов: и женские, и мужские окончания содержат зубной согласный (Д/Т), а в 4-й строке в женском окончании появляется гласный у, правда безударный, но тем не менее созвучный ударному У женских окончаний (и многократных повторов слов кудри/вьются) и безударному, но повторяющемуся (на сильном 3-м икте хореической строки) предлогу у.

Заметим, что в I строфе на строки с женскими рифмами приходится мотив кудрей (в 1-й строке они вьются, в 3-й не вьются), а на строки с мужскими рифмами – противостояние персонажей (блядей и порядочных людей), сходных и фонетически, и грамматически. А настойчивое Д (более десятка вхождений) связывает воедино вообще весь кластер тематически важных слов: куДри (3 раза) – бляДи (3) – бигуДи (1) – поряДочные (2) – люДи (2) – Деньги (2).

Каковы же, помимо некоторой общей нетривиальности такой рифмовки, ее возможные структурно-смысловые функции? Позволю себе предположить, что нарочитость фонетических сходств на фоне несходств иконизирует центральную тему «закономерного парадокса».

Та же игра продолжается и достигает апогея во II строфе.

Схема рифмовки меняется, причем с первой же строки – в нарушение принципа альтернанса (чередования мужских и женских клаузул на стыке строф) и с использованием опять-таки тавтологической рифмы (блядей), на этот раз в нечетной строке. Но этим дело не ограничивается: рифма на –ДЕЙ захватывает три из четырех рифменных позиций (а в ерофеевском и чудаковском вариантах – все четыре[91]), причем в качестве заключительной рифмы еще раз возвращается тавтологическое блядей.

Таким образом, II строфа тяготеет к монориму, да еще и тавтологическому, чему (в большинстве вариантов) противоречит, однако, ее 3-я строка – с окончанием люди, каковое в свою очередь, тавтологически вторит: буквально – тому же слову в I строфе, а фонетически – словам кудри и вьются.

В результате создается эффект назойливо подчеркиваемого преобладания блядей, как количественного, так и сюжетного[92]. Правда, порядочные люди, выступающие здесь (в отличие от I строфы) в форме им. пад. и в ином рифменном ряду, нежели их сюжетные антагонистки, получают тем самым известную меру самостоятельности, субъектности – но ненадолго. В заключительной строке верх берут антагонистки, захватывающие эту доминантную позицию вопреки условностям рифмовки, но в полном соответствии как с правилами синтаксиса, так и с обычаями сексуальной практики. Можно сказать, что порядочные протагонисты употребляют новообретенную субъектность для немедленной сдачи своих ценностей и властных полномочий в руки не столь уж враждебных им антагонисток.

Рифменный ход, аккомпанирующий этому сюжетному повороту, состоит в следующем: сначала некоторый член рифменной пары так или иначе предъявляется (ставится в строку или недвусмысленно подразумевается) и тем самым как бы исключается из дальнейшего употребления; но затем он все-таки применяется, появляясь в тексте и иронически демонстрируя неизбежное торжество банальности.

Такова, с небольшой вариацией, рифменная структура гривуазного стишка, известного в разных вариантах, например: На виноградниках Шабли Два трубадура дам прельщали – Стихи и прозу им читали, А после все-таки ебли. Напрашивающаяся обсценная рифма к Шабли, заранее уже смакуемая читателем, не появляется ни во 2-й, ни в 3-й строке, давая понять, что благопристойный запрет на нее действует, а когда читатель мысленно с этим смиряется, она выстреливает в 4-й строке, овеществляя сему «все-таки», впрямую выписанную в тексте[93].

Грамматика. Текст миниатюры построен на редкость просто и логично.

В целом это симметричная пара: вопрос (I строфа) – ответ (II строфа).

Строфы – одинаковой длины (по 4 строки), делящиеся каждая пополам: 2 строки про одну группу персонажей и 2 строки про другую.

Эти группы тематически согласованы мотивами: в обеих строфах – кудрей, а во II еще и денег.

Лексика в каждой из строф почти целиком одна и та же. Это повторяющиеся (иногда по несколько раз) слова: кудри, вьются, бляди, порядочные люди, деньги, у, на, почему (отчего) / потому (оттого), что. Одиночные вхождения – исключительно у ключевых слов: бигудей, тратят и противительного а.

Синтаксическое членение строф несколько различно: происходит ненавязчивое нарастание от I строфы ко II.

В I простые предложения следуют друг за другом по схеме нарастающего суммирования: полстроки – полстроки – целая строка – две строки.

А II строфа начинается сразу с достигнутого в I уровня – предложения в 2 строки, к которым далее присоединяются еще 2, причем на этот раз две полустрофы вместе образуют единое сложноподчиненное (точнее – придаточное) длиной в 4 строки. Это эллиптичное подчинение анонсировано причинным союзом Потому (Оттого), помещенным теперь в начало строфы (а не в середину, как в I), и скреплено противительным союзом А на стыке полустроф. Результат – убедительное крещендо от паратаксиса к гипотаксису: ¹/₂ + ¹/₂ + 1 + 2 + (2 + 2) = 4.

А главный художественный эффект на этом уровне текста состоит в контрасте между правильностью его синтаксической структуры и букетом аграмматизмов, сосредоточенных в кульминационной 6-й строке: Денег есть на бигудей.

Кульминационной она является в ряде отношений.

Именно в ней специфицируется ответное Потому (Оттого) предыдущей строки, замыкающее диалог с Почему (Отчего) I строфы: дело в наличии денег. Правда, дальнейшие уточнения относительно движения финансовых потоков откладываются до финальной строки: (…порядочные люди / Деньги тратят на…).

Одновременно с всесильными и достаточно абстрактными деньгами (= всеобщим эквивалентом) в 6-й строке появляются и совершенно конкретные, материальные, мелкие, но необходимые инструменты, обеспечивающие загадочное витье волос, – бигуди, фигурирующие в тексте всего один раз[94].

Название этой стержневой детали сюжета – варваризм, заимствование из французского языка, причем признанное официальной лексикографией сравнительно поздно, лишь в конце 1950-х. Повышению его экзотичности способствует также то, что это pluralis tantum, существительное, употребляемое только во мн. ч.[95] Что касается его падежных форм, то, согласно одним словарям, оно еще и несклоняемо (как пальто и виски), а согласно другим (и реальной языковой, в частности интернетной, практике) – склоняется, ср. строчку (…пахнет…) Бигудями буфетчицы Лиды из поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (Кибиров: 754; комментарий см. в: Лейбов, Лекманов* и Ступакова и др.: 106 сл., где косвенную форму употребляют и комментаторы: «…если предположить, что Лида не пользовалась бигудями…»)[96].

Можно заметить, что как сам предмет, так и его словесное обозначение несут коннотации пошловатости/постыдности, по-видимому, связанные отчасти с подлежащей сокрытию интимностью его применения (ср. такие слова, как дезабилье, трико), отчасти с бытовой непритязательностью его применения (в отличие, скажем, от более престижной публичной завивки волос в парикмахерской)[97]. Возникающее в результате сочетание словесной «заграничной экзотичности» с практической «полупристойностью» делает бигуди идеальной ключевой деталью нашего сюжета, а морфологические ограничения на употребление косвенных форм предрасполагают к грамматическим играм[98].

Неграмматичность может быть чисто миметической, изобразительной, призванной иллюстрировать некультурность говорящего, а может быть, согласно Риффатеру, сигналом глубинных структурных тяготений текста. Здесь налицо органическое совмещение обоих типов.

В чем же состоит упомянутый выше букет отклонений от грамматической правильности?

Начнем с денег – формы род. пад., которая неуместна при утвердительной конструкции с глаголом быть/есть. Она

– то ли восходит к подразумеваемой отрицательной модификации: денег нет… (зафиксированной в ерофеевском варианте: Денег нет на бигудей), ср. знаменитую со времен пьесы Славина «Интервенция» (1932) фразу: Вы просите песен? Их есть у меня;

– то ли представляет собой обобщенно нестандартный, «одесский», оборот речи, ср. пародийный куплет советских времен, выпячивающий неграмматичные формы род. пад.: Если хочешь сил моральных И физических сберечь, Пейте соков натуральных – Укрепляет грудь и плеч;

– и в обоих случаях частично натурализуется допустимостью партитивного осмысления род. пад. (*некоторое количество денег, песен, соков и т. д.).

Неправильностью словоформы денег игра с род. пад. не ограничивается, – еще сильнее она захватывает заветные бигуди. Предпочтительна, разумеется, неизменяемая – экстравагантно иностранная – форма, но, даже если допустить просторечную склоняемость этого слова, предлог на требует вин. пад., то есть формы бигуди. Форма род. пад. до какой-то степени мотивируется

– все той же коннотацией партитивности (*деньги есть на некоторое количество бигудей);

– аналогией с относительно правильным синонимичным оборотом для (покупки) бигудей (см. родендорфовский вариант частушки);

– и небрежным неразличением одушевленных и неодушевленных дополнений.

В силу последнего фактора создается эффект не только речевой некультурности, снижающей великолепие бигудей, но и воображаемого повышения их в ранге – благодаря переводу в категорию одушевленности, подкрепленному повтором той же конструкции (на + род. пад. мн. ч.) уже от имени вполне культурных порядочных людей в грамматически правильной финальной строке: Деньги тратят <Денег только> на блядей!

Так игра с неграмматичностью аккомпанирует общей установке текста на демонстрацию закономерного торжества пусть низкой, «неправильной», но бесспорной реальности.

Топика. Основной тематический ход стихотворения состоит в трезвом осознании – если угодно, разоблачении – экономической подоплеки прелестного витья кудрей. Действительно, в двух первых строках кудри вьются вроде бы самопроизвольно, бесхитростно и натурально, как к тому и располагает поэтическая традиция.

Пушкинский локон золотой, который вьется там, где господствуют холод, скука и гранит, – один из двух (наряду с маленькой ножкой адресатки стихотворения) подчеркнуто слабых аргументов в пользу тоски по Петербургу (которого жаль лишь немножко). Своей естественностью, подвижностью и вольным извивом этот локон скрашивает дух неволи и стройный вид официальной столицы.

В стихотворении Бенедиктова та же вольная изогнутость кудрей многократно повторяется, причем всячески подчеркивается ее безыскусность:

Кудри девы-чародейки, Кудри – блеск и аромат, Кудри – кольца, струйки, змейки, Кудри – шелковый каскад! Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно, Пышно, искристо, жемчужно! Вам не надобен алмаз: Ваш извив неуловимый Блещет краше без прикрас, Без перловой диадемы; Только роза – цвет любви, Роза – нежности эмблема – Красит роскошью эдема Ваши мягкие струи (Бенедиктов: 97–98).

Некоторые украшения волос поэт допускает, но лишь сугубо натуральные, например розу, природную эмблему красоты. Привлекается также мотив драгоценностей и иных предметов роскоши, но строго метафорически: кудри уже и в естественном своем состоянии дорогого стоят (ср. в предыдущей цитате слова: пышно, жемчужно, алмаз и роскошь, а в приводимой ниже: россыпи златой, амвру, златой, бесценным кладом и хрусталь) и потому не требуют материального присутствия всей этой бижутерии (и денежных затрат на нее); кстати, уже у Пушкина сам локон – золотой.

Подчеркнуто подлинными, романтически свободными, предстают бенедиктовские кудри и еще в одном отношении – по линии девственной нетронутости:

«Кто ж владелец будет полный Этой россыпи златой? Кто-то будет эти волны Черпать жадною рукой? Кто из нас, друзья-страдальцы, Будет амвру их впивать, Навивать их шелк на пальцы, Поцелуем припекать, Мять и спутывать любовью И во тьме по изголовью Беззаветно рассыпать?» <…> Но, снедаемые взглядом И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились – И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль!

Но реальная недоступность кудрей искусно проблематизируется – если не лукаво подрывается – тщательно выписанными картинами воображаемого эротического обладания ими (см. фрагменты, выделенные жирным шрифтом)[99]: обладания, которое может выпасть на долю одного из нас, якобы бескорыстных поклонников прекрасного.

Двусмысленное сочетание невинности с соблазнительностью исподволь намечается заранее:

Живо помню я, как вы, Задремав, чрез ясны очи Ниспадали с головы <…> Пышно тень от вас дрожала На груди и на плечах; Ручка нежная бросала Вас небрежно за ушко, Грудь у юношей пылала И металась высоко. Мы, смущенные, смотрели, – Сердце взорами неслось, Ум тускнел, уста немели, А в очах сверкал вопрос: «Кто ж владелец будет полный <…>?»

Весь этот напор как бы взывает о следующем шаге – решительном повороте от романтического флера к откровенному обладанию желанными кудрями. В каком-то смысле именно это и произойдет в нашей частушке, которую с классическими интертекстами роднят, помимо прочего, причинные и вопросительные формулы: Почему ж? Потому что… ср. Что там в поле?.. Куда их гонят? Что так жалобно поют? (у Пушкина) и Кто ж…? Кто-то…? Кто…? (у Бенедиктова).

Правда, в частушке акцент – не на вуайеристском смаковании собственно эротики[100], а на философском осознании ее продажности, но в целом налицо типичное обращение (риффатеровская конверсия) привычной поэтической парадигмы.

Первое осторожное сомнение в первозданности витья кудрей закрадывается у читателя где-то на грани 2-й и 3-й строк: возникает вопрос, почему же кудри не вьются у других категорий граждан. Но в I строфе это останется интеллектуальной проблемой, ждущей решения, которое отдаленно подсказывается противопоставлением счастливых обладательниц вьющихся кудрей лицам, лишенным этого преимущества, по социально-экономическому признаку: бляди vs. порядочные люди. Только во II строфе финансовая инфраструктура ситуации прояснится окончательно (хотя тоже не без оговорок, о которых ниже).

Логика. Структурной доминантой миниатюры является игривое динамическое равновесие между порядком и беспорядком, разумом и абсурдом, моралью и цинизмом. На стороне порядка:

– формат загадки-разгадки: Почему? – Потому, что;

– образ порядочных людей (игра слов неслучайна);

– выявляемая по ходу сюжета техника завивки волос;

– обнаруживающаяся закономерность товарно-денежных отношений;

– правильность языковой структуры текста.

На стороне беспорядка:

– частые в загадках элементы чуда, иррациональности, бессмыслицы;

– романтическая естественность витья волос;

– принципиальная непорядочность проституции и цинизм ее приятия;

– аграмматизмы кульминационной 6-й строки.

В целом баланс сводится в пользу логики, а дестабилизирующие ее элементы служат обострению иронического эффекта «лицемерно циничного, но неоспоримого порядка вещей».

Наша миниатюра далека от вызывающе абсурдных загадок (типа: Ты зачем меня ударил Балалайкой по ушам? Я затем тебя ударил – Познакомиться хотел) и нарочито глупых (вроде: Это что за большевик Лезет там на броневик? Он большую кепку носит, Букву «эр» не произносит, Сам великий и простой. – Догадайся, кто такой). Но налицо и определенный заряд бессмыслицы, подложенный под основную, якобы безупречную, логику ее нарратива.

Завязкой сюжета становится нехватка вьющихся волос у порядочных людей (строки 3–4). Фактически сомнительная (о чем ниже), она тем не менее охотно принимается в качестве повествовательной условности. Сразу причина этой нехватки называется лишь в альтернативном – и немедленно исправляемом – варианте ерофеевского текста: Потому они не вьются – Денег нет на бигудей! В остальных вариантах это звено аргументации сначала пропускается (повествование перескакивает к наличию соответствующих средств у блядей: строки 5–6) и только в финале все-таки восстанавливается, причем дается не впрямую, а как напрашивающийся вывод из сообщения о том, на что тратят свои деньги порядочные люди. Напрашивающийся – и, значит, делаемый читателем/слушателем самостоятельно – и потому особенно убедительный.

На эффект логической неопровержимости работает и нарративный режим данной частушки, повествующей не об отдельном конкретном событии в жизни перволичного персонажа (например: Я любила Ванечку За помады баночку. Как помада изошла, Я за Ваню не пошла; Познакомилась – гордилась: – Вот, мол, мексиканец! Он поеб, не заплатив, Проклятый засранец!), а о типовой взаимозависимости сексуальных услуг и денежных затрат, описываемой в отчужденном 3-м л. обобщенного наст. вр. (ср. еще: Все над гомосексуалом Любят посмеяться, Но зато им алиментов Нечего бояться; Парень девушку когда-то Угощал конфеткою, Теперь делится он с ней Дешевой сигареткою).

Итак, логика вроде бы торжествует, но – за счет некоторых натяжек.

Одна, строго финансовая, в духе экономической подоплеки сюжета, связана с несопоставимостью цен на бигуди и на сексуальные услуги. Бигуди сравнительно дешевы и рассчитаны на многократное употребление, проститутки же в разы дороже и требуют повторных индивидуальных выплат. Так что бигуди не являются предметом роскоши ни для проституток, ни для их клиентов, которые вполне могут позволить себе их покупку даже и после основательных затрат на собственно секс[101]. Более того, оплачивая услуги проституток, они в сущности получают непосредственный эротический доступ и к их кудрям – плодам применения бигудей.

Другая нестыковка, уже не столько финансовая, сколько ролевая, гендерная, состоит в том, что нарративным молчанием обходится вопрос, нужны ли бигуди этим клиентам, каковыми являются не вообще порядочные люди (= представители обеспеченных слоев населения), а преимущественно, если не исключительно, обеспеченные мужчины. Для проституток завивка, косметика, парфюмерия, сексапильные белье и верхняя одежда – необходимые орудия производства, так что кудри у них должны виться самым вызывающим образом. А для их клиентов курчавость – скорее факультативный аспект внешности: вьются так вьются, нет так нет[102], и потому нехватка этого витья (в I строфе) оказывается не столь драматичной. В случае же если порядочный мужчина сочтет нужным завить волосы, он вряд ли станет применять для этого бигуди, а скорее пойдет в парикмахерскую.

Еще одна возможная неувязка, опять-таки гендерного типа, может быть усмотрена в полном отсутствии упоминаний и, значит, исключении из сюжета, жен порядочных людей (и других возможных членов их семей женского пола). Если считать это умолчание художественным приемом, то сюжет миниатюры обогащается несколькими дополнительными звеньями, типа: «У порядочных людей деньги есть только на проституток, а на бигуди для собственной жены (матери, дочери) их не хватает». Подобное взаимоналожение мотивов семьи и проституции в принципе подсказывается риторикой литературного топоса проституции, но в данном случае представляется отяжеляющим изящную структуру частушки-загадки и потому маловероятным[103].

Таким образом, шикарный кластер блядей – денег – бигудей – порядочных людей не столь бесспорно логичен и правдоподобен (= натурализован не столь реалистично), как кажется на первый читательский взгляд, а представляет собой, как водится в поэтических текстах, тщательно выисканное «построение и игру» (Эйхенбаум), держащиеся на «приостановке недоверия» (Кольридж), неизбежно выдаваемой той или иной неправильностью, аграмматичностью (Риффатер), в данном случае – нарочитой двусмысленностью персонажного наименования порядочные люди.

Тем искуснее и причудливее вьются строки этой вольной миниатюры.

P. S. Дорогой Джончик! (Имя ласкательное[104] позволяю себе в порядке юбилейной вольности.)

Тему статьи для твоего фестшрифта я выбирал, памятуя впечатление, произведенное на тебя инфинитивной поэзией, докладом о которой ты два десятка лет назад, в бытность нашим завкафедрой, попросил меня открыть лекционный сезон. Когда я закончил, ты сказал, перебирая хэндаут с примерами: – It's all so sad! – What is? – спросил я. – All these poems[105]. Поэтому в фестшрифте я решил порадовать тебя чем-нибудь более веселым. Отсюда – обращение к лихой частушке, дальней родственнице английских лимериков.

Ее полноценный анализ должен был бы опираться на структурную грамматику жанра – в духе «Морфологии сказки» В. Я. Проппа, «Логики повествования» Клода Бремона, «Грамматики „Декамерона“» Цветана Тодорова, наконец нашего с Ю. К. Щегловым опыта порождающей поэтики детских рассказов Толстого. Но «грамматика частушки» пока не написана, и ознакомившись, по имеющимся коллекторским и академическим собраниям (см. Литературу), с почти десятью тысячами (во многом повторяющихся) частушек, я задумался о ее составлении. Задача увлекательная и, как представляется, выполнимая, но работы там непочатый край[106]. Здесь и сейчас я могу предложить лишь краткий набросок описания около тысячи частушек на тему «(не)продажности секса», образующих подкорпус особенно релевантных интертекстов к нашему восьмистишию[107]. Итак,

Приложение. Частушки о коммерциализации секса: персонажи, мотивы, дискурс

Персонажи

Это прежде всего сексуальные партнеры, реальные или виртуальные, мужского и женского пола (изредка животные, преимущественно антропоморфные и домашние: обезьяна, русалка, бык, кобель, курочка, но также дикие: воробей, соловей, кукушка), называемые по именам, нужным для рифмы (Николай, Ванечка, Нюрка, Зина) или характеризуемые по их существенным свойствам: возрасту (молодые, старые), сексуальной привлекательности, доступности и продажности (ебарь, вдовушка, разведенка, девки, бляди), половым склонностям (пидорас, онанист), гражданскому состоянию (женатые, замужние, одинокие), национальной принадлежности (армянин, еврей, кубинец), профессии (огромный список), социальному положению (деревенские, городские, богатый, бедная, начальники, подчиненные, офицеры, рядовые), семейным связям (родители, дети, внуки, дяди, тети, мужья, жены, тещи, зятья, кумовья), партнерским взаимоотношениям: любовники (миленочек, дроля, ягодиночка, милашка, матаня), сотоварищи (друг, подружка), соперники и соперницы (супостаточка, супротивница). Чаще всего это индивидуализированные персонажи, но иногда (как в нашей частушке) – обобщенные типы (бляди, порядочные люди, иностранцы, доктора), действующие в типовых обстоятельствах (и узуальном настоящем времени) и описываемые в объективном 3-м лице.

Атрибуты

Гениталии. В частушках фигурируют и оцениваются по сексуальным достоинствам (красоте, размерам, функционированию) половые органы: мужские (хуй, елда, пипирка) и женские (пизда, манда, кунка), их части, свойства и проявления (залупа, яйца, муде, молофья; целка, губки, лобок), а также вторичные половые признаки/органы (волосы, усы, ноги, ляжки, сиськи, рот, жопа), эротические позиции (на боку, раком) и венерические заболевания (гонорея, триппер, сифилис).

Волосы. В мужском варианте это преимущественно кудри (кудриночки, волосики), чаще всего русые, иногда завитые, в редких случаях крашеные (особенно, если натурально рыжие), срезаемые при забривании в солдаты; в женском варианте – волосы на голове (кудри, косы, косыньки, коса, расплетаемая при выходе замуж на две; ср. совмещение женской и мужской тем: Скоро – девичья солдатчина, Подруженьку сдадут, Косу надвое разделят, Не по-нашему завьют), вьющиеся естественно (У милашки у моей Кудри вьются до бровей: Красоты на сто процентов, Но и дури много в ней) или завиваемые (Дороги мои родители, Прибавьте красоты: Завейте кудри на шесть месяцев И на руку часы; Как шумковские девчонки Ничего не делают, Только кудри завивают, За ребятам бегают), натурального цвета или крашеные, в старости седые; а также – на лобке (хохолок, бородка, усики, кудряшки, мех, мох), часто – вьющиеся (Моя милочка красива, Как полночная звезда: Косы русые до пояса, Кучерявая пизда; У милашки под рубашкой Кучерявенький баран. Подними, милашка, юбку – Я барану корму дам!)[108], иногда загорающиеся при курении (Милка даже на постели Сигареточки смолит. Подпалила мех на кунке – Потерял товарный вид), отсутствующие у девчонок и знаменующие половую зрелость молодых женщин (Когда я была мала – У меня была гола. Только опушилася – Всему научилася; Долго шубу не заводят, Говорят, что молода. Разве это молода? Между ног – борода!; Я за модою гонюсь, За свою жену возьмусь: Обрею кунку догола, Чтоб как у девочки была!), с возрастом седеющие, вытирающиеся вплоть до облысения и заменяемые париками (Моя милка обалдела – На пизду парик надела. Не страшны ей холода, Да ебать ее куда?).

Секс

Половая связь может быть случайной (за сараем, где лестница, в темном переулке), многократной (в бардаке, санатории), брачной (с приданым или без), внебрачной (с богатым или сексуально одаренным партнером).

Выбор партнера диктуется его/ее выгодностью (богатством, властными полномочиями, в частности у гражданских и воинских начальников), сговорчивостью (одиночеством, старостью, половой неполноценностью) или сексуальной привлекательностью (молодостью, красотой, половыми или духовными достоинствами).

Услуги включают секс вообще или специализированный (с подмахом, и так и сяк, он снизу, минет, в жопу; через жопу навесу); участие нескольких партнеров; любовную ворожбу; покупку (на базаре, в магазине) или выигрыш (в лотерею, по облигации) секс-объекта (искусственного члена, удлинителя на хуй, целки).

Коммерция

Цена может описываться в самых общих чертах (за так, низкие расценки, дорого), как приблизительная сумма (денежки, получка, трудодни), как точный тариф (рупь, десятка, рубликов триста) или как бартер – за ценности/удобства (серьги, шубу, квартиру, кисет) или предметы прямого потребления (еду, выпивку, курево, поход в кино/ресторан, вывоз на курорт); встречается и обратное описание – секса как оплаты удобств/услуг натурой.

Расчет производится до или после услуги и часто с обманом/недоплатой/сохранением задолженности.

Градации/пропорции услуг и цен при прямом взаимодействии партнеров – какая сексуальная услуга оказывается (или нет) кем, кому, когда, где, на каких условиях, сколько раз и т. д. – разнообразны и являются важнейшим сюжетообразующим механизмом частушек. Эти мотивы не чисто анекдотичны, поскольку уже и в них подразумевается действие общих законов половой и коммерческой практики, каковые в других случаях (см. ниже) ставятся в центр сюжета эксплицитно.

Экономика сделок. Акцентируются: закономерности физиологической и коммерческой природы половых взаимоотношений: невозможность противостоять (по материальным или моральным соображениям) половому влечению, преимущества обладания выдающимися гениталиями (множественность связей, их выгодность, вызов принятым нормам поведения), разумное хозяйствование (употребление спермы и в пищу, осуждение онанизма как растраты, торговля волосами на лобке как шерстью, ситуации нехватки/перераспределения половых и/или денежных ресурсов (Я минетом занимаюсь И недорого беру: Молофья, я вам признаюсь, Заменяет мне икру; Чтоб энергии при ебле Просто так не пропадать – Пристегните насос к жопе И давай воду качать!) или особо изобретательные транзакции (сдача жены в аренду ради посещения борделя; Я пизду отдам грузинам, А армянам – жопу Наберу деньжат – поеду Туристкой в Европу; Как свою я милую Из могилы вырою. Вырою – помою, Поебу – зарою)[109].

Сюжетный фон

Социальные институты. Взаимоотношения партнеров предстают зависимыми от таких общественных учреждений, как: родители (разрешающие/запрещающие добрачные связи сыновей и дочерей, финансирующие их одежду и косметику, определяющие их приданое / долю в наследстве, влияющие – в особенности это касается свекрови – на жизнь в браке); государственные учреждения, контролирующие половые и коммерческие взаимоотношения партнеров[110]: разлучающий их рекрутский набор, нарсуд, устанавливающий алименты, сельсовет/общее собранье/коллектив/прокурор/бригадир, якобы способные регулировать любовные конфликты; и множество других инстанций/практик, реалистично или гротескно вовлекаемых в частушечные сюжеты: органы власти (царь, родина, ЧеКа, милиция), сфера финансов (налог – на целку, сберкнижка, зарплата[111], пенсия, облигация, лотерея, расписка), медицина (бюллетень, неотложка, санаторий), торговля (магазин, рынок, прокат, в частности целок), отдых/развлечения (кино, ресторан, бардак) и прочие (очередь, детдом, кладбище, вокзал, поезд, пароход, азартные игры); наконец, сам институт торговли сексом (Что невеста – архиблядь, Все в деревне знали, Но зато за ней большое Приданое дали); многочисленны и частушки, посвященные обходу финансовых требований общественных институтов.

Горячие точки. Это, по определению, бардак, но также санаторий (куда героини частушек отправляются в надежде, не всегда сбывающейся, на сексуальное удовлетворение и заработок) и семья, с ее брачными треугольниками (двое супругов + любовник/любовница, иногда из числа родственников/кумовьев), часто не без финансовой подоплеки и с разнообразными формами секс-торговли родственниками (чаще всего женой или дочкой).

Порядок вещей. Иногда взаимоотношения партнеров диктуются не специальными общественными институтами, а самой логикой мироздания: наивной метафизикой (Миленький, кудрявенький, Помирал бы маленький; Я бы не родилася, В тебя бы не влюбилася; Если б не было луны, Не было бы солнца, Если б не было блядей, Не платил червонцы); философией любви (Кто соперницу ругает? Я не буду нипочем. Если милый сам не любит, То соперница причем?; Бывало, кудри завивала, Завивать хотелося. Бывало, с мальчиком гуляла, Куда тое делося?); природой секса (Загадал солдат загадочку Девчонке молодой: Почему по стойке «смирно!» Хуй стоит перед пиздой?; …Почему любовь горячую Не лечат доктора?; Ты не трать, учитель, силы, Девкам правил не толкуй: Лет с двенадцати и дальше В голове у них лишь хуй; Что двуствольные девчата, Знает даже и дурак, Одну двое ебать могут, А один двоих – никак; Нам за женское тело Заплатить приходится. Онанисту его дело Дешевле обходится; Ну и времечко настало – Настоящая беда: Я поймал красу-русалку, А хуй сунуть некуда); законами наследственности/воспитания (Внучка сучка, дочка блядь, Все они в родителей. От такой блядской породы Быть не может неблядей) и коммерции (На кого мне быть похожей, Если не на мамку? Я за шубу могу дать, Но не за баранку; Не всё девки – проститутки, Покупают и парней: Тут студент ебет завмага, Хоть полсотни лет уж ей!); ходом времени и силой привычки (Раньше милку за рубли, Кому надо, все ебли. А теперь она дает: За валюту и – вперед; Подруга, к мужу не ревнуй, Дура ты немодная: Хороший ебарь, как артист, Ценность всенародная!; Ванька вынул свой садило, А девчата от него! Без привычки страшно было, А привыкли – ничего!).

Текстуальность

Словесные формулы. В широком смысле это сама стихотворная, синтаксическая и фонетическая структура частушки, призванная легитимизировать/натурализовать ее провокативное содержание, вторя как общей сюжетной установке на сведе́ние, пусть ироническое, сексуальных, коммерческих и институциональных концов с концами, так и конкретному действию (мета)эстетических мотивов: красоты партнера, завивки и окраски волос, выбора нарядов и т. п. (Говорят, она красива, Ох, не верь ты, Ванечка: Красота ее в аптеке – Рубль двадцать баночка; Купи, мамонька, на платье, Голубого кумачу: У милого есть рубашка – Однородного хочу; Перед зеркалом крутилась, Накрасилась, навелась! Только тратила зря время: В темноте со мной еблась).

А в более узком смысле речь должна идти, во-первых, о внимании частушек к собственно вербальным сюжетам, от элементарных (Не за кудри полюбила, Не за белое лицо: Полестил на разговоры – Полюбился, золотцо; У миленка черны кудри, Но пустая голова: Говорить с ним неприятно, Один мат – его слова) до предельно утонченных (За разврат мне судья Делает внушение, Но мы с кумом не еблись, А делали сношение; Посылал кум меня на хуй, Ну а я его в пизду: Не понадобилось денег На такую нам езду); а во-вторых, о непосредственной игре слов: каламбурах, неологизмах, аграмматизмах, арифмизмах (см. примеры в примеч. 2 на с. 120, а также: С охоты милого ждала: Чем же поживиться? Зато я ему дала Кунку за куницу; Пошли мы с милым Ванею Да на голосование. Сперва разделись догола, Потом сования была; Уж я дроби выбью, выбью, Уж я дроби выбию! По своему калибиру Себе матаню выберу!; Как у елки на макушке Соловей ебет кукушку. Раздается наверху: Хуяк-пиздык, чирик-куку).

Речевые акты. К сюжетной конструкции структурный дизайн частушки не сводится, во многом определяясь оформляющим ее речевым актом. Частушка – жанр не эпический, повествовательный, а лирический, причем с сильным ораторским акцентом, вытекающим из исходного модуса ее бытования – публичного оглашения ее исполнителями своих обид, жалоб, недоумений, сожалений, просьб, требований, обещаний, советов, угроз, хвастливых или издевательских заявлений и т. п. Отсюда обилие в уже приведенных примерах и частушечном корпусе вообще вопросительных предложений, совмещающих (как и наша частушка) соответствующий речевой акт с характерным мотивом «порядка вещей». Более того, согласно теории речевых актов, и утвердительные предложения могут служить выражению как констативных сообщений (ср. выше некоторые примеры на «Порядок вещей», а также вторую, ответную, половину нашей частушки), так и иных речевых актов. Приведу десяток частушек, предоставляя читателю их перлокутивный анализ:

Ты, папаня, ты, маманя, Вам ведь Бог меня послал. Сделайте, чтоб сын ваш Ваня Сотню девок отъебал; Вы не плачьте, красны девушки, По нам, по молодцам, Ведь не ваши кудри режут – Горе нашим волосам; Руса коса до пояса, Кудерики до глаз, Разрешите, кари глазки, Ухажоркой быть у вас; Кабы я была богата, Откупила бы дружка: Дала сотню, дала две – Не служил бы на войне; Напишу царю прошенье На гербовом на листу, Чтобы вышло разрешенье Щупать девок за пизду; Милый занялся политикой – Не спит со мной пока. На хуя такой он нужен? Пойду сдам его в ЧеКа; У невесты целки нет! – Заявлю я в сельсовет: – Пусть обратно заберут, А мне целочку дадут; Говорила мне миленка: Не ебись через плетень. Попадет в пизду солома, Не оплатят бюллетень; Никакого толку, девки, С иностранцами крутить, Потому что алименты От него не получить; Жить становится труднее, Но не ворам и блядям! Партработнику района Я в аренду дочку сдам!; Меня часто упрекают: С генералом я живу. Все баланду уплетают, А я часто ем халву; У меня любимых двое, Знаю их наперечет: Муж мне денежки приносит, А любовничек – ебет.

Литература

Архипова* и Алехандрес – Архипова* А., Алехандрес М. Политический юмор Острова свободы: что кубинцы рассказывают о Фиделе Кастро // Антропологический форум. № 21. 2014. С. 192–251.

Бахтин – Частушка / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. В. С. Бахтина. М.; Л.: Сов. писатель, 1966.

Бенедиктов – Бенедиктов В. Г. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1983.

Виницкая – Виницкая А. А. Непризнанные художницы: Рассказ // Вестник Европы. 1886. Т. 5, кн. 9. С. 92–110.

Власова и Горелов – Частушки в записях советского времени / Отв. ред. Б. Н. Путилов; подгот. текстов З. И. Власовой, А. А. Горелова. М.; Л.: Наука, 1965.

Волков – Заветные частушки из собрания А. Д. Волкова / Подг. А. В. Кулагиной. М.: Ладомир, 1999.

Григорьев, Шестакова и др. – Словарь языка русской поэзии ХХ в. / Сост. В. П. Григорьев, Л. Л. Шестакова и др. Т. IV. М.: Знак, 2010.

Евгеньева – Словарь русского языка / Сост. А. П. Евгеньева: В 4 т. Т. 1. М.: Гос. изд. иностр. и нац. словарей, 1957.

Елеонская – Сборник великорусских частушек / Под ред. Е. Н. Елеонской. М.: Комиссия по нар. словесности при Этнограф. отд. ИОЛЕАиЭ, 1914.

Епишкин – Исторический словарь французской моды в России (электронное изд.; в 3 т.). Т. 1. А-Е. М., 2015 (https://rusneb.ru/catalog/ 000199_000009_008866666/).

Ерофеев – Ерофеев Вен. Собр. соч. Т. 1. М.: Вагриус, 2001.

Еськов – Еськов Кирилл. О пользе дореволюционных частушек (https://afranius.livejournal.com/684583.html; 2018–02–21 21:04:00). 2018.

Жолковский 2004 – Жолковский А. К. На фоне мегаформ // Семиотика. Лингвистика. Поэтика: К столетию со дня рожд. А. А. Реформатского / Отв. ред. В. А. Виноградов. М.: ЯСК, 2004. С. 517–528.

Жолковский 2005 – Жолковский А. К. «Я вас любил…» Бродского // Жолковский А. К. Избр. статьи о русской поэзии. М.: РГГУ, 2005. С. 292–308.

Жолковский 2008 – Жолковский А. К. Звезды и немного нервно. М.: Время, 2008.

Жолковский 2020 – Жолковский А. К. Русская инфинитивная поэзия XVIII–XX веков: Антология. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Жолковский и Щеглов – Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М.: Прогресс, 1996.

Зырянов 1974 – Поэтика русской частушки: Учебное пособие / Сост. И. В. Зырянов. Пермь: Пермский гос. пед. ин-т, 1974.

Зырянов 2020 – Уральские частушки о любви / Сост. И. В. Зырянов. Пермь: Пермское кн. изд-во, 2020.

Кабронский – Неподцензурная русская частушка / Сост. В. Кабронский. Н.-Й.: Russica, 1978.

Кавторин – Озорные частушки (с «картинками») / Под ред. В. Кавторина. СПб.: Атос, 1995.

Кибиров – Кибиров Т. Сквозь прощальные слезы. 1987 // Кибиров Т. Стихи. М.: Время, 2005. С. 751–788.

Князев – Князев В. Жизнь молодой деревни. Частушки-коротушки С.-Петербургской губернии. СПб.: Изд. М. Г. Корнфельда, 1913.

Козловский – Новая неподцензурная частушка / Сост. В. Козловский. Н.-Й.: Russica, 1982.

Кулагина 1995а – Частушки в современных записях / Публ. А. В. Кулагиной // Топорков. С. 440–501.

Кулагина 1995б – Из собрания В. И. Симакова «Нескромные частушки и песни» / Публ. А. В. Кулагиной // Топорков. С. 502–516.

Кулагина 1999 – Русская эротическая частушка / Публ. А. В. Кулагиной // Левитт и Топорков. С. 94–119.

Кулагина 1999а – Приложение 1. 327 частушек из коллекции А. Д. Волкова / Публ. А. В. Кулагиной // Левитт и Топорков. С. 120–145.

Левитт и Топорков – Эрос и порнография в русской культуре / Сост. М. Левитт, А. Топорков. М.: Ладомир, 1999.

Лейбов, Лекманов* и Ступакова – Лейбов Р. Г., Лекманов* О. А., Ступакова Е. «Господь! Прости Советскому Союзу!»: Поэма Тимура Кибирова «Сквозь прощальные слезы»: Опыт чтения. М.: ОГИ, 2020.

Нива – Журнал «Нива». 1884. № 27–52. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса (https://runivers.ru/lib/book9158/480369/).

Селиванов – Частушки / Сост. Ф. М. Селиванов. М.: Сов. Россия, 1990.

Старшинов – Русские частушки / Сост. Н. Старшинов. М.: Твердъ, 1993.

Толстой – Толстой А. К. Полн. собр. стихотворений и поэм. СПб.: Академический проект, 2004.

Топорков – Русский эротический фольклор. Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки / Сост. А. Топорков. М.: Ладомир, 1995.

Флоренский – Флоренский П. А. Несколько замечаний к собранию частушек // Собрание частушек. Кострома: Губернская типография, 1909 (https://lib.kostromka.ru/florensky/chastushki.php).

Черных – Частушки Южного Прикамья / Публ. А. В. Черных // [Топорков] С. 517–520.

Чудаков – Чудаков А. П. Ложится мгла на старые ступени: Роман. М.: Олма-Пресс, 2001.

Эйхенбаум – Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя // Эйхенбаум Б. М. О прозе: Сб. статей. Л.: Худож. лит., 1969. С. 306–326.

Ярхо – Ярхо Б. И. Соотношение форм в русской частушке // Проблемы теории стиха / Отв. ред. В. Е. Холшевников. Л.: Наука, 1984. С. 137–167.

Bigoudi 2005 // TLFi – Trésor de la Langue Française informatisé (https://www.cnrtl.fr/definition/bigoudi).

Jänicke – Jänicke O. Zur Herkunft von fr. Bigoudi // Vox Romanica. 1985. 44. P. 259–267.