Между моим первым и вторым визитом к императору случилась жуткая необъяснимая (тогда) смерть. Убийство.

Тело нашли в арке крепостной стены. В узкой проточине между домами, где годами скапливались мусор и объедки. Обнаженный труп, не похожий на обычные человеческие останки. Съежившийся, как печеное яблоко.

Шум, что поднялся на Золотой улочке, заставил меня покинуть комнату и воочию рассмотреть этот кошмар. Обтянутый кожей скелет выудили из щели палками. Запавший к позвоночнику живот, сморщенные гениталии, обезвоженное лицо, передающее единственную эмоцию – безграничный ужас. Губы так высохли – как и кожа вокруг, – что уже не могли скрыть неровные зубы.

В иссушенных останках кто-то признал графа Мамугна Газа, греческого алхимика, приглашенного Рудольфом из Неаполя. Как и мы с Келли, Газа прибыл в Вечный город за благосклонностью императора. Свой дом на Золотой улочке грек неизменно покидал под охраной огромного мастифа, который имел неплохие шансы на победу в метафизической схватке даже с возмужавшим императорским любимцем Оттакаром. Газа уверял, что пес – дух его далекого предка.

Над мастифом надругались еще более изощренным способом, чем над его хозяином. Ребра животного были размозжены, кости ног сломаны, а лапы запиханы в рваную рану на брюхе. Труп собаки сначала приняли за скомканное одеяло.

Чудовищные находки сложили в мешок и отвезли в королевскую лабораторию.

Фон Хайек сообщил мне, что в трупах не осталось ни капли крови.

– Я приказал сжечь эти… оболочки, – сказал доктор. – Дело не в суевериях, хотя, признаться, ничего подобного я раньше не видел. У основания черепа Мамугна Газа я обнаружил две глубокие раны. Кто-то укусил нашего гостя. Если бы не мертвый пес, я бы предположил, что это следы его клыков, но… кто-то укусил и само животное. Укусил и обескровил. – Фон Хайек покачал головой.

Я чувствовал исходящую от него неловкость, даже растерянность, но, возможно, дело было в вечерней духоте.

– Знаете, что сделали бы крестьяне, будь Газа их родственником? Отрубили бы ему голову, сунули в рот кирпич и положили лицом вниз в ногах покойного. Или изрубили бы тело на куски, а гроб закидали камнями. А может, сварили бы сердце и вырвали зубы.

Я молча смотрел, как придворный врач медленно, словно каждый глоток причинял боль, допивает вино. Его каблук раздражающе стучал по полу.

– Доктор Ди, император весьма обеспокоен этим случаем. Он хочет видеть вас завтра и просил напомнить о гороскопе.

* * *

С каждым новым визитом я чувствовал растущее доверие Рудольфа. Приятно было осознавать, что император видит глубину различия между мной и придворными учеными, по сути – просвещенными нахлебниками, которые трудились в его обсерваториях и лабораториях.

Впрочем, я тоже обладал лишь иллюзией прозрений и открытий. Мы продолжали работать с Келли над расшифровкой посланий черного кристалла, но, как я понял впоследствии, секрет философского камня, обещанный Ариэлем, был лишь приманкой. Темный дух, называвший себя ангелом, занимался внутренней алхимией – трансмутацией человеческих души, сознания и тела.

Он изменил нас, особенно Келли…

Но я забегаю вперед.

Во время второго визита я поделился с императором мыслями о происхождении первородной материи; мы обсудили Menstruum universale[22], энергию Меркурия, метод получения питьевого золота.

После этого Рудольф пожелал коснуться темы смерти графа Мамугна Газа.

– Доктор Ди, что говорит алхимия о воскрешении мертвых тел?

– Наиболее близок к этому феномен палингенезиса, – ответил я. – Его суть заключена в восстановлении материи, в пробуждении праформы сущности из пепла или праха.

– Что для этого требуется?

– Воля Спагирика, жар пламени и spiritum universalem[23].

– Вы знаете, что доктор фон Хайек сжег тела. Графа и его пса обескровили. – Император замолчал, в раздумьях пожевывая пухлую нижнюю губу. – У вас есть мысли по этому поводу?

– Поглощение или удаление столь энергетически сильной субстанции, какой, несомненно, является кровь, наводит меня на мысли о процессе смешения. Если угодно, воспроизведения условия жизни. Но мы говорим о человеческой жизни, а не о лабораторных изысканиях, и то, что произошло с графом, просто немыслимо. Это выходит за пределы моральной ответственности и не идет ни в какое сравнение даже с экспериментами по созданию гомункулуса…

Император с тяжелым прищуром посмотрел мне в глаза.

– Вы слышали о кровопийцах, мой друг?

Я скрыл волнение, которое не мог объяснить.

– Раз или два. И, без сомнений, услышу впредь: имена кошмаров не тают на языках, они оставляют волдыри, а значит, память. До этого кровопийц звали «призраками», «мертвецами», «вернувшимися с того света».

– Вы спрашивали об этом свой магический шар?

– В посланиях Ариэля не нашлось и намека на столь богопротивные создания.

– Что ж. – Кажется, Рудольф был удовлетворен. А его хрупкое душевное равновесие – восстановлено.

О себе я не мог сказать того же: я видел намеки, обрывки видений, в которых темные силуэты поглощали беззащитную плоть.

– Что вы думаете об истинной сути «Изумрудной Скрижали»? – спросил монарх.

Я был рад сменить тему и порассуждать о труде Гермеса Трисмегиста.

Затем Рудольф спросил, когда состоится обещанная демонстрация агатовой сферы, и я заверил, что весьма скоро.

Обещания. Мы были опутаны обещаниями. Давали их тем, от кого зависело наше положение в Богемии, и слышали их в ответ от того, кто общался с нами через агатовую сферу.

Покидая императорский кабинет, я думал о древних египтянах и еще более древних демонах.

«Сила Единого проникает под всем: и тонким, и грубым – и управляет ими»[24].

* * *

В день демонстрации возможностей черного кристалла Келли хорошо скрывал волнение перед императором, а еще лучше скрывал восторг – восторг крысолова, загнавшего жертву в угол. До того как стать моим компаньоном, Келли работал нотариусом (кажется, я уже упоминал об этом). Его изуродованные уши (Эдварду отсекли большую их часть) были наказанием за мошенничество с документами. Об этом я узнал лишь в Праге из порывистой пьяной речи Келли. Унизительное увечье мой ассистент скрывал под черной шапочкой, придающей ему вид пророка.

Келли подошел к эбеновому ларчику, украшенному бархатом и серебром, открыл крышку и осторожно извлек из мягкого колыбельного нутра магический шар. Келли опустил кристалл в центр покрытого алым шелком стола и встал напротив. Я прочитал молитву и замолчал. Потом зазвучал голос Келли: труднопроизносимый жаргон, призванный ввести в заблуждение легковерных слушателей. Я ощутил нервное движение Рудольфа, пристально следящего за моим компаньоном. За гранями магического шара клубилась мерцающая тьма, и только мы с Келли знали, что может пробудить ее обитателей.

Кровь. Несколько капель крови.

Я пододвинул поближе чернильницу, открыл крышку, обмакнул перо и приготовился записывать. Пророчества военных побед Рудольфа, намеки на альянс с силами вне Богемии – все то, что мы отрепетировали с Келли.

Подавшись вперед, монарх внимательно слушал.

– Я, Задкиэль, ангел сферы Цедек[25], – провозгласил «пребывающий в трансе» Келли, – желаю, чтобы император лично записал рецепт философского камня. К нему обращаюсь я.

Рудольф посмотрел на меня. Я кивнул и встал из-за стола. Император занял мое место, взял в руки перо и опустил его в чернильницу.

– Очисти Аудкал и добейся его четырех степеней разложения, – вещал медиум. – Последнее разложение надобно продолжать четырнадцать дней, пока не затвердеет Длафод, не превратится в красный сверкающий Образ Возрождения. Также возьми красное Луло и четырежды распыли его на огне, тогда Аудкал станет священным Дарром. Но взять его следует в миг наивысшего совершенства, когда он осядет на землю и вновь потянется к небесам. В этом Тайна.

Келли замолчал и уронил голову на грудь. Его глаза закрылись.

Рудольф отложил перо и поднес бумагу к лицу.

– Что значат эти слова? Длафод, Луло…

– Они принадлежат языку духов, – пояснил я. – Аудкал есть золото, первородная материя процесса. Длафод обозначает его главный компонент – серу. Луло следует читать как философский винный камень, а Дарр – как истинное название Великого эликсира.

– Благодарю вас, мой друг, – сказал император, – за столь необыкновенный сеанс.

Обман, в который хочется верить. Ничего нового.

Наградой за демонстрацию силы черного кристалла стала «бессмертная бумага», не разлагающаяся после «купания» в минеральных водах Нижней Силезии. Император получил ее от одного из обитателей Золотой улочки.

– На что нам эта соленая грамота?! – фыркнул Келли, когда мы остались одни. – За это не выручишь даже бутылки дерьмового бренди!

Он был близок к приступу ярости. Подобные вспышки возникали все чаще. Краткие, но уродливые. Келли ушел, хлопнув дверью.

В следующий раз я увидел его трезвым спустя три недели. Когда он, размазывая по щекам слезы, клялся, что ничего не помнит о событиях минувшей ночи. Его руки тряслись, они были в крови, как и лицо.

* * *

В ту ночь меня разбудил неявный шум. Стараясь не потревожить Джейн, мою вторую супругу, я встал и покинул комнату в одной рубашке для сна. Забыл даже обуть башмаки, пол был холодным, почти ледяным. Звук тянул к себе – так влечет колодезная темнота, если перегнуться через край.

Я двинулся в направлении лестницы на первый этаж, неосознанно вытянув голову вперед, ухом к странному гулу, который балансировал на грани слышимости. Он то нарастал, становясь похожим на подхваченный ветром голос, то стихал, но оставался едва различимым. Складывалось впечатление, что кто-то кричит из огромной раковины, замурованной под домом. Кожа на руках сделалась чувствительной к легкому сквозняку. Захотелось немедля вернуться в спальню, запереть дверь и заткнуть уши.

Я сошел по скрипучим ступеням. Воздух казался затхлым и сырым, словно двухмаршевая лестница вела прямиком в подвал, но это было не так. Стоя посреди темного холла, я поднял ночник и осветил стены и проемы, показавшиеся грязными и убогими в отсутствие яркого света. Возникло неприятное ощущение, будто я нахожусь в нутре огромного существа.

Рокот вибрирующей струйкой вился вниз.

Я спустился под землю, в подвал. Здесь жутко пахло – в горле стало кисло от желудочного сока. В лабораторию вела обитая железом невысокая дверь. За ней скрывался источник шума, он сделался громче, набирал силу. Приблизившись, я понял его природу.

Голоса.

Я прислушался, желая уловить смысл беседы. Голоса звучали торопливо и путано. Мне, точно псу, доставались объедки смысла:

– …сосуд…

– …вернешь, если я?..

– …еда, вечность…

Внутри находились как минимум два человека. Чем дольше я прислушивался, тем меньше мог понять: каким-то образом голоса вопрошающего и отвечающего смешивались в одном голосе. Плавились, словно их бросили в тигель, желая получить нечто хрипящее, сухое, наполненное ненавистью.

Раздался долгий, невыносимый звук – то ли болезненный вдох, то ли ликующий стон, – и стало тихо. Во мне росло беспокойство, поднимался ужас. Ледяной пол обжигал ступни, я боялся простыть, но не мог решиться на какое-либо движение. В конце концов я сказал себе, что должен узнать, кому принадлежат голоса или голос, и толкнул дверь.

Она открылась не до конца; я увидел кусочек довольно просторного, если сравнивать с лабораторией в Мортлейке, тускло освещенного помещения. У атанора, пристроенного к каменной стене рядом с окном, валялось несколько расколотых поленьев, заслонка наполовину перегораживала смотровое отверстие. Стол возле печи был заставлен стеклянными и керамическими сосудами, резервуарами, щипцами, приспособлениями для дистилляции, там также лежали кочерга и меха для раздувания огня. На длинной полке размещались манускрипты и инкунабулы, привезенные мной из Англии. В густой тени под столом прятались два стеклянных алюделя. Реторты напоминали отрубленные головы пеликанов: клюв одной птицы соединился с клювом другой.

Я скользнул в широкую щель, будто знал, что кто-то или что-то не позволит мне сдвинуть дверь ни на дюйм. Свечное пламя наполняло лабораторию беспокойными тенями. Лунный свет призрачным мерцанием проникал через затянутое паутиной оконце.

Внутри было еще холоднее, настоящий мороз. Мое дыхание превратилось в пар. Зубы застучали, но хуже всего был запах. Эта вонь… вонь запущенного стойла или лежбища диких животных, к которой примешивался запах серного дыма. Меня замутило.

Келли сидел спиной к двери в большом кресле, которым обычно пользовался я. На письменном столе были разбросаны циркули, листы пергамента, нагромождены раскрытые книги. Мой компаньон сидел неподвижно: прямая спина, расправленные плечи, покрытая черной шапочкой голова. Я догадался, на что он смотрит. Что стоит перед ним.

Черный кристалл.

Я подумал, что Келли мертв. Нет, пожелал этого.

– Эдвард, – позвал я.

Келли не шелохнулся.

Я посмотрел по сторонам. На глаза попадались лишь пыль и паутина. Я с трудом сосредоточился на полках шкафа: мазнул взглядом по конскому черепу, склянке с золотистыми лепестками, песочным часам… Сделал шаг к креслу, собираясь снова позвать Келли, но тут нога стукнулась о глобус, который гулко покатился по каменному полу, в груди кольнуло, я вскинул голову и увидел, что Келли смотрит на меня через плечо.

Его худое лицо, казалось, вырезали из камня, наполовину темного, наполовину белого. Жесткое, застывшее лицо, которое ниже носа словно покрылось водорослями, а выше – стерлось до черепа. Камень, который выковыряли из илистого берега.

На меня смотрели холодные, мрачные, злые глаза.

– Чем ты зде?.. – Вопрос застрял в глотке.

Келли растянул губы – то ли в улыбке, то ли в оскале. Кожа расплавилась и затвердела – улыбка-оскал стала частью лица. Ничего общего с экстатическими состояниями, в которые порой совершенно внезапно впадал мой компаньон.

– Он скоро вернется, – выдохнула маска.

Меня окатило козлиным запахом.

– Не надо, – вырвалось у меня, как будто вонь была угрозой.

– Ты привыкнешь, – сказал он.

Я все ждал, когда на лице Келли появится признак оживленности, но подвижными и выразительными оставались только глаза. Красные, враждебные, незнакомые.

Я шагнул в сторону – не отступил, но и не приблизился к креслу. Зато смог увидеть то, что лежало на столе перед Келли.

Это был не магический шар. Не только он.

На краю массивного стола, рядом с черным кристаллом, в бесконечных глубинах которого таяло фиолетовое свечение, лежала человеческая кисть. Ее покрывали серые и бурые пятна, она словно состояла из этих серых и бурых лоскутков, больше похожая на набитую конским волосом перчатку. На столешнице блестело несколько темных капель, но отгрызенная – господи, пожалуйста, я ведь не знаю этого наверняка – кисть выглядела полностью обескровленной. Иссушенной.

Выпитой.

Вот почему его лицо будто измазали в болотном иле. Щеки и подбородок Келли были перепачканы свернувшейся кровью.

– От тебя несет страхом, – сказал он.

Мое лицо снова обожгла зловонная волна, я попятился, ударился спиной о дверь и заскулил, хотя в груди клокотал вопль. Я захлебывался ужасом. Перед глазами переливались цветные узоры. В тот момент я думал только об омерзительном создании, которое раньше было моим компаньоном. Оно уже мало напоминало человека – скорее груду окостенелых теней. И там, внутри, что-то копошилось.

Червь.

Я вырвался из лаборатории и закрыл дверь, готовый в любой момент потерять сознание. Ждущий этого, как спасения. Но я не свалился без чувств, а запер дверь – ключи были в замочной скважине – вместе с тайной, которая за ней скрывалась.

– Что это… что… – бормотал я.

Лампа дрожала в руке. Я посмотрел на кисть: не ссохлась ли она, как та, на столе?

– М-м? – раздалось из лаборатории, словно я только что постучал.

Я пересек коридорчик и поднялся по лестнице. Из темноты выпрыгивали предметы. На втором этаже заскрипела кровать. Джейн? Артур?

«Что мне делать?»

Я спустился с крыльца.

На улице было холодно, темно и удушающе тесно, дома перешептывались крыша к крыше. Фонари висели на вбитых в стены крюках и на протянутых между домами веревках, но лишь в некоторых тускло горели свечи. Металлические коробки с сальными огарками за стеклянными окошками. Из труб не поднимался дым, но это ничего не значило: некоторые алхимики Золотой улочки пользовались специальными заслонками.

Студеный ветер забрался под ночную рубашку, протянул по голеням и лодыжкам ледяными когтями, меня пробрала дрожь. На моих прежде босых ногах были туфли, но я не помнил, когда их надел. Судя по тому, что они мне жали, это были туфли Келли. Озноб усилился.

«Что я делаю? Действительно собираюсь позвать на помощь и разрушить все то, чего добился таким трудом? Есть ли у меня другой выбор? Может, вернуться, поговорить с Келли?»

Я ухватился за эту мысль, сколь бы безумной и ужасающей она ни казалась. Он (Келли или нечто на него похожее) ведь не напал на меня, не причинил вреда…

Не успел!

Возможно, так. А возможно, и нет.

Лампа дрожала в вытянутой руке. Я побрел вниз по улочке, словно крестьянин, напавший на след вора, не понимая, что куда-то иду, как доктор фон Хайек, брякающий туфлей по полу кабинета, но не замечающий этого. Вновь и вновь я возвращался мыслями в лабораторию, видел неподвижное угловатое лицо Келли, видел кровь на…

Холод отрезвил: я застучал зубами, опустил лампу и с удивлением обнаружил себя в самом конце Золотой улочки, в пяти шагах от последнего фонаря. Брусчатка упиралась в крепостную стену и сворачивала направо, в живой белесый туман. Из хмари проступали очертания одноэтажного домика с перекошенными оконными проемами. Хищным провалом чернела дверь.

Постояльцы Золотой улочки шептались о призрачном доме, описывая его как белое зловещее здание, но я сразу понял, почему так вышло. Белой – цвета скисшего молока – была сама мгла, а скрывающийся в ней дом имел оттенок угольного нагара. И мало кто подбирался так близко к этому жуткому миражу, проступающему во время тумана.

Я попятился, развернулся, едва не разбив лампу о стену, и поспешил прочь. Меня позвали, сухо и настойчиво, но зачем слушать ветер, зачем думать, что видел в окне зыбкую бугристую фигуру…

Возвращение в лабораторию уже не казалось таким пугающим.

Келли еще там? Он ли? Что – реальность, а что – агония разума?

Келли сидел за столом, но не зловещим идолом с живыми глазами, а поломанной куклой. Я не ощутил прежней угрозы, она выветрилась вместе с козлиной вонью.

Кровопийца ушел.

Кровопийца.

Прежде чем отпереть дверь и войти в лабораторию, я какое-то время прислушивался. Напротив двери темнела арка винного погребка, опустошенного Келли. Но после спиритуалистического сеанса с волшебным камнем, который вознес мою репутацию до пражских небес, дела пошли в гору – я был уверен, что найду бочонок отличного вина из Малых Карпат или парочку оплетенных соломой тосканских фьяско[26]. Припомнив отвратные выходки пьяного Келли, я поборол искушение заглянуть в погреб.

Поворачивая ключ, подумал: если зайду – пути назад не будет.

Маска, которая недавно была лицом моего компаньона, сказала: «Ты привыкнешь».

К чему?

В помещении стало заметно теплее. Меня еще колотило после уличного холода, но мышцы радовались долгожданному комфорту. Пока я в сомнамбулическом состоянии брел по прямой излучине Золотой улочки, а потом бежал прочь от покрытого белым туманом дома-призрака, Келли покидал кресло. Об этом говорил глобус, который вернули на стол. Я отметил наведенный на столешнице порядок: спрятанный в ларчик черный кристалл, листы пергамента и книги в стопках, выстроенные в ряд маленькие зеркала, предназначенные для улавливания лунных лучей, и никакой сморщенной человеческой кисти, никаких алых пятен на столешнице.

Как и на лице моего помощника.

Келли обратил ко мне влажное лицо, воротник его черной робы был мокрым и казался тяжелым, точно сердце утопленника. Концы кушака свисали на правом боку лентами серой кожи. На меня затравленно смотрел прежний Эдвард. Правда, я никогда не видел, чтобы он выглядел настолько растерянным и испуганным.

– Это случилось… снова…

– Да, – сказал я, не понимая, о чем он, просто желая успокоить и его, и себя.

Он неуверенно кивнул, его взгляд метнулся в угол лаборатории. Я заметил таз с водой, на поверхности которой плавала жирная пленка.

Кровь.

– Я не хотел… это был не я…

– С кем ты разговаривал, перед тем как я вошел? – спросил я.

Келли смотрел на горн. Оранжевые отблески ложились на его мокрое лицо. Только сейчас я понял, что он развел огонь.

– С ним.

– С кем?

– Он остался сыт.

– Эдвард, с кем ты разговаривал?

Келли закатил глаза.

– Ты знаешь. Но теперь он может не только говорить. Он шагает.

Мне повсюду мерещились грязные следы и отпечатки рук: на камнях, на мебели.

– Кто?

– Ариэль.

– Что это значит?

Рот Келли дернулся, по лицу потекли слезы.

– Я – дверь. И когда он шагает в меня… это… Джон, это ужасно…

Он заморгал, затем развязал шнурки и стянул шапочку. Сальные рыжие волосы облепили череп, на месте правого уха бугрились уродливые рубцы.

Я стиснул зубы, готовый в любой момент развернуться и уйти. Я не знал, куда направлюсь – в спальню или снова на улицу – и что буду делать, но компания Келли стала невыносимой. Я боялся его безумия и его страха. Я понимал, боже, понимал, о чем он говорит, но не мог этого принять. Не тогда.

– Я сжег ее, – всхлипывая, выдавил Келли и щипком потушил горящую на столе свечу.

Я посмотрел на печь и кивнул.