В детстве заграница виделась Олесе сказочным местом, в котором все по-другому. Лучше. Попасть туда было трудно, но потаенная дверь существовала, и ни один монстр не смог бы проскочить следом за отчаянным беглецом.
В девять лет Олеся оказалась в немецком городке на границе с Бельгией. Поездку организовал благотворительный детский фонд. Пожилые бюргеры, уже выпустившие из семейного гнезда двух сыновей, приняли украинскую девочку радушно и тепло. Они очень гордились тем, что помогают ребенку из неблагополучной страны: возили по всей Германии, показывали, словно фарфоровую куклу, родственникам и друзьям.
Олесю словно вырвали из затяжного промозглого сна. Из криворожской комнатушки с узкой кроватью, под которой умещалась картонная коробка со всеми ее игрушками, тряпичными, деревянными, безжизненными. Из поношенных тусклых платьев. Пришло утро, и она проснулась в чужеземном раю, рядом с белокурой голубоглазой Барби, которую видела только по телевизору и на засаленных страницах журналов. Мир вокруг пестрел и переливался. Фрау Кениг (узнав, что фамилия добрых немецких «бабушки и дедушки» означает «король», Олеся не удивилась: как иначе в волшебном королевстве!) привела ее в огромный магазин с золотыми и серебряными манекенами. Примеряя наряды, Олеся не могла отлипнуть от зеркала. На улицу вышла яркой и сияющей, как радуга над океаном.
А затем сон закончился.
Она вернулась в Кривой Рог. К прогулкам вдоль извилистой речки-вонючки, в которой, если верить местным легендам, хоронила хирургические отходы огромная больница, прозванная в народе «Тысячка». К смущенно-красным трамвайчикам метротрама. К зеленым, в каштанах, микрорайонам, за которыми заканчивался город и начиналась степь. К скоротечному взрослению в компании рыжих от руды собак и голубей.
Длинноногая Барби вскоре подстроилась под окружение: спутанные волосы, невыразительный взгляд, ссадины и вмятины – отец по пьяной лавочке любил швырнуть куклу в окно, учил дочь самостоятельности, и только чудом игрушка не погибла в руках дворовой мелюзги или зубах одноглазых котов. Маленькая Олеся хандрила вместе с Барби, плакала, объявляла маме, что не хочет здесь жить. Мама устало улыбалась: «Стремись, дочка, тоди пойидешь, колы подрастешь… Может, и мэнэ заберешь».
Девочка искала возможность, стремилась, корпела в школе – в воображении, где можно промотать годы, собрать в клейкий ком знания и силы и, конечно, снова найти дверь. Дверь в Сказку.
– Эй, Ватиска, айда в киноху пугаться! – кричала Даша, помешанная на ужастиках подружка. – «Дракулу» крутят!
И Олеся бежала в «Олимп», лобастый, окруженный, словно могила, клумбами, где открывала другие двери, более доступные. И пугалась. И влюблялась – в бледнолицего Ривза (Дашка запала на Олдмана), в Суэйзи из «Привидения», в…
Она влюблялась слишком часто, и не только в кино. На небольшом живописно-мрачном кладбище, давно закрытом для новых постояльцев, Олеся впервые поцеловалась, а после позволила белозубому костлявому десятикласснику, на четыре года старше, кое-что еще. Мертвецы ее не волновали, она только боялась измызгать последние приличные джинсы. Лениво каркали вороны, а в пятнадцати минутах пешком от кладбища, усеянного, точно выбитыми зубами, надгробиями девятнадцатого века, стоял кинотеатр «Олимп», в двадцати – старая панельная пятиэтажка с квартирой, мамой, иногда папой… и окончательно сломанной грязноволосой куклой в картонной коробке под кроватью.
Олеся уехала из Кривого Рога в шестнадцать, не закончив школу. Не за границу – в Киев. К едва знакомому парню, с которым познакомилась (и переспала) во время школьной экскурсии в столицу. Недолгая романтическая история – и снова к ужасам, бытовым. Но она ведь догадывалась о привычках парня? Еще до того, как все покатилось в знакомые тартарары, Олеся заводила разговоры о переезде в Европу. Парень фыркал: «Здесь деньги делаю, дружбу вожу, а там – кто я?» У каждого свои сказки. Она не унималась. Он отговаривал, сначала словами, потом кулаками, жилистыми кувалдами с лагерными татуировками на костяшках.
«Есть причины для того, чтобы все было так, как оно есть»[27].
На работе, в машинописном бюро, утрамбованном в подвальную сырость, Олеся познакомилась с пожилым врачом, собирающим документы на визу. Они встречались три или четыре раза, он рассказывал о странах, в которых побывал, а она тараторила: «Так классно! Классно!» – «Что такое, девочка, заграница манит?» – «Да!» – «Тогда собирайся и езжай, молодая ведь, силы есть, детей нет». Эти слова окончательно встряхнули Олесю.
Она вернулась в Кривой Рог и стала искать варианты. Сначала приглядывалась к англоязычным странам, грезила Австралией, но отпугнули требования: высшее образование, ворох документов. Ужасно постаревшая мама переживала, пыталась помочь. И помогла: свела с клиенткой, бойкой мелированной женщиной, которой время от времени чинила и подгоняла одежду; та пять лет жила в Праге, но вернулась из-за мужа – тот не смог интегрироваться на чужбине, не вынес культурной изоляции. Одна беседа на тесной кухоньке, и – усе! – Олеся решилась.
Интернациональная Прага!
Олеся с головой нырнула в интернет. Барьеры переезда оказались невысокими – за ними виднелась зеленая медь куполов и башен чешской столицы. Список документов, отзывы иммигрантов, фотографии – девушка глотала все подряд, влюбляясь в город над рекой Влтавой, подзывающей взмахами прекрасной Чертовки[28].
Конечно, Олесю не покидали сомнения, они налетали вместе с западным ветром, пропахшим зловонием коксохимического завода Желтых вод, и имели не менее специфический запах. Запах скорой неудачи, нового разочарования. Кроме немецкого городка из воспоминаний и желания убежать, у Олеси не было ничего. Она не знала чешского языка, не представляла, как будет жить одна в чужом городе, чужой стране. Однажды, задохнувшись слезами, неверием в себя, схватила телефон. «Ты справишься», – приободрил пожилой доктор, и отпустило, полегчало.
Знакомая матери подсказала фирму, которая нашла Олесе работу сиделки в отделении пражской реанимации. Шанс, маленький, хрупкий, живой. Подписав контракт, Олеся подала документы на долгосрочную визу. И началось ожидание. Возведенная в абсолют нервозность. Девушку словно заперли в душной пробковой камере. Уедет – не уедет. Вдохнет полной грудью – рухнет на землю.
Спустя пять месяцев позвонили из чешского посольства: виза готова!
Олеся собиралась со смехом, в слезах, в странном неконтролируемом потоке обещаний: «Тама обоснуюсь, заберу тебя, не оставлю с… этим». Мама отказывалась ехать: «Тута доживу». Олеся догадывалась, что дело в отце, в извращенной, изломанной, талой любви к этому агрессивному алкоголику с большими, некогда золотыми руками.
Отца она нашла на квартире одной из его шалав, рыжей добродушной Аллы, еще большей тряпки, чем ее мать. Нормального прощания не вышло. Пьяный отец принялся хаять, учить, смеяться.
Только на варшавском автовокзале, под угрюмо-пристальным взглядом хостела и покашливание местных бомжей, Олеся осознала, что дверь открылась. И шагнула в нее. Безвозвратно. Впереди – Прага, не туристическая, не мимолетная, а ее новый дом, где она – рано повзрослевший подросток – будет жить и работать. Только справится ли? Никто не поможет: ни мягкотелая мама, ни треснувший голос пожилого любовника, никто.
Она осталась одна.
И в этот момент осознания, сидя в кресле со сломанной регулировкой спинки, Олеся повернулась к окну и увидела, как в стекло старого автобуса бросилась зубастая, злобная, брызжущая слюной тварь.
Паника.
Поездка заняла полчаса.
Декорации за окном были сочно-зелеными с вкраплениями кирпича и ржавчины. К микрорайону Зличин вела также желтая ветка метро («следуйте до конечной станции»), но Олесе нравились наземные поезда: в них легче дышалось, свыкалось с приближением пригорода.
Моторный вагон вез по маршруту бездомного гида Карима. На запад от Главного вокзала Праги.
– Значит, вы работали гидом? – спросил мужчина в серой кофте, платок которого лежал в кармане ее джинсов.
Олеся оторвалась от окна и посмотрела на Яна.
– Подруга предложила. Мол, сама Прагу посмотрела, теперь и другим покажи. Веселая ты, Олеся, общительная, краси… – Она запнулась, стало неловко за случайную саморекламу. – В общем, я загорелась. Подустала в реанимации, да и платили копейки. Подтянула историю, чешский ночами зубрила. Английский со школы неплохо знала. Собеседование прошла с первого раза. Потом трехнедельные курсы – и приняла первую группу.
В вагоне дребезжали тихие голоса. Ян и Олеся сидели у окна, друг напротив друга.
– А в реанимации кем работали? – спросил Ян.
– Официанткой.
– Сложно привыкнуть? Ну, к новой стране.
И тут ее прорвало. Давно копилось, и ни одного «ушастого» мужчины рядом. Никто не хотел слушать – все хотели известно чего.
Да, сложно. Да, приехала, а тут новый мир, чужой, безразличный. Домой сразу захотелось, даже не поверила настойчивому чувству – ведь так долго искала дверь… и вот открыла… Сомнения на каждом шагу, непонимание, паника. До банального доходило: кнопку в автобусе не нажала – дверь не открылась. В парикмахерской обкорнают, потому что не можешь объяснить, чего хочешь. В общении одни тупики. Два слова сказала, и разговор закончился. Хорошо хоть еще силы и энергия были, восемнадцать лет всего, не старуха, поди. Но, но, но… Она скучала по дому, по маме. Часто плакала.
Если бы рядом кто-то был…
Этого Олеся вслух не сказала.
Навалились бытовые вопросы. Счет в банке открыть, на учет в полиции встать, оплата, сроки – везде нервы. Страх не уходил. Многое казалось некомфортным, критичным. Разница между Кривым Рогом (да и Киевом) и Прагой была огромной. Ущелье шириной в три шага Годзиллы. Другая планета со своими правилами: туда ступишь – удар током, сюда – снова разряд, куда ни плюнь, кого ни пни – шок. Олеся банально не умела жить в Праге. Здесь все работало иначе, решалось иначе. Ей казалось, что слово «приезжая» написано у нее на лице и с таким лицом лучше не соваться в общественный транспорт, магазин. Ситуации, в которых надо говорить, объяснять, пугали не хуже ночных кошмаров.
Самым большим стрессом стала работа. Олеся мыла посуду и поддерживала порядок на крошечной кухне в отделении реанимации. Не особо пыльный (вернее, мокрый) труд: имелась посудомоечная машина. Но платили, как неквалифицированному персоналу, мало. Говорливая белоруска Аня, иммигрировавшая в Чехию на два месяца раньше, помогла разобраться со всякими мелочами, поддержала, немного успокоила. Потом Аню перевели в другое отделение, и Олеся была вынуждена столкнуться с коллегами-чехами.
И начался тихий ужас.
Чешский, везде этот непонятный чешский язык! Она превратилась в неадекватную особу. От улыбок и вопросов хоронилась на кухне, пряталась за кастрюлями и тарелками. Комплексовала, тряслась. Чешки махнули рукой. Олеся стала призраком. Казалось, ее даже не замечают: сидит в уголке комнаты отдыха, поглядывает затравленно на балакающих медсестер; кто-нибудь принесет горсть конфет, начнет раздавать, а про нее и не вспомнит.
– Зличин, – сказал Ян и поднялся.
Поезд остановился.
Олеся нацепила рюкзак и пошла за мужчиной, который вызвался ей помочь. Они спустились на узкий перрон перед двухэтажным опрятным зданием и двинулись за чахлой людской струйкой. Сквозь деревья проглядывались кусочек парковки и автомобильная дорога.
– А потом я не выдержала, – продолжила Олеся, – совсем невыносимо стало. Подходила, разговаривала, извинялась. Среди медсестер оказались две россиянки и украинка. Взяли в тусовку, приглашали на собрания. За месяц все изменилось. Дружба вышла за пределы работы: ходили с девчонками в боулинг, караоке. Всем отделением меня учили чешскому, деньгами помогали, подсказывали, как решать вопросы с социальными службами. Если бы не они, наверное, уехала бы.
– Осторожно. – Ян придержал ее за локоть.
Мимо промчался белый «седан».
– Спасибо, – сказала Олеся, мельком подумав о внимательности и крепких пальцах парня. – Увлеклась.
– Ничего. Я рядом.
Она покосилась на его загорелое лицо.
– Так и обвыклась. Сроднилась с городом. До этого Прага казалась необитаемым островом. Одиночество душило, общения не хватало, одно развлечение – по улицам бесцельно таскаться. Вроде и красиво вокруг, вот она, мечта, а душа не на месте. С теми, кто приезжал на заработки, особо не пообщаешься: другие приоритеты, целыми днями пашут. Но сошлась с девчонками из отделения – и отпустило. Близко сдружилась с Аделой, чешкой. Адела серьезно взялась за мой язык. Я и сама загорелась: смотрела местные передачи, читала журналы, выписывала слова на бумажку, зазубривала. Курсы себе позволить не могла. Почти все деньги уходили на документы, магазины. Иногда ела в кафешках, на рестораны не хватало. И дело пошло. Девчонки подсказывали слова, выпытывали истории – я рассказывала на чешском.
Захотелось в туалет. Олеся обернулась: здание станции скрылось из виду.
Они прошли мимо крошечного пожарного депо. Черепичная крыша с двуглазым окошком, распахнутые ворота, красно-белый фургончик.
– Что-то не так? – спросил Ян.
– Нет, все хорошо. Увидите магазин, свистните.
– Договорились.
Олеся продолжила рассказ.
На второй год после переезда уже уверенно говорила на чешском. Пропало ощущение дискриминации, неловкости в общении. Любая проблема решалась простым звонком. Если бы ее попросили дать совет иммигрантам, она бы сказала: учите язык! Без него далеко не уедешь. Можно, конечно, окружить себя русскоязычными знакомыми, но тогда чехи, их культура и менталитет останутся для вас потемками.
– И вот однажды Адела предложила пойти в гиды. «Не кусаются чехи, сама же видишь, давай, чего терять». Я взяла себя за шкирку и пошла. Вот, в принципе, и вся история.
– А туристический проект?
– Позвала знакомая, одна из организаторов, когда запускали. Набрали гидов, социальных работников, мэрия гранты выделила.
– С бездомными трудно работать?
– Наоборот. Даже радостно. Видишь, как растет их самооценка, пропадает стыд.
Ян остановился перед магазинчиком на первом этаже жилого дома.
– Я слышал, что среди бездомных много русских.
– Скорее, украинцев и поляков, – сказала Олеся, доставая из рюкзака кошелек. – Они держатся особняком, даже от чешских бездомных. Закрылись в своей уличной общине. Некоторые устроились в сквотах.
Таких, как сквот «Цибулька», куда направлялись Олеся и Ян.
В магазине она купила бутылку минеральной воды и упаковку жвачек.
– Хотите пить?
Ян покачал головой.
В Зличине работал знаменитый концерн «ЧКД», продукция которого – локомотивы и трамваи – стучала колесами по рельсам стран СНГ. Археологи раскопали здесь кладбище пятого века, одно из самых крупных в Европе, и стоянку эпохи неолита.
Таунхаусы остались позади, спрятались за рощицей. Показался сквот «Цибулька».
– Раньше здесь были? – спросил Ян.
– Один раз, когда согласовывали с Каримом маршрут.
– Он здесь жил?
– Кажется.
Олесе не нравилось это место. Сквот. Заброшенные, замусоренные строения, которые кто-то зовет своим домом. Слишком похоже на кусочки Кривого Рога. Того и гляди выскочит из-за угла толпа «бегунов» и помчится навстречу, размахивая прутами и косами. Да-да, косами! «Бегунами» в криворожские девяностые называли банды, которые следили за тем, чтобы все криминальные движения совершали только местные, а чужаков жестоко отваживали. Воевали район на район. Маленькая Олеся видела в окно, как толпы отморозков, человек двадцать-тридцать, кромсали друг друга теми самыми косами и прутами. А еще было: «бегун»-школьник принес на урок пистолет и выстрелил девчонке в затылок.
Снова заныл мочевик. Черт, она забыла сходить в туалет!
– Будет интересно, – подбодрил Ян.
Кирпичный забор с колоннами и треугольной крышей. Они вошли в чугунные ворота. Бывшая усадьба на окраине Праги впустила их.
«Как здесь можно жить?»
Постройки будто склонялись к ним. Ян шагал впереди, притаптывая буйную траву условной тропинки, тянущейся между непроходимыми зарослями сорняка. Под подошвами хрустели обломки кирпича и штукатурки.
Олеся ощутила покалывание в груди – напряжение, граничащее со страхом. Рассудок тут не помощник. Призрачный страх явился из детства, из-под кровати или шкафа, зашептал тихо, утробно. В усадьбе – большом двухэтажном доме и приземистых строениях – не было ничего особенного. Рамы с осколками стекла, изломанные и растрескавшиеся двери, нарывы и глубокие раны стен. Догнивающий архитектурный покойник. Но почему кажется, что из трещин и дыр сочится зло?
«Не выдумывай!»
Она не верила, что найдет Первенцева. Или боялась обратного? Что, если клиент где-то здесь, только уже…
Другой.
Ян задрал голову. Его заинтересовала надстройка на крыше. Купол бельведера покрывала синяя строительная пленка. Рваные края сползали на окна – два круглых и одно прямоугольное посередке – и шевелились на ветру. Синий спрут поджидал добычу.
Они прошли под аркой вытянутого в первом этаже здания – синие щупальца шелестели, переплетались – и оказались в замусоренном дворике. Над стенами, там, где еще держалась желтовато-розовая штукатурка, потрудились граффитисты. Из всех художеств выделялась черно-красная звезда, справа от которой значилось: «First steps to RIOT!»[29]
– Чей-то символ? – спросила Олеся.
– Анархистов, – сказал Ян.
Чувствует ли он то же самое, что и она? Тяжесть страха. Желание убежать, перед которым писклявый голосок совести становится неразумным. Бежать и не оглядываться. Как в детстве.
Слишком поздно. Детство прошло. Много чего минуло.
Некоторые окна были забраны бурыми решетками, кое-где уцелели стекла. Под крышей, точно обломок кости, торчала приплюснутая на конце вентиляционная труба.
Ян пнул пластиковый ящик из-под пива, осмотрелся.
– Колоритное местечко. – Он перевернул ящик, забрался наверх и приставил ладонь козырьком ко лбу. – Капитан, вижу пиратское судно.
Олеся улыбнулась.
– Как-то здесь тихо. – Ян спрыгнул с ящика.
Она тоже заметила. Но отвлеклась на себя, больше не могла игнорировать давление в мочевом пузыре.
– Извините, мне надо… Я быстро.
Олеся обошла вышку-стремянку, ржавую, оставленную без колес, на которой сохли пара штанов и рубашка, свернула за хозяйственную пристройку, дальше, дальше, для надежности спряталась за деревом, расстегнула и спустила джинсы вместе с хлопковыми трусиками и устроилась на корточках. Окинула взором поросший бурьяном пустырь с южной стороны усадьбы. Здесь могли быть оранжерея или небольшой парк. Зеленый партер, где цвели сливы, груши, яблони и каштаны. Бессмысленно-мечтательный взгляд девушки скользил слева направо, и тут им завладела темнота оконной рамы.
Олеся почувствовала слабость и, хотя мочевой пузырь опустел, подождала еще пару секунд, прежде чем встать и привести себя в порядок.
На нее кто-то смотрел.
«Просто бездомный, расслабься».
Легко сказать.
Она направилась к дому, с другой стороны которого ждал Ян. У основания стены штукатурка давно отсырела и обвалилась, в глубине темнел кирпич, гниение распространялось вверх. Олеся подумала, что фасад похож на зубы, обнажившиеся в воспаленных деснах.
Разбитое окно, опутанная проволокой рама, фигура за ней, в глубине комнаты.
Женщина… старуха в платке…
– Добрый день! – Олеся помахала рукой. – Можно с вами поговорить?
Старуха сделала шаг вперед, но по-прежнему оставалась в тени свода. Пыльные солнечные лучи не дотягивались до ее лица, что не помешало Олесе рассмотреть женщину. «Ей плохо. Она сейчас упадет».
Старуха не падала. Стояла окостенелым идолом, в обносках, в цыганском платке, и пялилась на Олесю.
Девушка по инерции подступила.
– С вами все в порядке?
Старуха запрокинула голову и посмотрела на потолок, словно там кто-то сидел.
«Что у нее с шеей?»
Ниже угла подбородка чернело круглое отверстие размером с мелкую монету, забитое то ли свернувшейся кровью, то ли грязью.
Маленький кляп.
Олеся вспомнила газетную статью, посвященную экспериментам Павлова. Она испытала шок, узнав, что ученый (садист!) не ограничивался собаками. Ставил опыты на детях: проделывал в щеке специальное отверстие – фистулу, – через которое капала слюна. На черно-белой фотографии был ребенок с открытым ртом и дырой в щеке.
Отверстие в щеке.
Отверстие в шее.
Отметина дьявола.
– Вы ранены? – сдавленно произнесла девушка.
Старуха опустила голову. Олесе сделалось дурно: в лице женщины остались только белая и черная краски, нездоровые, страшные оттенки, из него словно выпустили всю кровь. Под глазами – лихорадочными, опухшими – темнели рыхлые складки.
Олеся приблизилась к затянутому проволокой окну. Оказывается, все это время она делала мелкие шажки. Будто ее тянуло к тому, что было в комнате.
Возможно, на потолке.
Старуха отступила вглубь, развернулась и вышла из комнатушки, усыпанной мелкими осколками зеркал. Она двигалась медленно, как неуклюжая кукла.
Где-то недалеко озлобленно залаяла собака.
Подождав, когда перестанут дрожать руки, Олеся пошла вдоль сырой стены. Ей казалось, что она слышит шаркающие шаги.
Хотела, но боялась позвать Яна. Крик мог привлечь внимание… кого?
Слишком много необъяснимого. Сначала Карим на полосатом полу вокзала в окружении странных вещичек. Потом история Яна о склепе и подземном коридоре с призраком. Теперь – мертвенно-бледная старуха с дырой в шее. Это что, новый этап ее одиночества? Немного мистики для вкуса?
Она уткнулась в затененный крышей угол, в смрадной луже валялись куски черепицы. В углу пряталась дверь в облезлой зеленой краске, распахнутая, приглашающая войти.
Олеся обернулась. Она убедила себя в том, что не обязательно возвращаться и обходить постройку, чтобы найти Яна. Достаточно пройти дом насквозь.
Она зашла внутрь.
В щелях рассохшегося паркета застрял мусор. Повсюду валялись банки, бутылки, пачки, тряпки, бумага, дырявая обувь. Толстый слой пыли. Со всех сторон сочилось молчание. Старухи нигде не было.
Олеся свернула направо. Дверь, еще дверь. Просторный коридор гулко стонал. Почудилось, будто под ногами ломкая корка, паутина, покрытая трупиками мух, а ниже – ничего. Через потолочные дыры проникал тусклый свет. Хлам лежал на вспученном паркете грязными сугробами.
– Эй, – позвала девушка зажатым голосом, как будто находилась на грани сердечного приступа. – Где вы?
Вот, кажется, эта комната. Битые зеркала, проволока на окне. Олеся опасливо заглянула в проем без дверной коробки – под пальцами крошилась штукатурка – и вскинула глаза к потолку. Ничего. Только влажное пятно.
«Что ты ожидала увидеть? Огромную летучую мышь?»
Сзади хрипло загавкал пес, в закрытую дверь сильно ударили, – мускулистые, когтистые лапы, это ведь нетрудно представить? – и полотно исторгло облако мелкой пыли.
Олеся попятилась назад.
Мама… Как же ей сейчас хотелось услышать голос мамы, уставший, далекий, родной, спрашивающий «як дела?» и на том успокаивающийся, начинающий тараторить о другой жизни, сериальной. Иногда Олеся фантазировала, будто сериальная вселенная и есть реальность, а ее мама – вымышленный персонаж, может быть, престарелый создатель, о котором вскользь упомянет герой мыльной оперы. За последний год (Олеся звонила раз в две недели) мама подсела на турецкие сериалы: «Ой, как там, доця, интересно, отношения их, быт. Пьют чай из стеклянных стопочек, у них так вкусненько на столе всегда, как накрывают завтрак чи обед, якись яркие овощи, фрукты нарезанные, блюда разные. Хотела бы я туда попасть. А из тонкого-тонкого теста какие штуки пекут, промазывают…» – «И о чем сериал?» – спрашивала Олеся, зная, что маме будет приятно рассказать. «Ой, там бедная девушка в богатого влюбилась, а навколо него ще две вьются. И приходится обманывать его, чтобы влюбить в себя. Хавва…» – «Халва?» – «Хавва. Две „в“. Так ее зовут. Вот зараз она в аптеку идет… Доця, давай через часик перезвонишь, а?»
Собака заливалась лаем, бросалась на дверь.
Этот дом, это место… Здесь словно присутствовала черная воронка, которая высасывала из Олеси душевное равновесие. Половицы скрипели, хлам цеплялся за щиколотки. За стенами шуршали крысы. Девушка отступала.
– Ян!
Ей ответила псина: ав-ав-ав-ав-ав!
В прошлый раз тут было иначе. Добрые большеглазые собаки, приветливые сквоттеры: смотрите, гуляйте, только людей не снимайте. Карим улыбался и пах одеколоном. Они прошлись по усадьбе, помогли седовласой женщине загрузить дрова в тележку, пообедали жаренными на костре сосисками и пивом.
Олеся наступила на картинную раму и едва не упала. Сохранив равновесие, развернулась и побежала по коридору. Быстрей, быстрей: в вестибюль, потом на улицу, обежать вокруг здания, найти Яна, убраться отсюда.
Коридор неожиданно закончился, потолок над головой взмыл вверх, взгляд последовал за ним, и Олеся закричала.
На балочном перекрытии сидел человек.
На мужчине были лишь темно-синие плавки. Он устроился на брусе, будто обезьяна. Правая рука упиралась в подгнившее стропило. Посмотрел на Олесю. Сверкнули выпученные красные глаза, раскрылся кривой тонкогубый рот, и из него свесилась вниз нитка розовой слюны.
«Как он туда забрался? С лестницы?»
Человек на балке был бледным, холодным (и мертвым) на вид.
Олеся огляделась. Дверь, через которую она попала в дом, казалась бесконечно далекой. Олеся посмотрела направо: сломанный шкаф, захламленный бумагой и сухой травой подоконник, перевернутый стул без спинки, лестница на второй этаж, просвет между стеной и дверной доской… Вот! Выход во двор, где ждал Ян!
Перед тем как броситься наутек, Олеся подняла лицо к потолку.
Человек исчез. Из коридора накатывали волны собачьей ярости.
Девушка подскочила к сорванной с петель, приставленной к проему двери, рванула ее, едва не свалив на себя, отскочила и шмыгнула в золотистый прямоугольник света.
Ян – милый ушастый Ян – ждал около ржавой стремянки. Стоял к Олесе спиной и странно отреагировал на ее окрики: медленно повернулся и посмотрел непонимающим взглядом.
– Ян! – Она пыталась отдышаться. – В доме кто-то есть, они… Давай уйдем! Пожалуйста!
Ян нахмурился.
– Я видел кого-то. Мне кажется… это был Иржи.
– Кто?
– Мой напарник… Его забрал склеп.
Олесю испугал его бесцветный голос.
– Где? Где ты его видел?
Ян показал на бельведер. Окошки зияли пустотой. С купола исчезла синяя строительная пленка.
Спрут проснулся и покинул лежку.