День, когда Марек превратил ее в вампира, стал самым счастливым в жизни семнадцатилетней Итки.
Они встретились на сайте знакомств. Марек был на пятнадцать лет старше, но это не имело никакого значения. Мужчина – это твои мечты плюс чужой опыт. Наставник и любовник. «Пятнадцать лет!» – смеялась она, думая о вечности.
Итка знала, что одноклассники за глаза называют ее Слонихой. Это тоже было неважно. Зачем переживать из-за слов обычных людей?
Она влюбилась, словно сиганула из невыносимой жары в колодезную прохладу. Влюбилась, как в первый раз. Впрочем, он и был первым.
«Готическая любовь», – говорил Марек.
Итка не была дурочкой, которая может предложить мужчине только тело. Их общее увлечение готикой стало первым узлом или, если угодно, укусом. Она писала Мареку о раннеготических, цистерцианских формах Староновой синагоги, слала свои фотографии на фоне узких фасадов, украшенных эркерами и щитами. Он рассказывал о высокой готике, привитой Пражскому граду Карлом IV и архитектором Петром Парлержом, о невесомом своде собора Святого Вита, где звучит шелест крыльев летучих мышей. Вместе они оплакивали архитектурные памятники готического периода Праги, уничтоженные застройкой девятнадцатого века. Делились ссылками на фильмы и музыку и вскоре захотели пообщаться вживую.
Когда Итка узнала, что Марек вампир, то не могла поверить своей удаче. Всегда мечтала стать вампиром, но не знала как. Марек объяснил.
На третьем свидании он надрезал свое предплечье. Она впервые пила человеческую кровь – никогда не чувствовала ничего подобного, даже во время секса. Ощущение силы, власти, сладкой судороги. Они лежали на крыше пятиэтажного дома времен Первой Республики в Виноградах, где жил Марек, и ночь сползала на землю по крошечным кованым балкончикам – ее колдовской час. Потом Итка взяла у него бритву и разрезала свою руку.
Жизнь Итки изменилась. Она переехала к Мареку. Они спали днем и бодрствовали ночью. Пересматривали «Носферату» с Максом Шреком и «Дракулу» с Белой Лугоши. Раз в неделю, иногда чаще, совершали ритуал – угощались кровью. Марек говорил, что есть доноры, которые хотят поделиться кровью с вампирами, но пока Мареку и Итке хватало друг друга.
В Англии, Германии, Франции, Скандинавии, Штатах, даже в Японии (после смешения готики с «визуальным стилем»[15]) таких, как они, были тысячи, но Итка знала, что это лишь внешнее сходство. Она и Марек – особенные.
Настоящие пражские вампиры.
Их свадьба виделась Итке еще более волнующей и радостной, чем ее инициация. Марек предложил не ждать Хеллоуина, и она согласилась. Такое большое и неуместное чувство, распирающее ее грудь, на которой он любил оставлять крошечные ранки, – так зачем тянуть?
Место выбрал Марек. Договорился с кем нужно, подготовился. Устроил сюрприз. Ночью они прошли под аркой дома «У голубой звезды», спустились в сводчатый подвал, массивные стены которого некогда являлись первым этажом романской постройки. Марек провел Итку через ступенчатый портал, а потом еще глубже, в подвал подвала, готический уголок средневековой Праги, освещенный десятком свечей.
Идеальное место для вампирской свадьбы.
На Итке были черное платье с металлическими заклепками в форме костей и остроносые сапоги. Белая пудра, черная помада и тушь – загляденье, а не невеста. Волосы Марека шипами торчали во все стороны и отливали синим. Черные брюки и рубашка плотно облегали костлявую фигуру любимого, тяжелые ботинки уверенно чеканили по покрытому пылью и мусором полу подземелья. Не Лестат де Лионкур, конечно, но все-таки…
Они уселись на расстеленное покрывало и под альбом «Siouxsie and the Banshees» из портативной колонки стали готовиться к свадебному кормлению. С нежностью протерли спиртом кожу на запястьях друг друга, сделали надрезы одноразовыми скальпелями, надавили, пробуждая жизнь. Между ними, в коробке в форме черепа, лежали кольца из черного золота.
Марек – мужчина, господин, будущий муж – припал к ранке. Он жадно всасывал ее темно-красное согласие, Итка стонала. После нескольких глотков он облизал губы, осторожно перевязал ее руку и предложил себя. «Согласна», – сказала она. И стала пить. Марек был лакомым, как всегда, с острым привкусом металла и мудрости. Как смешны те, кто утверждает, что кровь вредна для человека, что к ней приспособлены лишь кровососущие животные.
Внезапно у нее разболелась голова. Боль была сильной, настойчивой. Итке показалось, что она потеряет сознание. Нет-нет, только не сейчас, у свадебного алтаря!.. Она оторвалась от запястья Марека и виновато улыбнулась. Перед глазами плыло.
В черном портале за спиной ее мужа выделялась высокая фигура. Ноги незнакомца растворялись во мраке, и Итка не могла с уверенностью сказать, стоит ли он на полу. Воздух сделался холодным, почти ледяным, фигура словно высосала из него все тепло.
Итка открыла рот, чтобы предупредить любимого, но тут высокая тень пришла в движение.
Кинулась на Марека.
Итке показалось, будто в подвале бесшумно взорвалась бомба, начиненная призрачным светом. Шквал пыли отшвырнул Марека в сторону, в поросшую мхом стену. Из щелей кладки полетели темные комки. На покрывале зашатались свечи, одна упала и потухла. Итка видела сквозь пыль и слезы, как фигура оторвала от земли тело ее мужа…
(Марек заверещал)
…выдрала зубами его кадык, затем вцепилась в лицо и стала пить, как из сочного плода, сосать, массируя шею длинными белыми пальцами.
Итка подняла руки, чтобы защититься от этого зрелища, звука, безумия.
Помещение билось испуганным сердцем. Запах крови стал невыносимым, ядовитым.
Теплые капли на ее лице и руках. Несмотря на холод, лицо Итки пылало, сухие губы дрожали. Она хотела встать с колен, со своих толстых, неуклюжих колен, в которые сквозь покрывало проникали ледяные иглы, но не могла пошевелиться.
Незнакомец повернулся к ней. Марек упал на пол и остался лежать на спине. Его лицо исчезло – стесанная влажная заготовка, красная пустота; правая рука сжимала одноразовый скальпель. Итка чувствовала запах… не крови, уже нет – экскрементов.
Потухла еще одна свеча.
Фигура сделала шаг, другой, присела на корточки. Во что одет незнакомец и одет ли вообще?
Итка встретилась глазами с убийцей своего мужа, и головная боль прошла.
Существо было древним, страшным… и красивым.
В нем не было ничего от слащавой сексуальности кровососов новой киноволны. Хищный прах с налетом бледной кожи. Угловатое изможденное лицо с глазами зверя, в которых перекатывалась капля пытливости. Тонкие губы, сломанные сардонической усмешкой, перечеркнутые окровавленными клыками.
Вампир вытер рот когтистой рукой – на тыльной стороне ладони блеснуло кольцо из носа Марека, кольцо на обрывке кожи – и прыгнул на Итку.
Прежде чем умереть, она поняла, что снова влюбилась.
«Бездомные» экскурсии стали модными несколько лет назад.
В Лондоне бомжи водили группы по району обитания; почти все вырученные с туристов деньги шли гиду, остальное – приюту.
В Сан-Франциско клошары знакомили туристов с пунктами горячего питания и приютами Тендерлойна. Наркотики, насилие, расстройства психики – бедность скалилась из каждого угла. Смотрите – реальность.
В Сиэтле бездомный предприниматель давал мастер-класс «Как выжить на улицах мегаполиса». Цена вопроса – две тысячи долларов.
В Амстердаме бродяжки учили добывать еду из баков и спать в картонных коробках. Туристов баловали историями о приключениях бездомных и ужином из ресторанных объедков.
Парижские бездомные, трудоустроенные социальным агентством, сопровождали гостей столицы в персональное путешествие по укромным местечкам города.
Схожие проекты работали в Мюнхене, Нюрнберге, Копенгагене, Утрехте, еще парочке городов. На очереди стояли Хорватия, Испания, Бельгия; прикидывали, советовались.
Шатунов пытались сделать полезными, вернуть вкус (или хотя бы напомнить о послевкусии) к работе. В Техасе бездомные раздавали мобильный интернет с карманных роутеров; в Нью-Джерси могли расплатиться за обед мытьем посуды; голландские бомжи патрулировали улицы, сообщая полиции о кражах магнитол и угонах машин; японские за копейки разгребали последствия катастроф…
Не осталась в стороне и Прага. К необычному сервису здесь подошли с особым размахом. Город, в котором Мефистофель встречался с доктором Фаустом, предлагал не только скользнуть под подол своей тени, но и провести там целых три дня. Были и однодневные туры, рассчитанные на нескольких человек, но Стаса Карминова влекло трехдневное погружение.
Три дня в Праге.
Пражская общественность, поливающая бомж-туры негативом, быстро успокоилась. Перестала кричать о зоопарке и национальном позоре. Количество необычных гидов росло, их искали в центрах кризисной помощи, в «Армии спасения». «Poor»[16] скрестили с «tourism»[17] – получили «poorism». Экскурсии поднимали этнические вопросы и уже, по мнению все той же общественности, не вредили, а учили видеть в бездомных обычных людей со сложной судьбой.
С каждым принятым на работу бездомным пражский проект развивался, ширил тематику туров. Бродяги привносили в прогулки что-то новое, личное: гид по имени Зузка показывал уличных музыкантов, лабухов; Тонда знакомил со злачными местами, в которых цвели проституция и наркоторговля; Пепа водил желающих (в основном семьи) на природу; Радка устраивал экскурсии по Новому Свету.
Но лишь трехдневная экскурсия ставила вопросы ночлега и питания, окунала с головой, пропитывала запахами и прикосновениями – Стас рассчитывал именно на это. Взглянуть на город глазами бездомного, прочувствовать уличную жизнь, побывать в местах, скрытых от гостей столицы. Подальше от соборов и Карлова моста, поближе к трущобам и подвалам.
Бомж-тур обошелся Стасу в шестьдесят евро, половину из которых получит через три дня, по возвращении с клиентом на вокзал, гид Роберт.
Девизом Роберта было: «Назови мне свои любимые книги, и я пойму, кто ты есть».
Хороший девиз, считал Стас.
Своих идолов он перечислял с приятным волнением: «Острова в океане» Хэма, «Морской волк» Лондона, «Террор» Симмонса, «Фиаско» Лема, «Книжный вор» Зузака… А Бабель! А Рубина! А Стругацкие!.. Стас понял, что любимых книг слишком много и каждую хочется озвучить, каждая чем-то важна, памятна.
– А ваши любимые?
– Все, – улыбнулся бездомный.
Стас не заметил, как проговорился о горстке опубликованных рассказов, пристроенных в тематические антологии.
– В каком жанре пишете? – поинтересовался бездомный, извлекая из виноградника карманов растрепанный огрызок сигары и бензиновую зажигалку.
– Фантастика. Хоррор.
Проводник кивнул. Одобрительно или нет?
По пути от Главного вокзала к Праге 3 они увидели бездомную женщину, сидящую у стены на брезентовом стульчике. Всклокоченные бледно-рыжие волосы, безразмерный свитер, черные армейские ботинки. Она держала в руках картонку со словами: «UNSEEN TOURS».
– Невиданные туры, – перевел проводник.
– А-а, так это ваши?
Роберт безразлично покосился на женщину с рекламной картонкой.
– Конкуренты.
Мимо прополз почти пустой трамвай. Они оставили позади площадь Черчилля, перешли на другую сторону улицы Сейфертова и двинулись вдоль старых, с пролетарским душком, кирпичных фасадов.
Район носил имя неустрашимого полководца Яна Жижки, первого гетмана таборитов, «Страшного слепца». Прозвище Жижка получил под конец жизни, после осады замка Раби, во время которой лишился второго глаза (первого недосчитался в Грюнвальдской битве)… За последние полгода Стас прочитал много книг и статей о Праге stověžaté[18]. В основном – о ее темных легендах и преданиях. Пытался заглянуть за слой амальгамы, покрывающий зеркало истории. Тысячи прочитанных страниц. И ни одной строчки, исторгнутой на бумагу собственным разумом.
Какое-то время Стасу казалось, что вот он – герой его нового рассказа. Ян Жижка, мрачный и суровый, с излюбленным железным шестопером в занесенной над головой руке. Слепой гетман, который руководит войском с повозки, занимает Прагу, умирает от чумы. Кожей гуситского вождя обтянули военный барабан: так, согласно легенде, завещал сам Жижка. О трескучем лае зловещего барабана писал в «Вальпургиевой ночи» каббалист Майринк. Исторический антураж пугал и притягивал Стаса. Сделать нечто в духе «Башни шутов» Сапковского – да, было бы неплохо. Но главное – снова писать, заслониться от изнуряющей боли…
Он не взялся ни за рассказ о Страшном слепце, ни за какой-либо иной. Давился информацией, которая, похоже, только осложняла творческий запор. В глубине души понимал, что если не начнет писать, то уже не выкарабкается. Растворится в холодных голосах, захлебнется воспоминаниями, закроет глаза в одном месте и откроет в статической пустоте (или его глаза откроет, распялив холодными пальцами, кто-то другой). Бывали дни, когда Стас молил о том, чтобы это исполнилось.
А потом купил билет в Прагу.
Роберт остановился у мусорных баков, нашел сломанную ветку, приподнял крышку бака для бумаги и зашарил веткой внутри.
Мимо прошла дама в огромных солнцезащитных очках, с телефоном перед собой: снимала и комментировала видео. «Бомжи здесь – обычная картина», – сказала женщина на русском и нацелила глазок камеры на Стаса.
– Что вы искали? – спросил он у проводника, когда тот закончил.
– Книги. Они заслуживают второго шанса.
Стас уважительно кивнул.
– Продолжим, – пригласил Роберт.
Сейфертова, центральная улица Жижкова, провожала витринами магазинов и пивных, тишиной закоулков. Обшарпанные фасады пестрели граффити. Район хаотично застроили после того, как снесли городские стены, и Прага растеклась за Конные и Новые ворота.
– Нам сюда, – сказал бездомный, открывая стеклянную дверь, залепленную пожелтевшими книжными страницами.
Над головой неловко звякнул колокольчик.
Стас понял, что последует дальше: Роберт покажет ему другую сторону Чешской столицы – букинистическую.
Ничего общего с вокзальной книжной лавкой. Стаса окутал бесподобный аромат сухого подвального воздуха, бумаги, клея. По разноцветным корешкам хотелось провести пальцами. Поцарапанные переплетные крышки. Потемневшие капталы. Надорванные страницы. Помеченные ручкой обрезы и поля. Отбитые кожаные уголки. И даже в тех томиках, что скрывали изъяны, чувствовались излом и усталость. Потому и стояли они неровными рядами и стопками, что не могли, не умели по-другому. Армия детдомовцев, знающих вкус разочарования.
Витрина была меньше метра в высоту, чтобы прохожие могли заглянуть с улицы вглубь магазина. Книжные стеллажи шли рядами перпендикулярно улице, между ними в шахматном порядке стояли столы, еще один ряд стеллажей протянулся поперек задней стены. Стены были оклеены плакатами концертов, выставок, цветастыми суперобложками. Темные ковровые дорожки промяты неторопливыми ногами книголюбов.
Спина Роберта мелькнула за вращающейся книжной полкой, на которой своенравно устроились книги в мягком переплете. Стас выделил «Владыку Марса» Берроуза и рассеянно улыбнулся.
Роман о приключениях Джона Картера маленький Никитос, едва научившийся ходить, схватил пухлыми пальчиками с полки «Читатель дарит читателю» в библиотеке имени Пушкина. Стас проследил за тем, чтобы сын не испортил книгу, а когда тот потерял к ней интерес, вернул на полку. Он предвосхищал, как познакомит Никитоса со вселенной книг, будет показывать и рассказывать: здесь читальный зал, здесь заводят карточку и дают на руки книги, здесь журналы, смотри-смотри, твой любимый Грю[19] на обложке…
Глаза защипало. Стас остановился у размытой секции с хоррором, приказал себе успокоиться, но получилось наоборот, как всегда бывает, когда пытаешься не заплакать. Он тупо уставился на корешки, взял какую-то книгу Кинга, – кого еще схватишь наугад на полке с ужасами? – повертел, взял другую. Когда болезненное ощущение в глазах прошло, Стас вернул томик «The Lake»[20] на место и поискал взглядом Роберта.
Экскурсия по книжной лавке выходила странной, самостоятельной, но Стас не сердился на гида. Книги умели говорить сами за себя. К тому же прошло не больше десяти минут. Или больше?
Роберт трепался у прилавка с продавцом, долговязым блондином. Стас остановился у книжной стойки, чтобы не мешать. После какой-то фразы блондина бездомный встрепенулся, затараторил сбивчиво. Затем бросился к Стасу:
– Нам надо спешить!
Они выбежали на улицу.
– Два года ее ищу! – кипятился Роберт на ходу. – И Зденек это знает! Но я узнаю о книге от Бохдана!
– Что за книга? И кто такой Зденек? А Бохдан, как я понимаю…
– После, Станислав, после!
Они перебежали улицу в нескольких метрах от «зебры». Свернули на Блахникова.
Стас покосился на проплывшую мимо витрину продовольственного, на горы фруктов и овощей под матерчатым навесом. Желудок выказал первое робкое возмущение, которое усугубила пивная: на небольшой террасе стояли два столика, усатый мужик вкусно тянул светло-пенное. «U Pižďucha», – сообщала деревянная, на цепях, вывеска. То еще название для русскоязычного уха.
Проводник спешил. Стас не спорил: вождь – главный. Да и все равно денег по нулям. Держась спины гида, он подумал: куда бы повел туристов в родном Бресте? Брестская крепость – раз. Пятый форт – два. Несколько музеев. Застрявший в архитектурном социализме аэропорт, где снимали эпизоды фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой»… Аллея фонарей на Гоголя? Старые здания, исторические районы? Еще недавно казалось, что город принадлежит ему с друзьями: почти каждая подворотня, дырка в заборе, спуск к реке, замороженная стройка… Стас был уверен, что знает Брест от и до, и даже тетя не могла убедить в обратном: «Это вы у себя на районе, обормоты, все излазили и обнюхали. А остальной город?»
– Мне ведь только почитать! У себя долго не держу! – не выдержал Роберт. – Сам сдаю, треть цены мне! Обманывали, конечно. Примут за тридцать крон, а потом идешь, а на ценнике – пятьсот! У Зденека, кстати!
– Нехороший какой этот Зденек, – сказал Стас. – Может, его поколотить?
Роберт криво улыбнулся. Зубы у него были желтые, оголенные, с длинными верхними резцами, как при пародонтозе.
– Извините за спешку…
– Да все нормально, – сказал Стас. – Где ваш Зденек промышляет?
– Вот, уже. Видите вывеску?
Вывеска была деревянной, в форме раскрытой книги.
Они вошли.
Зденек оказался черноволосым, тощим пожилым мужчиной с энергичными глазами и нервной улыбкой. Заприметив Роберта, он словно выбросил свое тело из-за прилавка и принялся трясти руку бездомного. Поглядывал и на Стаса, оценивающе, подозрительно. Роберт вертел головой, высматривая вожделенную книгу. Зденек потянул его к брюхастой кассе, древней, реставрированной, нырнул под барьер прилавка, вынырнул – и лицо Роберта засияло.
Стас подошел к стеллажу, взял наугад томик в синей обложке, прочитал: «К. Маркс. Теории прибавочной стоимости. Том I. СОЦЭКГИЗ. 1931».
– Видишь розовый пиджак? Розовый, Карл! – Стас хихикнул. А затем хихикнул с того, что хихикнул. – На каком сезоне бросил смотреть «Ходячих мертвецов»?
«Ну, хватит».
Книга неплохо сохранилась в свои восемьдесят с хвостиком. Желтые страницы, галочки красной ручкой у выборочных формул. Тираж: двадцать пять тысяч. Цена: двести рублей.
– Она у меня, – раздался над плечом голос Роберта, в котором слышалась трогательная хрипотца.
В поле зрения Стаса попала золотистая обложка, истертая и бугристая, как и подобает пустыне. Он успел прочесть лишь имя автора – «Václav Matěj Kramerius»[21]: бездомный сунул книгу в прозрачный файл, завернул край и бережно уложил во внутренний карман ветровки.
– Как называется?
– «Полное описание Египта», – с готовностью отозвался Роберт, будто счастливый папаша, у которого спросили о карапузе в коляске. – Издана в тысяча восемьсот втором году.
Стас присвистнул.
– Ого!
– Теперь Зденек долго с меня не слезет. Прочитаю и верну, но буду чувствовать себя обязанным, и он это знает. – Бездомный вздохнул. – Станислав, давайте уйдем отсюда.
– С книгами покончено?
– Эта книга, – Роберт коснулся груди, – не оставляет другим места, не сегодня. Ой, простите! Я ведь должен…
– Ноу проблем. Пойдемте. – Стас вернул «Теорию прибавочной стоимости» на полку.
За прилавком, на фоне высокого, рельефного дубового шкафа, улыбался Зденек. Слегка выдвинутые ящики казались рассохшимися языками, которые подгадывали удобный момент, чтобы со скрипом выстрелить в спину хозяина лавки.
Роберт семенил справа и лепетал оправдания.
– Я серьезно, без проблем, – сказал Стас на улице. – Давайте вернемся к книгам завтра. А сейчас сделаем перерыв. То есть перекус. Я бы забрался в чей-нибудь сад или огород. Или как это происходит?
Желудок бесстыдно заурчал.
– А-а, – понял гид, – конечно, конечно. Тут недалеко, если повезет. Ну, вы понимаете…
Стас улыбнулся уголком рта.
– Знал, на что подписываюсь.