На волнах. Грязная дорога, прекрасное место. Выбор Мизинца. Ширма открывается. В небе
«Море волнуется раз…»
Пенные волны били в корму сейнера «Ветреный», перелетали через палубу, вливались в люки и горловины. Буря усиливалась. Откуда вообще взялась? Журналист не успел об этом подумать: его подтолкнули к трапу.
– Вниз! – крикнул матрос.
Журналист спустился. Прошелся по узенькому коридору мимо каюты комсостава, матросского кубрика и открыл дверь общей каюты. Ввалился внутрь, мокрый, соленый, с фотокамерой в полиэтиленовом пакете. Матрос, который торопил на палубе, вошел следом и закрыл дверь.
В общей каюте обосновался почти весь экипаж (наверху, в рубке, остались только капитан и рулевой). У многих матросов журналист уже успел взять интервью. Лучше всего вышло с огромным, точно медведь, рыбаком.
Медведь рассказал, что раньше жил и рыбачил на Кольском полуострове. Озеро было большим и красивым: заливы, бухточки, ягодные островки. Рыбы столько, что лодка заполнялась круглый год. Жил рыбалкой и охотой, как и мечтал. Возил рыбу в ближайшее село – шестьдесят километров по бездорожью. А потом рядом с селом построили акваферму, и свежую, экологически чистую рыбу перестали брать. Сильно переживал. Почти физически мучился, когда рыба портилась на глазах. Обидно было: благородное ведь дело, а тут эти аквафермы. (Аквафермы против традиционного рыболовства. Журналисту понравилось. Об этом можно было сделать отдельную статью.) Второй болью Медведя было то, что некому передать свое дело. Он души не чаял в единственной дочери, но оставалась горечь: сын ведь всегда ближе к отцу, первый помощник… Озерная рыбалка умирала, уходила в небытие. Если бы у него был сын, тогда Медведь не уехал бы в город, не оказался бы на борту «Ветреного».
У журналиста тоже была дочь. Она собирала фигурки динозавров. Любила играть в «Море волнуется раз». Журналист ощутил укол беспокойства: судно раскачивалось на волнах, за дверью выл ветер. На берегу ждала дочь. Он надеялся, что буря останется в море.
Из порта вышли два дня назад. Шум прибоя, рыбный душок от сетей, манящая даль. Экипаж встретил тепло, стойко терпел на борту сухопутную акулу пера. «Из какого журнала? Мужского?» На колкости журналист реагировал улыбкой. «Так точно! „Men's Health“!» Старался не сильно мешаться на палубе. Местом посиделок служила общая каюта, здесь же ели и смотрели фильмы. Тесно – чтобы сэкономить место, кружки вешали под потолком на крючки, – но дружно. Команда «Ветреного» состояла из шести человек. Капитан, рулевой, кок и три матроса.
Ушли в открытое море по GPS. Журналист гулял по палубе, наслаждаясь тишиной и спокойствием, пил чай, фотографировал и расспрашивал. По телевизору – бесконечный круг передач и новостей. Когда упало давление и заморосило, нашли по сонару место лова и стали на буй.
За лебедку на сейнере отвечал Медведь. Стравливал сеть в воду, вытаскивал на борт, подтягивал и сбрасывал улов. Журналист смотрел, как разматываются канаты, как бьется в лотке рыба (тунец, марлины, груперы, каменные окуни), как кружат над палубой голодные чайки, как матросы заправляют сети для нового заброса. Лотки с рыбой убирали в трюм. Журналиста с непривычки немного мутило на легких волнах. Руки матросов были красными от ледяной воды.
А потом разразилась буря.
Телевизор снежил помехами. Связь пропала. Накрылся мобильный интернет.
Медведь не выдержал: распахнул дверь – завыло, захлестало, – выглянул.
– Поднимусь!
За ним ринулись остальные. Журналист накинул дождевик, застегнул пояс-упор и вышел последним.
«Море волнуется два…»
Небо было черным, и в этой черноте резвился шторм, отплясывал с саблями. Журналиста бросило на ограждение. Затем на стену каюты. К горлу подкатил ком тошноты. Волны перехлестывали через борт. Журналист пробирался по коридорчику в завесе брызг. Спрятал камеру под плащ. Раскачиваясь из стороны в сторону, поднялся по трапу на палубу. Чуть не оглох от грохота. С ужасом смотрел, как налетают высокие волны, по загривку которых скатываются потоки грязной пены.
Что сейчас делает дочь? Играет с динозаврами? У нее целая коллекция: трицератопс, велоцираптор, диплодок. Кто еще?.. Плезиозавр, конечно! Ее любимый! Дочка не принимала ванну без этого водоплавающего дракона.
«Море волнуется три…»
Журналист увидел свет. Белый и чистый, он лился из овальной дыры в черных тучах. Ослепительные лучи падали на спокойную воду. Это было до того странно и волнующе, что журналист зажмурился. Когда открыл глаза, видение не пропало. За высокими волнами лежал огромный круг спокойного моря. Голубой глаз.
«Ветреный» шел курсом на тихую заводь.
Журналист обернулся и посмотрел на рубку. Над исподом иконы, прикрепленной к стеклу рубки, виднелось удивленное лицо капитана.
Сейнер подпрыгнул на последней волне, и его выбросило на морскую гладь.
Звуки исчезли. Абсолютно все – вокруг были только яркий свет и оглушительная тишина.
Журналист подумал, что все-таки оглох. Не выдержали барабанные перепонки или что-то в этом духе. Глянул на Медведя. Моряк сложил губы трубочкой: пытался свистнуть. Потом несколько раз надавил пальцами на козелки ушей. Моряк тоже оглох.
Журналист крикнул и не услышал ничего, кроме жуткой тишины. Воздух вырывался изо рта, но звука не было. Это пугало. Журналист вспомнил заметки о найденных в океане суднах, целых и невредимых, но без экипажа. Что кроется за этой тишиной?
«Ветреный» словно перенесся в доисторические времена. В какой-нибудь меловой период.
Матросы походили на актеров немого кино. Тыкали пальцем куда-то влево, беззвучно кричали. Журналист увидел, как из воды поднимается голова чудовища.
Длинную серую шею венчала заостренная змеиная морда. Голова поднялась на высоту пяти корабельных рубок, и чудовище раскрыло пасть, демонстрируя длинные, острые зубы. Широкие плавники, похожие на огромные весла, ударили по воде. Из пены показалось бочкообразное туловище, складчатое и пятнистое.
Журналист лихорадочно вспоминал, чем питаются плезиозавры.
Существо – вылитое лохнесское чудище с открыток – вертко провернулось, а затем опрокинулось назад. Яркие солнечные лучи скользнули по его брюху, по длинному хвосту, который разрубил воду, взметнув к небу фонтан белой пены.
Сейнер удалялся от пенного водоворота. Впереди показались серые волны: «Ветреный» шел прямо в объятия шторма.
– Вы это видели? – спросил журналист, забыв про абсолютную тишину этого мира.
Змеиная морда появилась из воды за кормой по правому борту. Провожала мореплавателей.
Несмотря на ломящий страх в затылке, журналист хотел, чтобы это увидела дочь.
Одернул себя: она увидит.
Журналист расстегнул плащ, взял камеру и поймал динозавра в объектив.
«Морская фигура, замри».
Мысленно Мизинец снова и снова бежал от стадиона, на котором погиб Кляп. Погиб? Да…
Твари больше не преследовали их. Отстали. Что это значило? Ответ был прост, но долго ускользал от Мизинца. Нет, это Мизинец увертывался. Не хотел сталкиваться с его оглушающей правдивостью.
Твари получили то, что хотели. Еще одну жертву.
Кляпа.
«Кляп сломал ногу…»
От этой мысли ломило виски. Она царапала череп. Она дурно пахла, как кусочки прилипшей к одежде рвоты.
Они шли.
Зиппо, в мозгу которого включалась безумная программа случайного выбора фильмов: рот парня открывался, из него вылетали фраза или две – и программа выключалась.
Оз, проведший ночь (два ее бесконечных часа) в объятиях мертвеца. Почему он еще держится? Почему не сбежит, как и Зиппо, в этот пузырь воздуха над опустевшей головой, в комиксовое облачко мыслей?
Спящий на тележке мальчик. Мальчик, который разговаривает во сне.
Мизинец толкал тележку, разглядывая свои ноги. Грязные, разваливающиеся кроссовки. Он не помнил, когда их купил.
«Зиппо, Оз, мальчик, – подумал он. – И я. Трус. Предатель».
Цирковая труппа проклятого острова, кочующего внутри урагана.
В голове пульсировала боль, клубился туман, в котором плутало чувство времени и пространства. Сколько они идут? Неделю? Месяц? Или год? Где идут? Он не помнил названий городов, пытался воскресить в памяти карту – и видел лишь черные линии и зеленые прямоугольники. Если не существует названий, можно прийти куда угодно, ведь так? Прийти домой… или в место, где никогда не слышали этого слова.
Разрушений становилось все меньше. Выбитые стекла, сломанные деревья, сорванные рекламные щиты.
Мизинец поднял взгляд: Стена была на месте. Или это тень Стены? Может, уже не надо идти, убегать? Мизинец не придумал, что делать с этой мыслью, и она ушла.
– Здесь дерево, – сказал мальчик, – оно растет из самого Центра. Корни дерева уходят в ночь, в череп дракона. Ветви дерева упираются в свет, в них поет золотая птица.
«Хорошо, – подумал Мизинец, – птица – это хорошо». А потом: «Я видел мертвого попугая… где я его видел?»
– У тебя в руках оружие, Харви, – сказал Зиппо, – тебе стоит направить его на тех, кто виноват[70].
Мизинец не знал, сошел ли он с ума, как Зиппо, или эта кошмарная реальность существует на самом деле. Возможно, ответы были в Стене.
Приди и спроси.
Сознание путалось. Он видел разных людей.
Видел брата. Брат лежал в перевернутой машине. Мизинец прошел мимо.
Видел Степашку, школьную учительницу биологии. У Степашки была аллергия на клей «Момент». Однажды Мизинец намазал клеем под учительским столом, чтобы сорвать урок. Степашка вошла в класс, села за стол, через минуту покраснела, чихнула, из глаза выкатилась слеза. Степашка поднесла к лицу платок и произнесла сквозь него одно единственное слово: «Сволочи», – потом выскочила из класса. Степашка сидела на разделительной полосе дороги и чихала.
Видел отца Кляпа, который прошел мимо с пустой коляской.
Ужасно болела голова – так сильно, что отдавало в челюсть.
Спящий мальчик поднял руку и нарисовал на платформе круг.
– Это гнездо, – сказал он. – Это мир. Что ты видишь, поднявшись на высокую гору? Круг. Гнездо. Мир. Небо касается земли со всех сторон. Четыре стороны света держат землю. Четыре царя держат землю. Четыре карлика. Четыре черепахи. Подними голову. Видишь солнечную дверь?
Мизинец поднял голову. Голубое небо. Клочки облаков.
Он постоянно испытывал слабость и головокружение. Будто находился высоко в горах, и ему не хватало воздуха. Его знобило.
Мизинец шел и видел сны.
Ему снилось, что он заперт с братом в их спальне. Комнату освещал лунный свет. В руке Мизинца был нож. «Не уходи, – сказал он брату, – не оставляй меня одного». «Я не могу уйти, – сказал Палец, – даже если бы хотел. Зачем тебе нож?» Мизинец посмотрел на дверь.
Ему снилось, что его схватили пластмассовые солдатики. Они связали его, прыгали и кричали. Он лежал на лесной поляне. Горел костер, в огромном котле кипела вода. Солдатики потащили его к котлу, подняли и бросили, и он проснулся.
Они нашли какой-то склад: много еды и воды.
Мизинец часто пил. Глотал, чувствуя в горле болезненный комок. Думал, что раздуется, но нет. Должно быть, вода – единственное, что помогало ему идти дальше.
Тело ужасно чесалось. Одежда болталась лохмотьями, уже не причисляла к определенному статусу. У всех был один статус – загнанные жертвы.
Шли по аллее уксусных деревьев. Под ногами лежали красно-рыжие листья. Мизинец подумал, что они очень красивые. Как… как…
Потом потянулись грязные улицы, но Мизинец знал, что за ними прячется прекрасная страна… река в зеленом русле, маленькие домики с соломенными крышами… если долго и упорно идти…
Мизинец закрыл глаза, и там, глубоко под его мыслями, тоже была грязная дорога. Она спускалась винтовой лестницей. Лестничный колодец был завален телами, но если перегнуться через перила, то можно увидеть просвет – окошко во что-то чудесное и чистое, где были родители, был Кляп.
– Я есть дверь, – сказал мальчик.
– Я есть Грут, – отозвался Зиппо.
– Я есть дверь, – повторил мальчик.
На дороге лежали скелеты. Мягкие ткани превратились в кашицу, обнажив кости.
Кто-то шел рядом. Мизинец медленно повернул голову.
Парень с бритой головой. Мизинец помнил имя: Смурф. Смурф нацепил солнцезащитные очки. Его лицо что-то значило, что-то будило… Что?.. Тревогу?.. Страх?.. Злость?.. Да. Злость.
Злость прояснила мысли.
– Задрот говорит, что урагану скоро хана, – сказал Смурф.
– Вы ведь могли ему помочь, – бесцветным голосом произнес Мизинец.
– Что?
– Помочь Кляпу.
– А сам сильно помог? Летел, будто в сраку ужалили.
– Я был на другой стороне.
– Сам знаешь: чухня эта в урагане, а еще кореш твой лыжу сломал.
Думать было больно, но Мизинец вспомнил. Когда говорил, чувствовал, как дергаются губы.
– Ты сказал, что видел, как он выбрался. Убежал со стадиона. А этот, – Мизинец дернул головой в сторону брата-один, – сказал, что Кляп сломал ногу и его…
– Ну, сказал и сказал. Глянул, а ушастый к выходу чешет. А дальше – хрен его знает. Ты че, показания сверяешь?
– Очень кстати сломал, да? Вы ведь все равно хотели покормить этих тварей.
– Ты что, думаешь, я это замутил? Да я вместе с задротом бежал.
Мизинец выдохнул.
– Несчастный случай.
– Ага, – кивнул Смурф. – Так и есть.
– И шоха твоя, – Мизинец снова кивнул на брата-один, – тоже случайно терлась рядом с Кляпом.
– Мизинец, сука, ты как Палец. Брательник твой тоже хотел в шоколаде быть и не обляпаться.
– Палец?
– Да какая, на хер, разница! – зарычал Смурф. – Все ты сечешь! Ты жив, я жив. Раз проглотил, два проглотил, так чего сейчас отхаркиваешь?
Подбородок Мизинца дрожал. Он стиснул зубы.
– Ты убил Кляпа. Вы его убили.
– Да не трогал я… – Смурф остановился. Мизинец тоже. Стояли лицом к лицу. Смурф прищурился. – А если и так, тебе что?
– Что мне?
– Да, сука, тебе. Это всего лишь мясо. Наши пропуска. Я не слышал, чтобы ты скулил, когда мы скормили этой чухне того мудозвона. Похер тебе было! Лишь бы не ты. И не пали на меня так!
Мизинец влепил ему с правой.
Удар вышел слабым. Кулак чиркнул по подбородку Смурфа и провалился в бесконечную пустоту. Мизинца потянуло в воронку головокружения, он пошатнулся и начал падать.
Смурф схватил его за волосы, запрокинул голову и врезал кулаком в нос. Перед тем как переносица взорвалась болью, а из глаз брызнули слезы, Мизинец успел заметить, что на лице Смурфа нет солнцезащитных очков.
– Гаси! – закричал брат-один.
Смурф двинул Мизинцу в кадык. Мизинец упал на четвереньки. Задохнулся в кашле. Будто проглотил абрикосовую косточку. Странно, но он чувствовал себя гораздо лучше: кулак Смурфа окончательно «прочистил» голову.
Смурф попытался наступить ему на спину, как охотник, который хочет сфотографироваться с подстреленным оленем, но Мизинец извернулся, обхватил ногу Смурфа и сомкнул челюсти на грязных джинсах. Рассчитывал на другой улов – складку кожи, пульсирующую вену. Разжал зубы, собираясь укусить снова. Смурф вырвал ногу и отскочил. Его сотрясал лающий смех.
– Гав-гав! Да ты больной, малый! Без башки. Как брательник!
Мизинец, по-прежнему стоя на четвереньках, дернул головой. Слева заходил брат-один.
– Спокуха! – сказал Смурф. В его руке появился пистолет. – Мне нравится этот малый. Мы с ним порешаем. Ведь так, малый, порешаем?
Мизинец глянул в другую сторону. Зиппо сидел на тележке, в его ногах свернулся клубком мальчик. Оз стоял, навалившись на ручку, и смотрел на Мизинца. Мизинец задохнулся – столько в глазах Оза было надежды.
Глянул на Смурфа.
– Хорошо… порешаем…
Смурф хлопнул в ладоши.
– Вот и ладушки. Свои люди всегда нужны. А это, – он одернул штанину, – я забуду. И ты кое-что забудешь, когда закончится ураган. Лады?
– Лады, – сказал Мизинец, поднимаясь.
– Только это… – сказал Смурф, чей взгляд сместился за спину Мизинца. – Еще момент. Нам придется кормить этого… этих… кто там у тебя?
Там, куда смотрел Смурф, не было Оза, Зиппо и мальчика.
Мизинец обернулся.
Четыре детских силуэта. Карлики приближались по пустой улице. Шли медленно, будто устали не меньше тех, кого преследовали.
– И седьмой вылил свою чашу на воздух[71], – сказал мальчик, не открывая глаз.
Мизинец нащупал в кармане куртки отвертку, и это помогло вздохнуть полной грудью. Он не знал, почему прикосновение к шершавой пластиковой рукоятке так подействовало на него.
– Ну, кого отдадим? – спросил Смурф, поднимая руки в жесте «я пас». – Тебе, малый, решать.
Мизинец пошел к тележке. Смурф и брат-один двинулись следом.
– Киноушлепка отдаст, – сказал брат-один, – чтобы мозги не…
– Заткнись, – оборвал Смурф.
Мизинец остановился напротив Оза. Вгляделся в чумазое лицо, которое дрогнуло и заиндевело от страха.
– Хороший выбор, – сказал Смурф. – Привяжем его к дереву?
Оз замотал головой.
– Нет… не надо…
– Ногу хочешь сломать? – спросил его Смурф.
– Отвали от него, – произнес Мизинец. – Я никого не выбирал.
Всё решили слова Смурфа. От них в желудке сделалось больно и тесно.
Смурф искренне удивился:
– Малой, мы же с тобой порешали.
Мизинец резко развернулся и ударил Смурфа отверткой в шею. Крестообразный наконечник вспорол кожу и выскочил над трапециевидной мышцей.
Смурф зажал рану и оторопело отступил на два шага. Поднял пистолет и направил Мизинцу в лицо. Мизинец нацелил на Смурфа наконечник отвертки. Почему в фильмах никто ни разу не догадался ударить вампира крестообразной отверткой (вбить крест в шею кровососа)? Или догадался?
Смурф отнял руку и посмотрел на окровавленную ладонь.
– Да ты… конченый вкрай…
Мизинец глянул в сторону. Карлики были еще далеко.
– Вали его, – сказал брат-один Смурфу.
– Мертвецом их надолго не задержишь, – сказал Мизинец.
– А я тебе колени прострелю, – сказал Смурф.
– Не трать пули. Я остаюсь, задержу тварей. – Мизинец кивнул на Оза. – Выведи их. Ураган скоро закончится.
Он опустил руку, отвертка упала на асфальт. Смотрел на Смурфа, сквозь него.
Человеческая жизнь виделась не чем иным, как бегом в урагане. Иногда ты ближе к центру, и над тобой голубое небо. Иногда ты у самой Стены, и лицо твое ошпарено ветром. Иногда ты в Стене, сломленный, орущий, потерянный. И вопросы, вопросы… Как я здесь оказался? Что я сделал не так или… чего не сделал?
– Лады, – сказал наконец Смурф.
Мизинец кивнул, развернулся и пошел навстречу карликам.
Он вспомнил рассказанную мальчиком историю – о боге-шутнике в черно-зеленой шляпе и двух крестьянах.
«У каждого свой кошмар…»
Каждый видел в коричневом облаке то, что открывал ему собственный страх: Мизинец видел мерзких карликов; Кляп думал, что облако – его мертвые бабушка и дедушка; Руся знал, что в камышах затаилась смерть; Зиппо думал, что за ним гонится ксеноморф…
Они, группа, были крестьянами. Ураган – богом в разноцветной шляпе.
Мизинец сжал кулаки, закричал и побежал на карликов.
У него не было отвертки, зато был фонарик – длинный цилиндр, похожий на полицейскую дубинку, и горсть батареек к нему. Он доставал их на бегу из карманов, как патроны, но не заряжал (в фонарике были батарейки), а швырял в карликов. Не добрасывал.
Мизинец кричал.
Казалось, бежит целую вечность. Расстояние между ним и тварями сокращалось очень медленно, как-то неправильно. «Что-то со временем и пространством», – подумал Мизинец.
Он обернулся: улица опустела. Смурф увел остальных.
Мизинец несся на ватных ногах. Навстречу ковыляли карлики. С них сыпался мусор, будто чешуйки мертвой кожи.
Высилась грозовая Стена. Поднялся ветер.
Карлики смеялись не переставая. Их лица выглядели старыми, сморщенными. Нечеткие носы, красные глаза без бровей. Длинные, острые зубы казались подпиленными и сильно выступали вперед. Рты напоминали рыбьи.
Мизинец почувствовал, что задыхается. Пузырь страха разрастался внутри грудной клетки. Перешел на шаг, поднял фонарик над головой, опустил руку: фонарик был слишком тяжелым. Понял: еще немного – и развернется, побежит прочь.
«Кляп сломал ногу…»
Пузырь страха стал вдавливаться в горло. Мизинец открыл рот, но вместо того, чтобы попытаться вдохнуть, вытолкнул из легких остатки воздуха – закричал. И бросился на карликов.
Сцепившись, покатились к Стене шаром из тел. Мизинец орудовал фонариком. Пинался и орал. Чувствовал прикосновения мятой бумаги, целлофановых оберток, сухих листьев. Его кололи ветки деревьев, жалили щепки. Карлики шелестели, скрежетали, потрескивали. Один из них вонзил в ногу Мизинца острые, как осколки стекла, зубы.
Карлики были голыми, бесполыми на вид. Темная грубая кожа, кривоватые ручки и ножки. У того, что вцепился в ногу Мизинца, грудная клетка бугрилась с левой стороны. По складчатому черепу, словно ирокез, проходил жировой валик. Мизинец принялся лупить по нему фонариком.
Вокруг свистели обломки – всякая мелочь, которую ураган превратил в пули. Автомобильный диск вылетел из дождя и воткнулся в лицо карлику, который завис над Мизинцем с толстой веткой в руках. Карлик выронил ветку, но не свалился замертво, а ухватился за диск и принялся его раскачивать, высвобождая из черепа.
Мизинец не видел дальше вытянутой руки. Повсюду была пыль. В воздухе. В глазах. Во рту. В легких.
Перед лицом клацали острые зубы другого карлика. Мизинец ударил его фонариком, и уродливое лицо расползлось на части. Распалось на конфетные обертки и сигаретные окурки.
Карлики навалились на него. Засыпали мусором. Мусор лез в глотку. Шуршало, скрипело, постукивало.
А потом – стихло.
Руки Мизинца были прижаты к земле, глаза забиты пылью, но он смог проморгаться.
Стена глаза светилась, словно с другой стороны грязной ширмы зажглись мощные прожекторы.
Ширма открылась.
В просвете Мизинец увидел высокое существо с руками-канатами. Четыре руки тянулись к нему, извиваясь, словно водоросли в воде. На длинной шее плавало плоское белое лицо, разорванное криком. Оно то приближалось, то отдалялось, но всегда оставалось к нему аверсом (Мизинец был уверен, что с обратной стороны этого ужасного лица – алый срез).
Ветер и дождь расступились вокруг великана, как Красное море.
Мочевой пузырь Мизинца опорожнился в трусы. Он не обратил на это внимания. Забыл о карликах. Забыл об урагане…. Или – ураган стоял прямо над ним?
Мизинец был готов умолять: пожалуйста, пожалуйста, не надо, уходи, пожалуйста, уходи, пожалуйста… Голова налилась свинцом. Мизинец смотрел на зловещего великана и не мог оторвать взгляда, не мог закричать; мысль о побеге была крупинкой в песчаной буре.
Белое лицо утратило сходство с картиной Мунка. В овале рта показались острые клыки; готовый лакать кровь, выплыл длинный язык; глаза налились густым алым свирепым огнем.
Тварь искала его, Мизинца, высматривала большими красными глазами. Ей мешали карлики, мусорные гномы. Они по-прежнему лежали на Мизинце, закрывая своими сморщенными телами.
Мизинец дрожал от ужаса. Ужас отравил каждую клетку тела, это был неистовый детский страх. Лица и голоса за черным балконным стеклом…
Гибкие руки схватили карлика с горбом на груди. Великан поднял его в небо и швырнул за спину. Потянулся за следующим.
Для великана не существовало времени, а вот время Мизинца было на исходе. Он сосредоточился на этой мысли, раздул ее из искры в яркий колышек пламени. Почти не чувствовал рук и ног, но умудрился вцепиться в карлика, который тянулся короткими пальчиками к его лицу. Сжал в объятиях.
Великан схватил карлика (Мизинец висел под уродцем, как парашютист-любитель на инструкторе-коротышке) и бросил через плечо в ураган.
У Мизинца перехватило дыхание, кровь хлынула в голову, литры, ведра крови – наверняка голова раздулась красным пузырем, и теперь белое лицо-монета без труда увидит его в черном вихре.
Мизинец, отделенный от земли, от матери, от самого себя, падал в черную пустоту. Потом в пустоту мерцающую. И наконец, в пустоту огненную, ветвящуюся. Это могло быть Деревом. Это и было Деревом, безумной трехмерной моделью из драгоценных камней, которые давным-давно освещали города демонов.
Вокруг вращался воздух. Весь мир.
Мизинец падал.
Он подтянул к груди колени и обвил их руками. Затем попытался стать еще меньше, круглее, похожим на созревший плод, на косточку, на каплю.
Кап-кап.
Слева и справа были одни облака. Они протянулись поперек пути самолета: длинные аллеи урагана, похожие на мраморные коридоры затопленного дворца или на дорожки огромного стадиона, ярко освещенные солнцем. Полосы проливного дождя.
Верный признак, что цель близка, – самолет приближался к глазу урагана.
Внизу бурлило море: волны бежали концентрическими кругами. У пилота захватило дух; каждый раз захватывало. Рокот мотора сливался с гудением приборов, но казалось, что этот непрерывный звук издает гигантская вращающаяся масса воздуха. Под ними, вокруг них.
Воздушные потоки, будто гиганты в схватке. Косые, стиснутые ветра рвались к атмосферной пропасти. Пилот глянул на радар. Главное – не влететь в «срез», область, в которой ветер резко меняет направление и скорость (а значит, меняется подъемная сила). В «срезе» можно потерять самолет.
К стеклу липла соль. Плохо: значит, двигатели тоже дышат солью. Пилот набрал высоту, готовый – если самолет начнет жаловаться – повернуть назад, посылая сигнал бедствия.
На радаре множились изогнутые полосы, морщинами сжимались вокруг глаза, и вот на экран выплыл сам глаз, черная бездна. Море исчезло за облаками. Навстречу летел шквал воды, дождь полностью заслонил крылья. Самолет несся (плыл?) в серой мокрой мгле, забывшей о дневном свете. Пилот увеличил скорость, и капли воды стали невидимыми.
Самолет и ураган общались толчками и непрерывным криком. Казалось, машина гнется то в одну, то в другую сторону. Пилот прислушивался к стонам шпангоутов. Знал, что весь экипаж обратился в слух. В хвостовой части два охотника за ураганами следили за обшивкой и элеронами крыльев, за моторами.
Сильно тряхнуло, и самолет влетел в глаз урагана. Центральную полость стихии.
Это всегда было похоже на откровение. Прыжок из серой мглы в колодец спокойствия. Прозрение после мучительной слепоты. Восторг и ужас. Самолет летел внутри огромного стадиона с грозовыми стенами. Ураган болезненно ворочался вокруг глаза, своей оси. По морю стелился подол слоистого серого платья.
На пилота обрушилась тишина. И это при работающих двигателях и приборах: тишина глубокая и гулкая, посмертная. Возможно, высокочастотный звук, который сводит людей с ума и заставляет бросаться за борт. Или пробуждает доселе неведомые чувства.
В глазу урагана плавали перистые облака. Казалось, что самолет не летит – планирует. Пилот вел машину вдоль высоких стен.
И тут он увидел великана.
Именно так – увидел великана.
Он всегда верил своим глазам, особенно в небе. Верил больше, чем приборам. Но если угодно: вот он – радар, и вот, на экране – облака, складывающиеся в фигуру, на которую смотришь сверху вниз. Вот он – вышагивающий по морю великан.
Самолет летел по окружности глаза.
Великан шел. Высокий, как скала, и грязно-белый, как облака.
Пилот на секунду отвлекся: обернулся в заднюю часть самолета. Бортметеоролог отправил вниз очередной парашютный зонд – картонную капсулу с датчиками, которая передавала данные об атмосфере. Бортметеоролог вел наблюдения: скорость ветра, высота, температура. Пилот фиксировал координаты глаза. Сбор данных обычно приносил приятное ощущение: то, что они делают, рискуя жизнью внутри урагана, поможет вовремя эвакуировать людей. Но сейчас… эти капсулы…
Они словно сбрасывали на великана снаряды.
Великан шагал. Он был слепым. Пилот облетал его со стороны лица (сейчас – со стороны правого уха): слепленные из облаков большой нос, грустный рот, острые скулы, широкий лоб – все, кроме глаз.
Кренясь на виражах, самолет летел в кратере гигантского вулкана. Взгляд пилота неосознанно поднимался по кипящим пятнадцатиметровым стенам, искал выход. Соскальзывал вниз.
Великан остановился и стал поднимать ногу. Колено поползло вверх. Из серой пелены облаков, которые покрывали море, показалась широкая трехпалая ступня. Ступня размером с небольшой остров, с черным шрамом на подъеме.
Вцепившись в штурвал, пилот следил за ступней великана.
Шрам раскрылся. Оказался щелью между сомкнутыми веками.
Великан не был слепым. У него был глаз. Подняв ногу, он мог видеть то, что происходило в небе. А увидев…
Пилот не знал. Не хотел знать.
Глазное яблоко было синим, как морское дно, с вкраплениями черных точек, которые обрисовывали зрачок. Черные точки были затонувшими судами. Глаз двигался, шаря по небу.
– Возвращаемся, – сказал пилот в микрофон.
Он направил самолет к границе между мирами – спокойным и неистовым. В недвижную, охваченную конвульсиями бурю.
Глаз великана остановился на крошечной железной птице…
Самолет врезался в стену по направлению пути урагана, пронзил ее, и наступила серая ночь. Начались толчки. Грубые, настойчивые, непрерывные удары. Ураган снова напомнил о себе, о своей жестокости и непредсказуемости. Самолет вибрировал. Пилоту казалось, что его внутренности обливаются кровью. Кабина наполнилась гулом моторов.
Потом был рывок и писк приборов. Самолет мягко дернулся, будто наскочил на не совсем безобидное облако, и клюнул носом. Пилот толкнул рычаги.
Нос машины развернуло влево, самолет падал, пилот старался найти плотный воздух.
В стене урагана обитали немыслимые полиморфные создания. Они проносились перед стеклом, меняя облик и размеры. Люди с вывихнутыми руками и ногами… драконы… плоскоголовые карлики… дикие звери…
Самолет падал, а пилот все искал и искал плотный воздух.