Был мальчик. Хрономиражи. Мизинец обыскивает трупы. Не-дети. В смрадных объятиях
Мальчика нашли между опорами чертова колеса в городском парке.
Город напомнил Мизинцу, насколько все плохо. Среди голых полей и холмов ураган мог похвастаться только обскубанными и сломанными деревьями. Настоящей гордостью урагана были раскуроченные города.
Повсюду стояли автомобили с выбитыми стеклами, вмятинами и царапинами. Мизинец видел «Фольксваген» со срезанной, будто огромным консервным ножом, крышей, и «Рено», в салоне которого лежал бетонный обломок размером с гроб. Видел мусоровоз, съехавший по ступеням спуска в метро. А еще видел рейсовый автобус, разрубленный на две части упавшим билбордом. У передней части автобуса не было шанса уползти и отрастить себе новый хвост. Был ли шанс у тех, кто оказался внутри? С билборда счастливо улыбалась девочка, фоном служили огромные, с голову ребенка, ягоды малины. Что сказал бы Зиппо, будь он прежним? «Мы на границе Эббинга?» «Кто спалил два других билборда?»
Зиппо сказал:
– Я не видел «Сияние». Очень страшный фильм?
Мизинец глянул на него с надеждой. Но нет: безжизненное лицо, расфокусированный взгляд.
– Это откуда? – спросил Мизинец.
– Из «Первому игроку приготовиться», – сказал Кляп. – Когда герои в отель «Оверлук» попали.
Иногда они старались угадать фильмы, которые цитировал Зиппо. Это было глупо. Все вокруг было глупым. И пугающим.
Зиппо. Пустой Зиппо. Раз – и щелкнули выключателем. «Так не бывает!» Бывает. Вот. Полюбуйтесь. Особых проблем с ним не было: Зиппо вел себя как послушный ребенок, который уже научился ходить. Иногда Смурф кричал на него, но что с того? Смурф кричал на всех. Единственным авторитетом для Смурфа был ураган. Стена глаза. Смурф нес для нее подарки. Мизинец полагал, что знает, зачем крепыш тащит их – его, Кляпа, Оза и Зиппо – за собой. Чтобы, когда придет время, скормить Стене.
С кубического здания, какого-нибудь офисного центра, содрали стеклянную кожу. Здание походило на развороченное гнездо из арматуры и бетона. Пробегая мимо, они попали в зловонное облако: на парковке в озерце нечистот лежала ассенизаторская машина с разорванной накопительной цистерной.
Ураган слабел. И это было не желаемое, принятое за действительное. Ураган медленно терял разрушительную силу. Об этом говорили уцелевшие несущие конструкции домов: от ветра в основном пострадали только фасады. Об этом говорила сама Стена: она (как же хотелось в это верить) светлела.
– Чего встал? – гаркнул Смурф на Оза. – Что там?
– Парк, – ответил Оз, глядя под ноги. Телефон сдох, внешний аккумулятор тоже, но Оз уверял, что запомнил карту. – Можно сделать крюк. А можно через парк.
– На качельки потянуло? – хрипло хохотнул Смурф. Мизинец отметил, что Смурф тоже сдал: глаза провалились в череп, щеки и шея пошли красной сыпью, под ушами выпирали бугорки лимфоузлов. – Вперед давай.
Брат-один отвесил Озу пинка. Белый язык брата-один выстрелил изо рта, по-змеиному облизал растрескавшиеся губы.
Тяжелые чугунные ворота были распахнуты. Под перевернутой скамьей лежала женщина в бежевом пальто. Двинулись сквозь усыпанную ветками аллею.
В приозерном трактире нашли запечатанную пластиковую бутыль воды для кулера. Разлили по бутылкам. Собрали пакетики с орешками и сухариками.
– Погнали! – приказал Смурф.
– Трогай, Эрн! Нас ждет большая тряска![67] – выдал Зиппо.
Иногда Мизинец даже завидовал Зиппо: тот нашел способ спрятаться.
Колесо обозрения рухнуло на трассу для картинга. Мальчика заметил Кляп. Остановился, подошел к V-образной опоре. Мизинец последовал за другом, ожидая окрика Смурфа, его гнева.
Мальчик лежал на спине с открытыми глазами.
– Эй! – позвал Мизинец.
Он решил, что мальчик мертв («надо идти дальше»), но тот повернул голову и посмотрел на него большими голубыми глазами. Лет семь или восемь.
– Ого, – только и сказал Мизинец.
Обступили. Рассматривали, как инопланетянина.
– Ты как? – Кляп опустился на колени рядом с мальчиком. – Что случилось?
– Сесть можешь? – спросил Оз.
– Идти сможет? – нетерпеливо сказал Смурф.
– Не трогай его! – взвизгнул Оз, хотя Смурф, судя по всему, и не собирался подходить к мальчику. – Вдруг позвоночник сломан!
– Ща и тебе сломаю, поскули мне еще.
Мальчик сел. Лиловый шишак на лбу, а так – ни царапины.
– Как тебя зовут? – спросил Кляп.
Мальчик пожал плечами.
– Не знаешь, как тебя зовут?
– Забыл. Наверное.
– Хочешь пойти с нами?
– А кто его спрашивает, – сказал Смурф.
Мальчик глянул на Смурфа чистыми голубыми глазами и… улыбнулся. Мизинца поразила не столько улыбка, сколько ее адресат. Улыбаться Смурфу – это как улыбаться войне. Ядерному грибу. Дети не всегда знают, на кого растрачивают свои улыбки.
– Я пойду с вами, – сказал мальчик. – Если можно.
Смурф лишь дернул головой: пошли. Кажется, его тоже смутила улыбка мальчика. Только Мизинец уже знал: мальчик для Смурфа был еще двумя днями, выигранными у урагана.
Оз спросил у мальчика, как тот выжил. И жадно слушал, наверное жалея, что нет диктофона: у Оза получилась бы неплохая книга об ураганах. Отличная, считал Мизинец. Он бы купил.
– Меня уже хотел взять папа, он тянул ко мне руки, но начали рушиться стены, кровать, крыша, все. И меня утянуло через окно в воронку. Я увидел, как вокруг летают всякие штуки. Игрушки, ложки, какие-то мамины вещи. Меня два раза ударило по голове куском дерева. Все время вращало по кругу. Я падал, долго, с самого верха, и так оказался на земле.
– Хера себе! – сказал Смурф. Он шел сзади и все слышал.
На выходе из парка нашли тележку – платформу с ручкой и резиновыми колесами. Покатили. Мусора было не так уж и много – тележка шла хорошо. Мизинец думал, что Смурф заставит везти себя, царя-батюшку апокалипсиса, но Смурф не стал. Видимо, боялся покушения: вдруг скинут в канаву и дадут деру. По правде, Мизинец не рассматривал всерьез подобный вариант. Как и другие варианты побега, которые не мог довести в воображении до логического завершения. Успешно выкрасть себя, Кляпа, Оза и Зиппо – истощенных, смертельно уставших парней – из-под пристального взора Смурфа и брата-один… как такое провернуть? Такое под силу только Рэмбо. Или Данику.
Теперь еще и мальчик. Пленных стало пятеро.
К чудесному спасению мальчика Мизинец отнесся спокойно. Чудом было то, что они не встретили выживших раньше. Паскудным чудом.
Что они станут делать, когда все закончится? С чем их оставит ураган? Во что превратит?
У Зиппо было свое мнение. Кто знает, может, он был на одной телепатической волне с ураганом?
– Мы увидели ваш дым. У вас тут что? Война?
– А это откуда? – спросил Мизинец, навалившись грудью на ручку тележки.
Кляп пожал плечами.
– Из «Повелителя мух», – сказал Оз.
– Фильма?
– Книги.
Мальчик залез на платформу и устроился среди рюкзаков. Мизинец молча катил.
Разум ослаб не меньше тела, но оставался активным. Мысли перескочили на существ, порожденных Стеной глаза. Когда они появятся снова? Кого заберут? Нет смысла отрицать, что твари существуют. Существуют так же, как и ураган. Как и сам Мизинец. Неважно, в каком обличье. Карликов, человека-свастики, коричневого облака… А вот покумекать над изменчивостью их формы, наверное, стоило. Не то чтобы он надеялся дать тварям отпор, найти их слабое место, но все-таки. Что это, телепатия? Ураган залез им в голову и слепил своих гончих по образу и подобию… чего? Их страхов? Надежд? (Оз говорил, что видел в урагане мальчика. Но чем им поможет семилетний ребенок? Чем, если они не хотят превращаться в смурфов?)
И – почему карлики?
Мизинец попытался озвучить свои мысли Кляпу. Те, что не выветрились из туманной головы.
– Хрономиражи, – сказал Кляп.
– Чего?
– Я смотрел передачу про НЛО и всякие странности. Там говорили про хрономиражи. Что-то происходит со временем, и люди видят картинки из прошлого или будущего. В программе дядька рассказывал, что когда был молодым, ну, как мы, то ходил с друзьями купаться на озеро. Еще до войны это было… неважно… Однажды, когда они возвращались домой, за ними погнался рыцарь на драконе.
– На драконе? – удивился Мизинец.
– Угу.
– Это из какого времени? Из книжного? «Властелина колец»?
– А хоть и так. Ты знаешь, сколько существует времен и реальностей? Я не знаю.
– Лады. И что там дальше?
– Да ничего. Этот дядька, ну, тогда он не дядькой был, забрался на холм, и рыцарь на драконе исчез. Но те, кто еще бежал внизу, его видели. Пока тоже не взобрались на холм.
– Границы реальностей?
– Типа того.
– И что, дракон никого не сожрал?
– Не-а. Он как призрак был. Дядька его даже с теплом вспоминал. Как собачку умершую. Через программу искал повзрослевших друзей, которые тоже помнили рыцаря и дракона.
Мизинец задумчиво покивал.
– Хрономиражи, значит.
– Угу.
– Нам не подходит. Миражи не убивают. Крафт, Руся…
Кляп тяжело кивнул. Рассказ о драконе вымотал его.
– Они отбрасывали тень? – спросил Мизинец.
– Кто?
– Ну, твои дедушка и бабушка… мертвые.
– Не знаю. Не обратил внимания…. А твои карлики?
– Тоже не обратил.
Одолевала слабость. Однажды – в мире, в котором работали телевизоры, – Мизинец смотрел научную программу про необычных людей. Показывали мальчика, у которого рос второй скелет, поверх первого. Так вот, слабость была этим вторым скелетом, готовым обездвижить в любую секунду.
Неприятно давило в груди. Крутило живот. Саднило горло. Мизинец не помнил, когда ел что-нибудь, кроме орехов, но не чувствовал голода.
Объехал раздавленную оконную раму, опустил взгляд. Мальчик сидел на платформе и с интересом смотрел на Кляпа, идущего рядом с Мизинцем. Круглое румяное личико, большие глаза.
– Я тоже знаю историю, – сказал мальчик. – Занимательную.
Мизинец с трудом понял, что значит это «тоже». О чем рассказывал Кляп? «О драконе и хрономонтажах… нет, хрономиражах…»
– Расскажи, – попросил Кляп без выражения.
– Вам точно интересно?
– Ага.
– Хорошо.
Мальчик какое-то время молчал: выстраивал историю в голове.
– Однажды… – начал он, и Мизинец неосознанно хихикнул.
– Что такое?
– Ничего. Извини. Думал, ты начнешь с «жили-были».
Мальчик подумал над этим.
– Можно и так начать. Жили-были… Нет, лучше, как я хотел. Однажды один бог, который любил подшутить над людьми, пошел прогуляться. И увидел двух крестьян. Один крестьянин работал на своем поле, а другой – на своем. Бог пошел по тропинке между полями. Он решил разыграть людей и поэтому надел шляпу. С одной стороны шляпа была черная, а с другой – зеленая. Поработав, крестьяне пошли домой, в деревню. Один спросил: «Ты видел старика в черной шляпе?» Его друг ответил: «Видел, он прошел между нашими полями. Только он был в зеленой шляпе». Первый засмеялся: «Нет, шляпа была черной. Я это точно видел». Второй разозлился: «Я тоже не слепой! Она была зеленая!» Они сильно поругались и даже немного поколотили друг друга. А потом увидели старика. Старик снял шляпу и показал ее друзьям. Он сказал, что специально прошел между ними в такой шляпе, чтобы они поссорились.
– И что? – спросил Кляп.
– Все. Конец истории. Вам понравилось?
– И эти крестьяне не наваляли старику?
– Нет. Он же бог.
– Ясно.
– Так вам понравилось?
Мизинец кивнул.
– Очень, – сказал Кляп.
Мизинец перестал всматриваться в мусор, разбирать его на составляющие: двери, балки, щиты, радиаторы, листы профнастила, – видел всего лишь кучи. Барханы.
Интерес Смурфа к мертвецам – вернее, к содержимому их карманов – теперь стал очевидным. Группа сделала остановку на футбольном стадионе, но не для того, чтобы отдохнуть.
– Ты налево, ты направо! Лопатники, котлы дорогие, цепуры – гребите все! Ну, живо разбрелись!
На трибунах и футбольном поле лежали трупы. Много трупов, очень много.
Мизинец пошел налево. Переползал через тела и сломанные сиденья, выворачивал карманы. Копался в сумочках. От смрада ломило в висках. Он зажмуривался, когда краем глаза видел потемневшие лица, – и они расплывались, делались ненастоящими.
Кляп обыскивал мертвецов на секторах с противоположной стороны поля. Мизинец слышал, как тошнит Оза, которого Смурф отправил на поле. Зиппо остался рядом с тележкой, на которой спал мальчик, – толку от обоих было мало. Смурф стоял на беговой дорожке, стараясь не упускать никого из виду. Брата-один он тоже послал на поиски – тот ползал недалеко от Кляпа. Брат-один натянул балаклаву и теперь сам напоминал труп с обгоревшей головой.
Мизинец старался не думать, что делает. Выуживал кошельки и бросал в рюкзак. Боялся трогать часы – они могли сползти вместе с кожей, как тогда, у покойника в ковбойских сапогах, – но в то же время страшился Смурфа. Смурф не обрадуется одним бумажникам. Смурф разозлится. Мысли стали похожи на зеленоватый смердящий дым. Мизинца едва не вывернуло, когда он коснулся холодной податливой кожи. Кинул часы в рюкзак и пополз дальше с зажмуренными глазами.
Хотелось выключить свет. Найти огромный выключатель, или рубильник, или автоматический предохранитель – и вырубить на хрен весь свет. Над стадионом, над миром. Тогда он сможет убежать, тогда… Внутренности сжались от знакомого ощущения.
Беда была близко, очень-очень близко.
Беда пялилась ему в затылок.
Мизинец обернулся и увидел карлика.
Карлик сидел на последнем ряду сектора, прямо под табличкой «22». Держал оторванную женскую руку и работал челюстями. Красные горящие глаза остановились на Мизинце, и тот почувствовал, как голову наполняет черный дым… или коричневый… Отшатнулся назад – его будто толкнули в грудь – и едва не упал. Если бы упал и покатился по лестнице, скорее всего, сломал бы шею.
На несколько мгновений свет действительно пропал. Во всяком случае, в его голове. Дым загустел, мозг сдавило широким обручем, и Мизинец ослеп, потерял способность мыслить. Передал контроль кому-то маленькому и костлявому, но, видимо, не настолько безумному, чтобы остаться на месте и ждать смерти от зубов карлика.
Мизинец сбежал вниз, перепрыгивая через сиденья, и помчался по проходу. В голове прояснилось, и он нехотя занял место за центральным пультом. Выскочил к лестнице, ведущей на нижний сектор, пролетел ее, припустил к выходу. Показалось, слышит чей-то крик. Побежал быстрее. Вылетел к турникетам. Настиг Зиппо и Оза, подгоняемых Смурфом. Мальчик спал. Оз висел на ручке тележки – больше опирался, чем толкал. Мизинец помог.
Их догнал брат-один. Стянул балаклаву на лоб, кивнул Смурфу. Тот кивнул в ответ.
Они прошли квартал, и только тогда Мизинец почувствовал: обруч в голове исчез. Мизинец обернулся и никого не увидел. Но ощущение беды не ушло. Беды случившейся. Слишком поздно выключать свет. Остается только лежать и смотреть на…
Он резко остановился. Отпустил ручку тележки, и та покатилась, пока не ткнулась в кучу битой штукатурки.
Мизинец развернулся и тупо уставился на улицу. Стадион скрылся из виду.
– Кляп… – сказал Мизинец. – Где Кляп?
Смурф взял его под руку, некрепко, почти по-дружески, и потянул.
– Он выбрался. Я видел, как он бежал. Только к другому выходу. Может, уже обогнал нас. Валим… Ну!
Мизинец вырвал руку из сухих пальцев.
– Нет.
Он сделал шаг, пошатнулся, сделал второй. Смурф шел рядом, но уже не пытался взять под руку.
– Ты гонишь, – сказал Смурф. – Стена в жопу дышит! Куда пойдешь? Кореш твой ушастый ноги сделал.
Мизинец зацепился за эту мысль («Кляп сбежал от Смурфа…»), но тут же сорвался. Кляп не бросил бы его. Или пришлось? Спасаться от мертвых бабушки и дедушки, от Стены?
Грязная ширма поднималась над городом с восточной стороны. Лицо Мизинца стало мокрым от дождя, капли воды на щеках остудил ветер. Стена была близко. Фрагмент гигантского обруча, миниатюрная копия которого недавно сжимала его мозги.
– Я не уйду без Кляпа, – сказал Мизинец.
Смурф больно схватил его за плечо. Развернул к себе. Что-то уперлось Мизинцу в живот.
– А если я тебе кишки продырявлю? А? Тогда что, поползешь за ушастым?
– Давай, – безразлично сказал Мизинец.
Смурф зарычал в лицо:
– Что? Думаешь, за брата спрячешься? А где твой брат, где? Да срал я на него! На всех срал!
– Он ногу сломал, – сказал брат-один из-за спины Смурфа.
– Что? – не понял Мизинец.
– Ушастый ногу сломал… и они его схарчили. Я видел.
Мизинец смотрел на Смурфа непонимающими глазами.
– Бывает, – сказал Смурф и оттолкнул его от себя. – Не повезло. Ну и что? Отправишься в Стену за ним? Шуруй!
Смурф снова приблизился и сорвал с плеча Мизинца рюкзак с добычей.
– Вали! Никто не держит!
Мизинец развернулся и пошел в направлении Стены, прожорливой ширмы. «Кляп сломал ногу… его нет… я не смог ему помочь…» Воздух перед глазами дрожал, будто над костром. «Кляп сломал ногу… его нет… я не смог ему помочь…» Ветер швырнул в лицо горсть дождя. «Кляп сломал ногу… его…»
Мизинец остановился.
Мысль казалась нелепой, невероятной… правдивой? Он уже согласился с ней, где-то глубоко-глубоко внутри; и где-то уже не так глубоко почувствовал поднимающуюся пену отвращения к самому себе. Развернулся и быстрым шагом направился за уплывающей вдаль тележкой.
Догнал, пошел рядом.
Оз странно смотрел на него, и Мизинец едва сдержался, чтобы не ударить ботана по лицу.
Они шли. Убегали.
Дома с выбитыми окнами. Машины с выбитыми окнами. Лица с…
Переплетение дорожных развязок. Будто разлагающийся труп гигантского бетонного паука.
Мальчик свернулся на платформе калачиком. Иногда он говорил во сне. Иногда Мизинец мог разобрать что:
– Это не та дорога и не тот город[68].
«Карлики, – подумал Мизинец, – злобные карлики».
Он понял, почему карлики.
Четыре года назад Мизинец играл в «коробке» в баскетбол. «Коробкой» называли площадку с двумя кольцами, огороженную сетчатым забором. «Коробка» находилась на краю квартала, между детским садом и библиотекой.
Играли два на два в одно кольцо. В команде Мизинца был Хвостик, толстый парень, сосед. Хвостик хотел дружить со всем миром, вился за каждым, кто имел неосторожность с ним поздороваться, лез во все дворовые компании, но его отовсюду выпихивали. Хвостик считал Мизинца лучшим другом: Мизинец не пытался вытолкнуть его из своей жизни.
С баскетболом – как и с любым другим спортом – у Хвостика складывалось не очень. Зато он хорошо мешал соперникам бросать, пугая своим широким, рыхлым телом. Хвостик сильно потел, под футболкой забавно тряслась тучная грудь. А еще у него был баскетбольный мяч.
Выиграв и лишившись соперников (ребята убежали на речку), Мизинец и Хвостик устроились на траве у сетки. Открыли по бутылке газировки.
Мальчишек было четверо. Они перелезли через забор детского сада и шли в сторону «коробки». Мелюзга, двумя или тремя годами младше. Мизинец видел их раньше – наглая шпана из примыкающего к «коробке» двора, на побегушках у старших.
Мизинец заметил, как сжался Хвостик. Ему часто доставалось от мелюзги, отвечать которой было себе дороже: будешь иметь дело с кем похуже.
Самый высокий шпаненок нес в руках гироскутер. Наверняка краденый. Мизинцу не было до этого дела. Ему просто хотелось уйти, поиграть с Хвостиком в другом месте. Но уйти с достоинством – чтобы не подумали, что сбегает.
Мизинец допил газировку и поднялся.
– Искупаемся? – беззаботно (он на это надеялся) спросил у Хвостика.
Тот с готовностью закивал. Упер пухлые ладони в шары коленей и начал вставать.
– Жиробаза идет на взлет! – крикнул высокий, и остальные заржали.
Мелюзга ввалилась в «коробку» через дыру в сетке. Рядом был проем – буква «П» из металлических труб, – но кому нужна дверь?
– Не обращай внимания, – тихо сказал Мизинец.
Так себе совет, особенно когда даешь его толстому добродушному парню. Хвостик только этим и занимался. Хвостик был чемпионом по в-упор-не-вижу-когда-надо-мной-смеются.
– Эй, жиробаза, сгоняем в мяч? – спросил высокий.
Тот, что стоял справа, рыжий и рябой, вытянул руки перед собой и развел их в стороны на расстояние как раз для баскетбольного мяча.
– Круглый, пуляй круглого, – сказал рыжий.
– Мы уже уходим, – пролепетал Хвостик.
– Продуть ссышь? – фыркнул высокий.
– Чего булки мнешь? – добавил рыжий.
– Покидаем чутка, – сказал курносый в заношенной до дыр футболке.
Четвертый, ушастый малый – единственный, кто не сказал ни слова, – брызнул в сторону Хвостика слюной сквозь километровую щель между зубами. Шпана обступила Хвостика полукругом. Тестообразная спина вдавилась в сетку.
– Ребят, вы чего…
– «Ребят», – прыснул высокий и положил гироскутер на траву. – Рубанем до пяти очков? Четыре против двух. Жиробаза за троих катит.
– А если проиграем? – спросил Мизинец.
Понимал, что игры не избежать: за сеткой нарисовался Лом, местный авторитет из старшаков. Лом смолил мятую сигарету и лыбился.
– Что, малые, не знаете, как мяч отжимать?
Высокий поприветствовал Лома важным кивком. Затем посмотрел на Мизинца.
– Если продуете, мяч наш.
Хвостик вдавил мяч между сисек.
– Нет. Мы пойдем.
– Мама зовет? – ухмыльнулся курносый.
– Обломись, – сказал рыжий.
Хвостик ринулся сквозь оцепление. Ушастый оказался на пути объемного живота – отлетел и приземлился на задницу. Мизинец двинул следом за Хвостиком. Если бы можно было сделать вид, что он не с ним…
– Попал ты, жиробаза! – произнес за спиной высокий.
Выход из «коробки» преграждал Лом. Хвостик остановился и бросил полный мольбы взгляд на дыру в сетке. Он не питал надежд на бегство – но вдруг дыра окажется каким-нибудь телепортом?
– Стопэ, – сказал Лом. – Такой большой, а от маленьких бегаешь.
В желудке Хвостика жалобно заурчало.
– Вот, – некрасиво улыбнулся Лом, – и пузо твое подтвердило. Надо ответку держать.
– Только мяч не забирайте, – взмолился Хвостик.
Мизинец почувствовал слабость в ногах. Он не знал, как выпутаться из этой ситуации, чтобы не подцепить проклятие Хвостика – не стать в будущем объектом издевок и гоньбы.
– Тогда по-другому решим, – сказал Лом.
– Как? – пискнул Хвостик.
Шпана снова обступила его. Ноздри ушастого раздувались, разве что пар не валил. Все ждали решения старшака.
– Ну… – Лом почесал щеку, пятнистую от старых прыщей. – Малого ты на сраку посадил, надо ответить.
– Опустим жиробазу, – сказал высокий.
– Сраку подставишь, – решил Лом. – И в расчете будете.
Хвостик захлопал ртом. Лом хохотнул.
– Не ссы, сало. Каждый по пять поджопников пропишет.
– Ладно, – сказал Хвостик.
– Чего там сказал?
– Согласен.
Шпана немного расступилась. Мизинец видел воспаленные от ярости глаза. Они не были детьми – были уродливыми карликами, стариками в детских телах.
Ушастый ударил первым: всадил пыром Хвостику под зад. Высокий пнул в бедро. Курносый влепил с другой стороны. Рыжий прописал подошвой по спортивкам. Карлики пинали жертву в озлобленном кружке. Лицо Хвостика казалось неживым, безучастным. Он молча сносил побои, крепко прижимая к груди баскетбольный мяч.
Мизинец глянул на Лома.
– Тоже хочешь? – оскалился тот. – Вали отсюда!
В ушах стоял странный звон. Мизинцу казалось, что он вот-вот потеряет сознание.
Он пошел. Нырнул в дыру, пошел дальше, мимо детского сада, мимо покосившихся гаражей, и все шел, и шел, и шел…
Он шел. Бездумно переставлял ноги. Толкал тележку со спящим мальчиком.
В свои шестнадцать Мизинец уже многое знал о чувстве вины. Оно всегда было рядом, неуютное и тихое, зато теперь – воспользовавшись его усталостью и страхом – заголосило.
Он бросил Хвостика. Предал. Оставил шпане на растерзание. Просто не вышел на зеленый ковер, снялся с соревнований. Чтобы не проиграть.
С Хвостиком они больше не общались. А потом у отца Мизинца заладилось на второй работе, и они переехали в более спокойный район. Мизинец пошел в новую школу, нашел нового друга… Кляпа.
Которого тоже предал.
«Кляп сломал ногу…»
Мальчик спал и не хотел просыпаться. Даже после того, как брат-один набрал в рот воды и выплюнул в расслабленное круглое лицо. Мальчик спал и разговаривал во сне. Странная версия Зиппо.
Мизинец слушал под метроном зацикленной мысли: «Кляп сломал ногу…»
– Львиный рык, – говорил мальчик, – волчий вой, рев бушующего моря и разрушительный меч – частицы вечности, слишком великие для людского глаза[69].
«Кляп сломал ногу…» – думал Мизинец.
Они собирали бутылки с водой, пакеты и банки с едой. В растрескавшейся стене из стеклоблоков плыла череда мутных отражений.
Кляп подобрал большой лимон, откусил и протянул Мизинцу.
– Держи, витамин С, чтобы цинги не было. Помнишь, как в «Терроре»?
Мизинец распахнул глаза. Толкал тележку. Глаза стали снова слипаться. Это ничего. Даже хорошо. Во сне он возьмет у Кляпа лимон и вгрызется в толстую кожуру. Чтобы не было цинги. Витамин С.
– Начался сильный ураган, – рассказывал мальчик, причмокивая губами. – Сильный ветер поднялся из-за того, что огромная рыба всасывала воздух между гнилых губ. Ветер подхватил человека и закинул в пасть рыбы.
Зиппо шел сбоку, послушно держался за ручку тележки. Внимательно слушал мальчика.
– Оказавшись внутри рыбы, человек увидел других пленников: живых и мертвых. И тогда он сказал им: «Я слышу, как бьется сердце рыбы. Давайте танцевать и петь, громче, чем бьется сердце!»
Зиппо улыбнулся. Тележка прохрустела по битому стеклу, Мизинец открыл глаза. Расстегнул куртку. Потом застегнул. Через некоторое время снова расстегнул.
«Кляп сломал ногу…»
Других слов не было, не было ничего, пусто, пусто, думать не о чем.
Через три часа стали на привал.
Смурф отошел, чтобы оценить свое творение. Склонил голову к правому плечу, к левому, остался доволен.
– Ну, кто вякнет, что это не искусство?
– Оно! – поддакнул брат-один.
– Да отпусти ты его, – сказал Смурф. – Не мешай голубкам.
Он раскатисто заржал. Брат-один убрал колено с плеча Оза, отошел и встал рядом со Смурфом. Стояли, любовались.
– Тряпку достань, – сказал Смурф. – Пускай поделится впечатлениями от первой брачной ночи.
Брат-один подошел и потянул за уголок грязного кляпа. Тряпка медленно выползла изо рта Оза.
Оз закричал. На полноценный крик не хватило ни сил, ни воздуха: Оз скорее отплевывался и откашливался звуком. Извивался и дергался, но веревка держала крепко.
Не отпускала из объятий мертвеца.
– Благодарочка за идею, – сказал Смурф. – Но я и от себя добавил, заметил?
По лицу трупа ползали черви. Нос мертвого мужчины скреб по щеке Оза. Выжженные глазницы смотрели внимательно, рот приоткрыт – будто покойник собирался что-то сказать.
Большой раздувшийся труп и высокий, худой парень, связанные лицом к лицу.
– Ладно, – сказал Смурф, – не будем вам мешать.
– Сладких снов, – сказал брат-один и задохнулся смехом.
Смурф нахмурился.
– Что-то они мне напоминают… А-а, колбасу! Знаешь, такую, перевязанную?
– Точняк! – сказал брат-один.
Оз мычал и пытался расслабить веревки, но ничего не получалось.
– Сергей, – позвал Оз, – пожалуйста.
Мизинец сидел на одеяле и смотрел на Оза. На мертвеца, к которому Оз был привязан. Рассматривал узоры вен под грязно-зеленой кожей, кровянистые пузыри…
– Я ничего не мог сделать, – сказал он, – ничего. Он сломал ногу.
Мизинец лег, перевернулся на бок, спиной к Озу.
– Рухнут дома, – сказал мальчик во сне, – и сломаются деревья, и ветер будет гулять над голой землей. И появятся из ветра чудовища. И в глазах их будет гореть огонь.
Лежа на одеяле, в страшной пустоглазой темноте, Мизинец безудержно рыдал, стиснув зубы на лямке рюкзака. Представлял лицо Кляпа – и не мог остановиться. Не успевал подумать о каких-то конкретных поступке, ситуации, слове. Просто лицо друга. И слезы.
В конце концов Оз затих.