Черновик. Насущные вопросы. Брат-два стреляет в собаку. Недолго, но почти счастливы. Острые, как бумага
Парням казалось, что они идут целую вечность. Бесконечно тянулись равнины, покрытые полынью и соцветиями вереска, с вкраплениями степных деревьев и кустов. Невысокие холмы, в далекой дымке – горные силуэты.
Спускались в балки, образованные пересохшими реками, и, если было по пути, двигались по этим узким долинам, иногда ветвящимся на мелкие русла. Уже не бежали: не было сил. Быстрого шага хватало, чтобы обогнать ураган (Оз считал, что ураган замедляется), но на это уходило гораздо больше времени; на привалы вставали реже.
Ночью выпадал толстый слой росы. Огромные капли лежали на разнотравье, искрились в утреннем свете. Перекати-поле горело плохо, не всегда удавалось собрать достаточно веток для костра.
Руся снова сдал. Поднялась температура, он потел и задыхался даже на привалах. Кашель давался с болью и не приносил облегчения. Одна радость – рана на руке заживала хорошо; Оз сказал, что через день-другой можно будет снять швы… то есть скобы.
Еда и вода заканчивались. Сколько длился этот степной поход? Два дня, три? Скоро придется щипать траву… а как быть с водой? Какая-то часть сознания Мизинца, еще способная шутить, выдала: «Придется пить кровь». Смеяться было некому.
Устроились на стоянку. Мизинец никак не мог заснуть: в спину впивался бугорок. Но перебраться на другое место было лень. Наконец он перевернулся вперед ногами. Сначала было жарко – лежал поверх одеяла, потом стало холодно – завернулся. От окружающей тишины звенело в ушах. Заснул и проспал ровно час.
В дозоре стоял Кляп. Перекусили орешками и водой.
Мизинец проверил Русю. Сел рядом, приподнял голову, дал воды. Вопросительно всматривался в бледное влажное лицо, не решаясь начать. «К чему сейчас это?» Все-таки сказал:
– Я нашел записку. Она выпала у тебя из кармана.
Руся втянул голову в плечи. Мизинец услышал, как у парня забурлило в животе. Вот так реакция, словно один реактив плеснули в другой.
– Ты ведь сам писал эти письма с угрозами? Да?
Руся затрясся, харкнул зеленоватой слизью. Мокрота пахла гноем.
– Отдай… письмо…
– Потом. Хочешь, чтобы увидели… эти?
Руся с усилием замотал головой. Его лицо осунулось, вокруг рта появилась красная сыпь, похожая на капельки крови, – ну прямо вампир после долгожданной трапезы.
– Зачем ты их писал? – спросил Мизинец.
Руся долго-долго смотрел на него. Иногда казалось, что его сознание уплывает. Мизинец положил ладонь на карман куртки, в котором лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Набросок от руки. Обещания резать и истязать, адресованные самому себе. Видимо, Руся сначала писал черновик, а потом набирал на компьютере, распечатывал и… Мизинец представил, как Руся стоит у собственного почтового ящика, прислушивается к шагам на лестнице; представил смутно, потому что все это было далеко: лестницы в подъездах, почтовые ящики, обычная жизнь.
– Ты никому не расскажешь? – прошептал Руся.
– Нет. Смысл?
– А если выберемся?
Вопрос застал Мизинца врасплох. Еще несколько дней назад он бы оптимистично ответил: «Не если, а когда». Но теперь…
– Зачем писал? – повторил он.
– Чтобы… ну, это было… мне нравилось, когда…
– Когда о тебе говорят? Хотел привлечь внимание?
Руся потупил взгляд.
– Ну… да…
Мизинец покачал головой.
– Вот идиот, – сказал он. – Ладно, сам с этим разбирайся. А записку я сожгу.
– Спасибо… – Руся закашлял. – Мизинец…
– Что?
– Ты меня… презираешь?
– Нет, – соврал Мизинец. – Что за бред?
Он отошел к лежаку, достал из рюкзака бинокль.
– О чем терли? – спросил Смурф.
– Да так, ни о чем. Температура у него.
– Не задолбало немощного тащить?
– Нет.
– Воды больше не получит. Хлещет за троих.
– Мы найдем воду.
– Тогда и побазарим. А пока урезаю пайку.
Мизинец промолчал.
Выдвинулись. Шли в неглубокой лощине. Солнце стояло высоко. К отсутствию птиц Мизинец привык. Но куда исчезли насекомые? Заснули?
Перебрались через холм. В бинокль виднелись черные голые деревья, окутанные дымкой.
Двигались молча. Помогали Русе, тащили на плечах. Не только Русю – смерть Крафта. Даник корил себя за то, что не помог другу: бежал, оглушенный ехидными голосами, а когда обернулся – дорога была пуста. Коричневое облако забрало Крафта.
Твари больше не появлялись. Насытились? Отстали? Или им нужен был только Крафт?
Мизинец не верил в это.
Зудела кожа на голове, на руках. Мизинец постоянно чесался. Оз жаловался на мозоли. Один раз сел на землю, стянул туфли, которые вышли из моды в позапрошлом тысячелетии, и заплакал. Слезы не впечатлили Смурфа. Он пинками заставил Оза обуться и идти дальше.
Вышли на дорогу – две раскатанные колесами грунтовые полосы. Наткнулись на стадо мертвых коров. Смурф хотел запастись мясом, но его отпугнул гнилостный смрад.
Перепаханная земля, сад из сухих деревьев. Затем поле, опять деревья. Лежащая на земле табличка: «Запрещается проход, проезд, прогон скота».
– Может, заповедник, – сказал Оз.
Дорога пошла в обход «сада». Оз сверился с компасом; телефон почти разрядился, внешний аккумулятор подмигивал одной синей лампочкой. Перебрались через высохший ручей. Миновали поваленную вышку. Далеко впереди маячила гора – серая на фоне черной Стены глаза. Небо было охвачено тусклым сиянием, солнечный свет казался задымленным.
– А это что? – спросил Кляп.
Впереди, по обе стороны дороги, были разбросаны обломки деревянных домов и хозяйственных построек.
– Поселок, – сказал Оз.
– Кому здесь жить впилось? – фыркнул брат-один.
– Уже никому, – ответил Оз и сел на дорогу. – А раньше… может, ботаники или те, кто обслуживал заповедник…
Смурф потянул Оза за ворот кофты.
– Подъем, задрот. – Толкнул Оза в направлении колодца. – Наколдуй нам воды.
Колодец был старым – покосившийся бревенчатый сруб без крыши и барабана. Мизинец заглянул внутрь. Глубоко, ничего не видно. Кляп посветил. Темная вода отразила свет, на стенках блестел осклизлый мох. Ведра нигде не было: либо утонуло, либо ветром унесло. К дереву возле колодца была примотана электрическая розетка, провод спускался в пластиковой трубке в землю.
– Это для насоса, – сказал Оз. – Но даже если бы мы нашли насос и шланг…
– Электричество, – кивнул Мизинец.
– У нас есть веревка, – сказал Зиппо, и Мизинец присвистнул.
– Давай сюда!
– Индиана Джонс рад помочь!
Они привязали конец веревки к горлышку пластиковой бутылки и опустили в колодец. Бутылка не хотела тонуть. Вытащили.
– Пластырь остался? – спросил Мизинец.
Пока Кляп рылся в рюкзаке, Мизинец нашел плоский камень. Кляп протянул тонкое колечко пластыря. Мизинец приклеил камень ко дну бутылки. Забросил второй раз. Бутылка издевательски ходила кругами, оттопырив горлышко: веса камня не хватало. Зиппо принес еще несколько камней, и они приладили их к бутылке.
– В третий раз закинул старик невод…
На глубине забулькало.
– Есть!
Веревка натянулась, и Мизинец поднял улов на поверхность. Отпил, передал другим. Вода была холодной и горьковатой, но никто не жаловался. Один насущный вопрос был решен.
– Давайте пустые бутылки.
Таская из колодца воду, Мизинец поискал взглядом Смурфа – Смурф и братья бродили по развалинам – и тут же одернул себя: он что, ищет одобрения этого урода?
Пополняли запасы, умывались, пытались шутить. Даник сидел на досках, сложив руки на коленях и бессмысленно глядя перед собой. Устроившийся на траве Руся дышал со свистом.
– Оз, а что, если ураган свернется к морю? – спросил Зиппо.
– Тогда найдем катер! – сказал Кляп.
– Лучше яхту! – поправил Мизинец.
– Круизный лайнер!
Из-за сарая появился Смурф.
– Задрот, топай сюда!
Оз просительно посмотрел на Мизинца. Тот стиснул зубы.
– Живо! – поторопил Смурф.
Оз поплелся на голос. Сутулый, с безвольными руками. Мизинец взял полную бутылку и пошел следом. Горечь была не только во рту, но и в воздухе: пахло травой и пылью.
Приземистый, крепко сбитый Смурф смотрел на что-то скрытое бурьяном и развалинами сарая. Братья Ежевикины сидели на корточках с предвкушающими рожами, ждали представления. В воздухе стояло удушливое зловоние.
В траве лежал труп. Бородатый мужчина в рваном рабочем комбинезоне и коричневых ковбойских сапогах. Мертвец лежал на спине, кожа имела зеленоватый оттенок: трупные пятна расползлись по телу. Сквозь кожу просвечивала грязная паутина вен. Мертвец раздулся: лицо, живот, руки и ноги будто накачали водой. Язык вывалился изо рта, черный, как кусок угля.
Насекомые… насекомые не спали. Они все были здесь. В пыльной бороде, ноздрях, складках одежды, на зеленой коже и мутных глазах.
Под взглядом Смурфа Оз съежился.
– Сними с него сапоги! – приказал Смурф.
Оз не шевельнулся.
– Не буду.
– Снял, говорю!
– Я не… не шнырь.
Ноздри Смурфа сузились.
– А кто?
Мизинец пожалел, что пошел за Озом. Стоял с бутылкой колодезной воды в руках и переводил взгляд с Оза на мертвеца, с мертвеца на Оза… Но долго не выдержал – ткнулся носом в собственное плечо: до того мерзко пахло. Аж выворачивало.
– Сними со жмура сапоги. И принеси мне.
Смурф терял терпение, и Оз это понимал. Улыбкам братьев Ежевикиных позавидовал бы сам Джокер.
Оз двинулся к трупу. Над ладонью, которой он зажимал рот, плавали полные ужаса глаза.
– Дыши полной грудью, – посоветовал Смурф. – Мы же почти в горах.
Братья поддержали:
– Воздух какой!
– М-м-м!
Оз присел у ног мертвеца. Таращился на сапоги, словно пытался стянуть их взглядом. «Ну, – подумал Мизинец, – оттуда ему хотя бы не видно лица… только разбухший живот».
Оз протянул руку и, коснувшись подошвы, тут же отдернул назад.
– Смелее, – подбодрил Смурф. – Или помочь?
Мизинец видел борьбу на лице Оза: подчиниться или принять наказание? Вот только Смурф вряд ли остановится на том, что даст волю кулакам или натравит на Оза братьев. Скорее всего, с гоготом ткнет лицом прямо в почерневший язык мертвеца, в зеленую мягкую плоть. И Оз это понимал.
Он сломался.
Обхватил правый сапог двумя руками – одной за задник, другой за подъем – и потянул. Труп отбрыкнулся – так на секунду показалось Мизинцу, потому что сапог соскользнул с ноги мертвеца и Оз плюхнулся задницей в траву. Никто не заржал. Все смотрели на то, что свисало из сапога. Кожа, съехавшая с ноги, как зеленый носок.
Оз выронил сапог, отполз назад и едва успел повернуться на бок. Рвотные позывы сотрясали его худое тело, но блевать было особо нечем. Вода да орехи.
Смурф заметил Мизинца.
– Что с водой?
– Вот. – Мизинец протянул бутылку.
– Задрот наколдовал?
– Да, – сказал Мизинец. – Придумал, как бутылкой достать.
Смурф жадно приложился, вода потекла по подбородку и шее; отрыгнул, вытер рот тыльной стороной ладони.
– Ладно, с сапогами отбой. Что-то у меня аппетит пропал их носить.
В кои-то веки Смурф удачно пошутил, но засмеялись только братья.
Они шли.
Вокруг – однообразные, безжизненные виды. Ветра не было, и перекати-поле лежало на земле инопланетными шарами цивилизации, которая придет на смену человеческой.
Уперлись в огромный склон. Смурф скомандовал подъем. Полезли вверх, ступая по камням. Даник и Зиппо несли на плечах Русю.
Через полчаса остановились. Ни травы, ни кустика, чтобы зацепиться, лишь камни, готовые скатиться вниз.
Смурф обвинил во всем Оза:
– Ты куда нас завел?
– Но я…
– Компас проверь! Попутал, что ли?
Полезли обратно. Русю сотрясал сильный клокочущий кашель. У Мизинца подрагивали мышцы на ногах. Кляп поскользнулся и разодрал себе ладонь.
Спускаться оказалось труднее, чем подниматься. Двигались медленно. Потратили на этот холм столько времени, что о привале можно было забыть.
Оставалось преодолеть метров сто, когда внизу раздался заливистый лай. Мизинец сразу подумал о стае диких волков, но гавкала плешивая шавка. Тоже наверняка дикая и голодная. Собака поднялась по насыпи и металась из стороны в сторону, громко тявкая.
Солнце почти спряталось за краем Стены.
– Хороший, хороший, – позвал Мизинец.
Он спустился и осторожно подошел к шавке, протягивая пакетик орешков. Собака задрала голову и залаяла. Мизинец обернулся и заметил на вершине холма, которой они так и не достигли, темную фигурку ребенка. Было слишком далеко, чтобы различить детали, но у Мизинца скрутило желудок.
«Они вернулись».
Собака надрывалась в бесконечном лае. Карлик скрылся за камнями. Шавка замолкла.
– Хорошая. – Мизинец присел и высыпал орехи на землю. – Ты девочка? Да? Любишь орехи?
Его оглушило. Выстрел ударил почти у самого уха. Собака унеслась прочь.
Мизинец подскочил и, прижав к уху ребро ладони, нашел взглядом стрелявшего.
– На хера? – закричал он на брата-два. – Она не на нас гавкала!
– А на кого?
– На тех, кто на холме!
Мизинец разозлился, поэтому удивился с опозданием: откуда у брата-два пистолет? Похоже, это стало открытием для всех, даже для старшего Ежевикина. Сам же брат-два смотрел на оружие так, будто не ожидал, что оно выстрелит. В воздухе таяло облачко пороховых газов.
Смурф прыжками мчался по насыпи, не боясь поскользнуться на камнях.
– Сюда дал! Рукояткой!
Брат-два послушно отдал пистолет.
– Я… хотел…
– Где взял?
– У того, обваренного. За поясом был.
– Днюхи ждал?
– А?
– Днюхи ждал, чтобы мне подарить?
– Я… не… то есть…
Смурф размахнулся и врезал пистолетной рукояткой по голове брата-два.
– Ай, – вырвалось у младшего Ежевикина, он осел на камни, зажмурился и стал растирать темечко.
Брат-один порывисто направился к Смурфу. Мизинец загорелся надеждой, что сейчас брат-один прыгнет на Смурфа, вцепится зубами в глотку, а там… все завертится-закружится в мультяшных клубах пыли и как-то само собой разрешится. Братья и Смурф исчезнут. Он уже не раз думал об этом, только в другом ключе: исчезнуть надо им – ему, Кляпу, Данику, Зиппо и Русе. Сбежать от гоблинов.
Брат-один обошел Смурфа и влепил брату-два лихую затрещину. Брат-два запоздало закрыл голову руками.
– Не надо… я позже хотел отдать…
– Смурф, ну, это, – сказал брат-один, – ступил малый. Звиняй за косяк.
Смурф потерял к братьям интерес. Крутил в руках пистолет. Придержал курок большим пальцем, нажал на спуск, отпустил – предохранитель заблокировал курок. Похоже, Смурф знал, как обращаться с оружием.
– Макаров? – спросил брат-один примирительно.
– Ну.
– Сколько осталось?
Смурф отвел защелку и вынул магазин.
– Пять. И один в патроннике. – Он повернулся к брату-два. – Запасной магазин не заныкал?
Брат-два покачал головой.
– А если найду?
– Отвечаю.
Смурф вернул магазин в рукоятку, взвесил пистолет в руке и сунул в карман косухи.
Мизинец потряс головой. В черепе билось эхо выстрела.
Они сделали крюк вокруг холма, опасно приблизившись к гигантской клубящейся волне. Бежали по степи под аккомпанемент далекого собачьего лая. Оглядывались в густеющие сумерки. Ощупывали окрестности лучами фонариков. Никого. Кажется, никого. Фонарик Мизинца осветил шавку. Собака стояла как вкопанная у жалкого кустика и смотрела на холм.
Они шли. В тенях мерещились всяко-разные кошмары. По очереди тащили на себе Русю. Мизинцу казалось, что кто-то постоянно засаживает ему в бок короткое шило. Ломило спину. Колени будто набили стекловатой.
Двигались всю ночь, по чайной ложке наращивая расстояние между собой и Стеной глаза. Поднимались и опускались по склонам из красной глины. Зиппо наступил на табличку «Проход воспрещен». Из глины косо торчали большие камни с острыми кромками.
Снова потянулись поля. Песок, сухой вереск и ковыль. Смурф приказал собирать попадающиеся на пути доски – для костра. Во мраке чувствовалось шевеление холмов, слева и справа: черные горбы подступали.
– Мне мама снилась, – сказал Кляп. – Как думаешь, она в порядке?
– Не знаю.
– Наверное, считает, что я умер. И пьет с горя. – Кляп невесело усмехнулся. – Она и без этого пила. Так что ничего нового.
«Ничего не изменилось», – вяло подумал Мизинец.
Остановились: Смурфа приперло по-большому. Мизинец опустил Русю на землю. Стоял (боялся сесть и не встать), вслушивался в ночь, ожидая услышать лай шавки. Но услышал отвратительное пыхтение братьев Ежевикиных. Братья гоняли в темноте шкурку.
Сначала Мизинец не поверил своим глазам. Озеро казалось миражом. Утреннее солнце освещало песчаный карьер, склоны, изрезанные неглубокими лощинами. Мир тонул в мягком алом свете. Мизинец подумал, что их путь окончен – они добрались до рая, и испугался этой мысли.
Больше не думал, съехал по склону, скинул на ходу рюкзак, стал стягивать грязную, окостеневшую одежду. Бежал, улыбаясь во весь рот, по песчаной полянке. С другой стороны озера высились холмистые берега. Набрал полные легкие воздуха, нырнул в прохладную воду. Поплыл. Счастливый, без единой мысли.
Ушел под воду с головой, вынырнул, развернулся лицом к берегу. К нему уже плыл Кляп. Парни неслись к воде. И откуда взялись силы? Мизинец сплюнул и стал тереть себя руками, смывать корку грязи, въевшийся в кожу смрад. Проплыл вперед, нащупал ступнями дно, стянул плавки, нырнул, зачерпнул песка и принялся за стирку.
– Ажа, Ажа, где твои пираньи? – смеялся Зиппо.
Как же было хорошо! Как хорошо! Век бы не выбирался!
Мизинец влез в плавки и заставил себя выйти на берег. Помог Русе раздеться, и Руся лег в воду звездочкой у берега: голова на песке, слабая улыбка на губах. Мизинец снова нырнул и заплыл на середину озера.
Смурф и братья купались отдельно, дальше по берегу. Смурф поглядывал на вещи. Мизинец вспомнил о пистолете.
Рядом проплыл на спине Даник, Мизинец хотел его окликнуть, позвать Кляпа, поговорить о побеге, но было так хорошо и беззаботно, что он тоже лег на спину и, покачиваясь на волнах, смотрел в посветлевшее небо. Счастливый, чистый, живой.
Развели огонь. На берегу и склонах было полно веток – зря тащили доски. Обложили костер камнями, достали тушенку и хлеб. Зиппо выгреб из рюкзака несколько картофелин. Мелко порезали, поставили на камни кастрюльку с водой. Когда сварилась картошка, слили воду и добавили тушенки.
А потом идиллия рухнула.
Смурф вывалил половину кастрюльки на две пластиковые тарелки. Одну отдал братьям, другую оставил себе. Уселся на песок с довольной ухмылкой.
– По кругу пускайте, чтобы не погрызться, – сказал, чавкая.
В груди Мизинца кипела обида. Он уже начал вставать, но Кляп потянул его за рукав. Мизинец не сопротивлялся… Не знал, что собирается сделать. Особенно сейчас, когда у Смурфа был пистолет.
Зачерпывали, дули, передавали дальше. Хватило на два круга. Даник отдал Русе свою долю. Поддерживал его голову, кормил с ложки. Глотая, Руся кривился от боли.
Потом долго лежал с открытыми глазами.
– У нас в школе… парень пропал… – одышливо заговорил Руся, словно продолжая разговор. – Домой после уроков… не вернулся… искали два дня… из параллельного класса… я его хорошо знал… в соседнем дворе… мы тоже в спасателей играли… с другом вдоль речки… это рядом… там везде камыши… клуб моряков на корабле…
Никто не перебивал. Смурф показушно облизывал ложку.
– Мы не думали найти… но нашли… я нашел… что-то в камышах… смотрю… ноги… и ботинки знакомые… походные… бежевые… думал, умру от страха… не из-за ботинок… там что-то было… в камышах… жевало… а потом зарычало… и я побежал… через камыши… все руки порезал…
Руся мокро и отрывисто закашлялся.
– Да хорош лаять, немощь! – не выдержал Смурф.
Руся впился в него красными слезящимися глазами.
– Это ты… виноват… – просипел он.
На лице Смурфа появилось напряжение.
– Чего?
– Ты… с этим фортом… ты их разозлил…
– О чем ты, сука, мелешь?
– Сунулся к ним… и теперь они… идут… за нами…
Мизинец пялился на Русю, чувствуя нереальность происходящего. Что это – храбрость или горячка?
– Гонишь? – Смурф нарочито медленно встал, и Мизинец занервничал сильнее.
– Ты… они идут… за тобой…
«Замолчи», – мысленно взмолился Мизинец.
Смурф разминал костяшки пальцев. Братья стояли рядом, послушные, как руки.
– Смурф, давай мы его отмудохаем? – предложил брат-один.
Руся снова закашлялся.
– Мудаки… они вас съедят… и успокоятся… мудаки…
– Мудаки? – искренне удивился Смурф.
– Да бредит он, – попытался успокоить его Мизинец.
– Заткнись! – Верхняя губа Смурфа приподнялась с правой стороны, обнажив некрасивые зубы. – Серьезно? Патлатый ушлепок назвал меня мудаком?
– Давай мы его побреем? – предложил брат-два.
– Только скажи, – поддакнул брат-один. – Со скальпом срежем.
На лице Смурфа играла жестокая, вызывающая улыбка. «Почему у него не растет борода? – подумал Мизинец не к месту. – Борода и волосы?»
– Есть идея получше! – сказал Смурф. – Мразь ведь дело базарит. Эта хрень… ну, из Стены… она ведь затихарилась. Я два дня отчима не видел, после того как он бомжару схарчил.
– У него было имя, – сказал Даник. – Егор.
– Тебя кто спрашивал, метр с кепкой? – Смурф достал пистолет и махнул стволом в сторону Даника. – Сядь!
Даник сел.
– Блин, с мысли, сука, сбил… А, вспомнил! – Смурф победно вскинул руки; взгляд Мизинца прилип к пистолету. Смурф прищурился: удумал что-то еще. – Только мне нужна помощь. Так будет круче. Ну, задрот, спроси: «Что нам делать?»
Оз смотрел на него большими испуганными глазами и молчал.
– Оглох? Ну! Спроси: «Что нам делать?» – Верхняя половина лица Смурфа будто застыла, он подвигал челюстью и сказал так, словно соскабливал слова с зубов и нёба: – Спроси: «Что нам делать?» – И когда Оз не ответил, закричал: – Спроси! Что! Нам!..
– Что нам делать? – промямлил Оз.
– Не слышу!
– Что нам делать?
– Давай, задрот, пожалобней!
– Что нам делать?
Смурф заржал. Братья подхватили.
– А я вам скажу! Папа Смурф скажет! – Он повернулся к братьям и показал пистолетом на Русю. – Скормите его урагану!
Братья подскочили к Русе, но странный приказ сбил их с толку.
– Урагану? Нам его…
– Уделать его?
– Убить?
Смурф смотрел на них с вызовом. Уголки губ опустились.
– А что, слабо?
– Не слабо, – сказал брат-два и глянул на старшего.
– Нам не впервой, – кивнул тот, – мы таксиста почикали.
– Вот так новость, – повеселел Смурф.
– Лавэ было жалко, – затараторил брат-два, – и старший его по шее – чик.
– А младший добавил.
– Насмерть? – спросил Смурф.
Братья расстроились.
– Не-а. Выжил.
– И сколько отмотали?
– Ноль! Не нашли! – снова оживился брат-один. – Только фотороботов насмотрелись по городу!
– Обезьян каких-то понарисовывали! – сказал брат-два.
– Ну так, – сказал Смурф, – дело нарисовали.
Он опустил взгляд на дергающегося в кашле Русю и нахмурился, будто потерял нить.
Даник стоял над Русей, сжимая и разжимая кулаки.
– Не трогай его, – не пытаясь сохранить достоинство, попросил Мизинец Смурфа, – пожалуйста.
Смурф моргнул. Почесал шею пистолетом.
– Немощный пойдет сам. Последним. Кто будет помогать – пальну в живот.
Снова в пути.
Мизинца знобило от беспомощности. Для злости не хватало чего-то потерянного, позорно забытого; не хватало гордости.
Смурф и братья Ежевикины шли впереди. Смурф часто оборачивался. Обрюзгшее лицо, напряженные мускулы у рта. Цеплял взглядом Мизинца, скалился, затем смотрел туда, где ковылял Руся.
Руся был похож на марионетку, которой управлял засыпающий кукловод. Шел ломаным шагом, замирал, раскачиваясь, слепо всматриваясь перед собой, снова шел, падал, поднимался. Расстояние между ним и группой увеличивалось. Каждый раз, когда Руся падал, Мизинец думал, что тот не поднимется. Глубоко внутри себя (не так уж и глубоко) хотел этого… чтобы очередная возвышенность скрыла парня.
Чтобы все закончилось.
Первым не выдержал Даник. Развернулся и пошел к Русе.
Смурф нагнал его на полпути. Выключил предохранитель, взвел курок, прицелился.
– Уверен? – спросил он.
Даник молча смотрел на него.
Смурф направил пистолет на Русю. Парень медленно переставлял ноги, свесив голову на грудь.
– Можно и так решить, – сказал Смурф. – Ну?
Мизинец понял, что Даник плачет. Плечи парня дрожали. Затем Даник последний раз посмотрел на Русю, развернулся и пошел туда, куда хотел Смурф. По круглому лицу текли слезы. Даник ни на кого не смотрел. И ни разу не обернулся.
Не видел, как коричневое облако забрало Русю.
Это случилось часом позже.
Руся превратился в черную точку. Мизинец часто останавливался и смотрел в бинокль. Не мог не смотреть: это было похоже на зависимость.
Карлики появились из-за холма и стали быстро нагонять Русю. Их по-прежнему было четверо. Они бежали, как… паралимпийцы на гибких протезах.
Руся тоже побежал. Помчался так, словно сдавал норматив. Страх активировал внутренние резервы. Страх был топливом, которое впрыскивают на ходу во впуск двигателя, как в последнем «Безумном Максе»… Дурацкий трюк, но выглядел эффектно.
Карлики были быстрее. Они догнали Русю… и перегнали. Руся продолжал бежать. Мизинец не мог рассмотреть, но был уверен, что Руся закрыл глаза.
«Может, они и правда идут не за Русей… а за Смурфом… или за мной?»
До Мизинца донесся звук хлопка. Головы карликов исчезли в коричневом дыме. Тела уродцев превратились в дымовые шашки: густые струи били из обрубков шей.
Руся влетел в коричневое облако.
В тумане раскачивались высокие крепкие стебли камыша, длинные листья, похожие на зеленые ленты, и коричневые свечки. Нет, не камыш… Мизинец знал, что это растение с длинными початками по ошибке называют камышом, но не помнил правильного названия.
Руся бежал. Листья, острые, как бумажный край, рвали его одежду. Срезали куски плоти. Когда облако выпустило Русю, он превратился в искромсанный кусок мяса. Алый распушенный початок. А потом его тело дернулось назад, будто было обвязано невидимым тросом, и исчезло в коричневом облаке.
Мизинец выронил бинокль, сложился пополам, и его вырвало.
Стали попадаться кости животных. Потом – человеческие останки. Обглоданные до желтых костей. Скелеты.
Когда спустились с очередного холма, солнце уже спряталось за Стеной. Впереди зарычала собака, мелькнула в свете фонариков, но они быстро потеряли шавку из виду. Животное снова чудилось огромным волком, а его лай – страшным воем. Смурф достал пистолет.
Через некоторое время вой перешел в жалобный скулеж, потом стало тихо. Очень тихо.
Ночь неустанно двигалась. Перекати-поле кувыркалось в темноте, словно только и ждало, когда глаза людей станут беспомощными. Шелестела трава. Ветер – жалкие крохи от циркулирующих в Стене потоков – подталкивал в спину.
Перевалили через холм, обошли вершину слева и стали спускаться. Оз почти не смотрел на компас. Двигались на завывание невидимой шавки, которое снова отчетливо слышалось в ночи. Посреди поля торчали острые камни – наплывали из темноты, похожие на ракеты, и уплывали обратно в темноту.
Мизинец стучал зубами. Он шел за Кляпом, старался не отставать. Но в какой-то момент Кляп окликнул его сзади, догнал и пошел рядом. Мизинец не мог объяснить, почему Кляп оказался за его спиной. Говорить другу не стал. Через час странность повторилась. Кляп налетел на него и удивился тому, что Мизинец идет впереди. «Это из-за усталости, – подумал Мизинец, – все из-за чертовой усталости. Что-то со зрением… галлюцинации…» Он не смог сосредоточиться на мысли, и она уплыла.
Сиротливо светила луна. Освещала каменные «ракеты».
Медленно спустились в глубокий овраг, прислушиваясь, не шумит ли река. Поднялись на другую сторону.
Долго шли по равнине.
Забрались на холм. Услышали шум воды.
Поняли, что вышли к реке.