Роберт стоял под сводом арки и блаженно улыбался.
– Вы заслуживаете большего, – сказал он. – Моих рук, моих глаз.
Они, каждая по отдельности и все вместе, согласились: в предвкушении зашуршали, выдохнули из слоистых легких вековую пыль, стряхнули нити грибка.
– Все будет хорошо, – бездомный кивнул и приблизился на шаг, – хорошо, хорошо…
Не будет слишком сыро, слишком грязно, слишком одиноко. Прочь тлен, плесень и безмолвие пальцев.
– Вы мои, – пообещал проводник. – А я ваш.
Они сошли типографским оползнем, перебирая ниточками и чешуйками на переплетах, радуясь скорому общению.
– Ну, – ласково пожурил Роберт, – ну же, по очереди.
Глаза слезились от счастья.
Помещение было завалено книгами.
Взгляд бездомного перескакивал с обложки на обложку. Роберт шагнул к подножию бумажной горы с мыслью: главное – не забывать есть и пить, чтобы хватило сил прочитать их все, прочитать, а потом перечитать.
Поднял потертый томик. «Призраки Германии» Германа Шрайбера. Прижал к груди, приласкал, отнес к свободной стене и бережно опустил на пол. Взял другую книгу. «Истинный путь алхимии» Антонио Флорентийского. Он положил ее на «Призраков Германии», выровнял по корешку. Сверху – «Лабиринт мира и рай сердца»[64] чешского просветителя Яна Амоса Коменского. В руки попросилась «Иероглифическая монада», изданная в 1564 году в Антверпене, автор… Джон Ди.
Роберт укоризненно посмотрел на растрескавшуюся переплетную крышку.
– Ты не виновата, – сказал он, но не отнес книгу к остальным, вернул в общую груду.
Кто следующий?
«Памятники древнего зодчества» Себастьяно Серлио. Бездомный не удержался и раскрыл томик на случайной странице. Рубчик между корешком и переплетной крышкой радостно хрустнул.
– «Огромная скульптура похожа на даму с таящей загадку улыбкой, причесанную по законам моды того времени», – прочел он на итальянском и задохнулся восторгом: это же первое с античных времен литературное изображение Большого сфинкса в Гизе!
Ошалелыми глазами в который раз осмотрел сокровища: горы книг, их неровные стопки, в переплетах и без, не умолкающие в глубине завалов. Он слышал их перешептывание, обрывки тайн. Еврипид и Эсхил, Полидор и Леленд, Псалтырь Давида, Плутарх в переводе Томаса Норта, собрание сочинений «удивительного доктора» Роджера, «Химический театр» Элайаса Ашмола, «Жизнь» Вильяма Лилли, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Мигеля де Сервантеса, напечатанный в мадридской домашней типографии…
Роберт брал новый том, дарил ему немного тепла и относил к стене, брал и относил. Примерялся, выравнивал, возводил.
Когда будет время и если хватит храбрости подняться на поверхность, он вернется в эту комнату с полными пакетами и займется реставрацией. Сделает новые обложки, укрепит переплеты, восстановит страницы, подкрасит обрезы.
Он зажег свечи, хотя неплохо видел в темноте.
«Книга войн» Леонгарда Фронспергера, с гравюрами и раскладными офортами, буквицами и концовками. «История церковных деятелей», венецианская книгопечать. Альбом гравюр «Святые отшельники-проповедники». Мемуары мессира Пьера де Бурдейля. Собрание пьес Шекспира, первое издание, девятьсот страниц…
Благословенную вечность спустя он закончил задуманное.
Роберт осмотрел дело своих рук и остался доволен.
Он взобрался на трон из книг, открыл «Полное описание Египта» Вацлава Матея Крамериуса и погрузился в чтение.
Такси остановилось, и Олеся вышла у мэрии.
Прогулялась мимо бронзового Козака Рога, основателя города, сошедшего с непропорционального коня на железорудную глыбу, к объекту насмешек кривожан – цветочным часам, якобы самым большим в Европе, а то и в мире. От скопления цветочных горшков, которые поливал встроенный в минутную стрелку дождеватель, она направилась в парк, к стройной георгиевской колокольне.
Улицы города сменили названия, исчезли с пьедесталов привычные Ленины, подвинулись стелы. Глаза натыкались на таблички с новыми героями, радовались обилию знакомых каштанов, узнавали погребки во дворах хрущевок, торчащие из земли трубы вентиляции. Полицейские щеголяли в новой красивой форме, в витринах и окнах отражалась осень.
Заскочив в маршрутку, Олеся доехала до центра. Прошлась по любимому проспекту Карла Маркса («Еще не переименовали?») к танку Т-34 на площади Освобождения. В переходах играли музыканты, двери кафе были открыты, на берегу реки Саксагань высился памятник-бюст Александру Полю («Мам, а как полю можно памятник поставить?»), нашедшему для города железную руду.
Никаких острых скатов черепичных и сланцевых крыш, тяжелых навесных фонарей в кривых расщелинах улиц, каменных королей с узорными жезлами, ликов святых и бесов, русалок и фавнов, орлов и львов, драконов и крокодилов, рыб и медуз, притаившихся над головами неспешных прохожих на колоннах, эркерах, козырьках, карнизах, в нишах и складках зданий. Никакого желтоватого камня башен и соборов, медных церковных шлемов и флюгеров, архангелов и мадонн. Никакой шахматной брусчатки тротуаров. Никакой Праги.
Увидела издалека кинотеатр «Олимп». Стремительно забилось сердце. Кинотеатр выглядел знакомым и небезопасным. Олеся отвернулась и, опустив голову, ускорила шаг. Не хотела тревожить самых близких мертвецов: «Олимп», бегущую вдоль больницы «Тысячка» реку, супермаркет и строительный магазин, выросшие на месте живописного кладбища, в земле которого, по словам соседа, некогда лежали гробы со скелетами без голов.
Во дворе гнила пожухшая листва. У подъездов скучали старые скамейки. Домофонный чип, больше четырех лет провалявшийся, как и другие сувениры с родины, в чемодане со сломанным колесиком, открыл подъездную дверь.
Ян хотел поехать с ней, познакомиться с ее родителями, но Олеся отговорила. Нашла россыпь причин, главной из которых был Томаш, утаив одну-единственную: она стеснялась криворожского дома.
Открыла дверь и вошла в квартиру. Она ждала щемящего чувства ностальгии, потертой грусти, но ощутила лишь тревогу, необъяснимый страх. Будто снова стояла на табуретке перед навесным замком, который не хотел открываться, – маленькая, слабая, беззащитная.
– Мам, – позвала Олеся.
Никто не ответил.
Она подумала о Яне. Может, зря поехала одна? Терпеливый, добрый, заботливый Ян стоял бы сейчас рядом, и звук крошащегося под обоями клея не казался бы таким пугающим.
Все было бы по-другому.
Не было бы этой копошащейся тишины, и теней-пролежней в углах, и покалывания в кончиках пальцев.
Олеся разулась и прошла в гостиную.
Складной лакированный, в сколах, стол, опора любого застолья, которые со временем отец стал устраивать без маминого одобрения. Укрытая чехлом швейная машинка. Покосившийся под тяжестью шторы карниз. Протянувшаяся через посеревший потолок трещина – линия жизни полувекового здания. Продавленный диван. Массивный сервант с музейным фарфором и ее садовскими фотографиями («похожа на бледную обезьянку») за стеклом. Ковер. Боже, этот ковер… Раз в год мама просила Олесю помочь отнести ковер в химчистку, благо недалеко, через дорогу. Кто помогал маме после ее бегства в Прагу?
Комната была знакомой, населенной привычными предметами, вот только куда-то исчезло терпеливое материнское тепло, то единственное, что могло отогреть и оживить это убогое пространство.
«Просто ты давно не была дома, – успокоила себя Олеся, – не видела маму».
Она щелкнула выключателем, смутно надеясь разогнать ощущение затхлости и враждебности, которым ее встретила квартира. Свет не зажегся – ни одна из пяти лампочек в пыльных плафонах-тюльпанах.
В спортивной сумке, что осталась в прихожей, лежало лишь самое необходимое в дороге и нижнее белье на смену: Олеся уезжала в спешке, словно боялась передумать.
Через дыру в матовом стекле кухонной двери проклюнулся кусочек крошечной кухни – край стола с древней как мир клеенкой. «Я тебя выкину, – пригрозила Олеся. – Вот сегодня и выкину. Погоди, только разберусь со своей комнатой».
Толкнула дверь, на которой когда-то висел постер к «Интервью с вампиром». Ее подруге, Дашке, нравился Том Круз. Олеся балдела от Кристиана Слейтера.
На узкой кровати лежал старый портновский манекен, приваленный обрезками ткани. В воздухе кружили завитки пыли.
Олеся опустилась на колени и достала из-под кровати картонную коробку без крышки. Ее игрушки, ее детство, ее долгий сон, из которого она искала выход. Дверь в Сказку.
Барби пропала.
Олеся коснулась пальцами деревянной куклы в платье из разноцветных лоскутков, которое сшила мама, но тут же отдернула руку и обернулась на звук.
Кто-то копался ключом в замке входной двери.
Олеся встала, отряхнула от пыли колени, улыбнулась и выбежала в коридор.
Улыбка слетела с лица.
Увидев отца, она испытала потрясение. Изможденный старик, сморщенный и сухой, будто высосанный вампиром. Нелепый, сутулый, в мятых штанах на засаленных подтяжках, с запущенным щетинистым лицом.
– Ты? – моргая, прошамкал жалкий пьяница.
– Где мама? – сдавленно, будто ее придушили, спросила Олеся.
Она знала ответ прежде, чем старик снова открыл рот.
Монстр – Старость, Болезнь или Несчастный Случай – забрал ее маму.
– Еще раз доброго дня тем, кто с нами. Сегодня в гостях у «Радио Прага» талантливый гуманитарий и специалист по туризму, одна из организаторов оригинального проекта «Взгляд на Прагу из-под моста» и просто человеколюбивая девушка Инна Юхмицкая. Инна, здравствуйте!
– Здравствуйте, здравствуйте.
– Расскажите нашим радиослушателям о проекте.
– Конечно. Наш проект, который начинался как смелый эксперимент, работает в Праге уже третий год, и мы очень надеемся, что не последний. На сегодняшний день команда гидов насчитывает шестнадцать человек, пять экскурсоводов свободно владеют русским языком, половина – английским. Проект является ярким примером возможности сотрудничества бездомных с обществом.
– Подобные проекты реализованы и в других странах.
– Это так. Но мы можем похвастаться эксклюзивной услугой, которая называется «Три дня в Праге».
– Три дня на улицах города в компании бездомного гида?
– Да. Без денег, телефона и других вещей. Только одежда, компания проводника и изнанка столичной жизни. Мы постоянно работаем над расширением списка экскурсий, у каждого гида своя трасса, изюминка.
– Хочу спросить о недавней неприятной шумихе вокруг вашего проекта. Смерть куратора, клиента, гида…
– Это никак не связано с самим проектом и его организацией. Мы предлагаем экскурсантам прогуляться по…
– Тереза Беран, если я не ошибаюсь, куратор. Ее тело, как и тело клиента, Евгения Первенцева, нашли на загородной стройке. Полиция считает, что здесь замешана некая секта.
– Но при чем здесь проект? Вы правильно сказали: секта или кто-то еще. Мы скорбим вместе с родственниками и друзьями покойных, но никто, к сожалению, не застрахован от подобного. На работе, на улице, в магазине. Там были и другие жертвы…
– В основном бездомные.
– Они не работали на нас.
– Пропали еще двое. Ваш клиент и проводник…
– Надеюсь, их скоро найдут. Ну а мы в рамках проекта предлагаем экскурсантам прогуляться по необычным, колоритным маршрутам. Это скрытые тропы вдали от туристических магистралей. Наших клиентов ждут неизгладимые впечатления!
Туман, опять этот чертов туман. Не стелящийся над землей тонкими клочьями, а высокая сплошная хмарь, которая пожрала небо, капала с ветвей и дорожных знаков. Частички водяного пара сделали мир тусклым, лишили цвета и блеска, будто видишь его в черном кристалле.
Вечером мужчина в розовом пиджаке и вязаной оранжевой шапке пересек условную границу польского города Ополе и двинулся дальше. О своем местоположении он ничего не знал, все, что у него было, – направление. На плече человека висела старая кожаная сумка.
В блокноте оставалось два чистых листа. Мужчина остановился, присел у земляничного дерева и стал писать:
«Я снова заглядывал в магический шар. И увидел чужое будущее. Олеси и Яна.
Хотел бы я сказать, что у них все будет хорошо, но не могу. Не все. Но сыну Яна сделают операцию по пересадке костного мозга, а Олеся родит чудного малыша, светловолосого Иржи.
Думаю, этого достаточно, чтобы сочинить свой счастливый финал. А еще вы должны помнить, что черный кристалл порой ошибается. Верьте в это, как верю я. Потому что не хочу однажды вернуться в разрушенную, объятую пожарами Прагу, по улицам которой рыскают демонические создания.
Ах да, забыл представиться. Стас Карминов. Можете звать меня Клиент. Или Турист. Или как-то еще. Неважно. Важно лишь то, что я возвращаюсь домой, к своей семье…»
Стас шел на северо-восток. Параллельно железным дорогам и автомобильным магистралям, но всегда немного поодаль, держась безлюдья лесов, полей и речных берегов. Иногда ему казалось, что он по-прежнему в Праге, что город не отпускает его. Поверх опахальных движений веток и змеиной юркости воды наслаивались картинки городского праздника. В Златой Праге была зима, наступило Рождество. То Рождество, которое они мечтали увидеть с Катей.
Снежные шапки на театральных, украшенных бадьями с геранью фонарях. Солнечные блики в мансардных окнах. Вспухшие от снега раструбы водосточных труб. Тряский цокот копыт и разодетые в голубое лошади. Аппетитное ярмарочное веселье, вертепные рождественские рынки – «Ваночные трхи». Теремки с трдельниками, жареными шпикачками, каштанами. Запахи гвоздики, миндаля, пряностей, горячий пар над стаканчиками с глинтвейном. Гудящее, булькающее, жужжащее окружение. Огромная ель. И много-много снега, юрких и колких снежинок, крахмальная крупа, поволока из синего морозного дымка…
Тропинка долго бежала средь бурых полей, затем прижалась правым краем к лесу. Дубовые кроны терялись в седом мареве. Стас обошел песчаный оползень, углубился в подлесок, проходной и замогильно тихий, но стежка снова вильнула. В тумане проступили очертания скромной постройки.
За домиком тянулась железнодорожная колея – Стас различил во мгле красный глаз семафора. Светло-синяя коробка, каменный фундамент, острая крыша. Хибара станционного смотрителя? Стас направился к дому, он был голоден. Сколько суток не ел ничего, кроме яблок? Трое? Четверо?
Он постучал в деревянную дверь, подождал и постучал вновь. Оценивающе осмотрел себя: на месте хозяина он бы встретил такого гостя двустволкой в грудь. «Скоро, если не повезет, встретят на границе – автоматом». Паспорт остался в гостинице, телефон и деньги – в камере хранения Главного вокзала Праги, но Стасу даже не пришло в голову вернуться за ними. Выбравшись из котлована, он сразу направился домой.
Он заметил дверной молоточек в форме барашка с человеческим лицом и постучал им по металлической пластине. Не услышав шагов, нажал на ручку. Дверь открылась.
Стас ступил в тамбур, узкий проход к следующей двери. Осмотрелся. Сапоги, ботинки, охотничья куртка на вешалке, треснувшее зеркало, под ним – тумбочка с сотовым телефоном, коробкой патронов и медью монет, притулившееся в углу ружье.
Через минуту он закрыл за собой дверь и, не оглядываясь, пошел в сторону железнодорожной колеи. Зашагал вдоль рельсов.
В кармане розового пиджака лежал чужой мобильный.
Украв телефон, Стас испытал лишь отголосок стыда; но чувства просыпались, и это было хорошо. Он подумал, что еще недостаточно возвратился, чтобы не скрываться от людей, чтобы воспользоваться машиной. Об угоне не могло быть и речи: он не дружил с автомобилями, даже на извлеченный из-под капота аккумулятор смотрел как на опасного зверя.
К тому же воровство можно было назвать по-другому. Например, обменом. На тумбочке в домике станционного смотрителя Стас оставил магический шар, через который почти пять столетий назад демон Ариэль перебрался в душу авантюриста Эдварда Келли.
Сгустились сумерки.
Чем дальше он отходил от Праги, тем быстрее затягивались раны, оставленные зубами призрачного пса. Боль ушла, остался щекотный зуд.
Стас глянул вверх и увидел луну в прозрачной паутине облаков. Бледный, трагичный, истаявший леденец.
В полукилометре от другой железнодорожной станции Стас сделал короткую передышку. Остановился в ложбинке между рельсами, которые еще подрагивали от недавнего состава, снял очки и положил на холодную дрожащую сталь.
Круглые черные стекла не отражали лунный свет: ни блика, ни перелива. Стас несколько секунд смотрел на них, потом мотнул головой и спустился по насыпи.
Он достал украденный телефон и набрал номер Кати. Гудки тянулись струнами, блестящими, жаркими.
– Да? – спросила она.
На заднем фоне звучал голос Никитоса:
– Мам, хто это? Хто? Па?
– Да, – ответил Стас, задыхаясь от слез. Есть имена, истинные имена, и только они имеют значение. – Да, это папа…
Наступило утро.