В секционной ворчливо работала вентиляция.
Стоя у стола с приподнятыми бортами и сливным отверстием в центре, Кристоф Флам сделал первый ночной глоток. Абсент обжег горло жидким огнем. Хорошо. Огонь – всегда хорошо, даже если скрываешь это от мира на протяжении почти тридцати лет.
Кристоф смотрел на мумию, лежавшую на обитом оцинкованными пластинами столе. Обнаженные останки с запавшими чертами. Скелет в чехле из кожи. Бестеневые лампы освещали искаженные пропорции. Вскрытый труп выглядел жутко и неестественно, но в то же время… выжидающе.
Кристоф не мог отделаться от этой мысли.
Грубое, очевидное опустошение – обезвоженное лицо, сжавшиеся гениталии, провалившийся к позвоночному столбу живот – не казалось окончательным. Никаких следов разложения. Впрочем, что взять с мумии – так и задумывалось. Так, да не так.
Он приложился к горлышку – раз, два, три, задержал дыхание – и поставил бутылку под секционный стол (донышко цокнуло о керамическую плитку), рядом со сходящим в канализацию шлангом для стока воды, выделений, кусочков ткани, крови.
Кровь.
Профессор Новак, которому Кристоф ассистировал при первом вскрытии, утверждал, что мумифицированные трупы нуждались в крови. Профессор уверовал в существование вампиров.
Во что верил Кристоф?
Патологоанатом криво улыбнулся родившемуся в голове образу.
Девять других тел лежали на полу вдоль стены между секционной и лабораторией. Кристоф сделал девять рейсов с каталкой: вывез и разложил тела на толстой медицинской клеенке. Как сухие рыбешки. Как последние девять спичек на дне коробка.
За годы практики Кристоф вскрыл достаточно трупов. Мужчины и женщины, старики и дети, жертвы аварий и болезней. Но ни одно из тел не могло сравниться с найденными в склепе останками. Эти трупы пролежали под землей сотню или несколько сотен лет, а до этого – тысячелетия в древнеегипетской усыпальнице (анализ тканей шокировал) и бог знает где еще.
Кристоф сделал новый глоток и позволил воспоминаниям просочиться в разгоряченный мозг.
Профессор Новак хлопотал над телами, словно ему вверили проникнуть внутрь прародителей человечества, Адама и Евы. Чушь, конечно, Кристоф не верил в библейскую версию происхождения человека, но нашел сравнение, шепотом оброненное вторым ассистентом, занятным. Как же хорошо сохранились тела, лица, глаза – можно было рассмотреть радужку и зрачок. Ткани, волоски… Скелеты прекрасно сохранились и внутри. (Как такое возможно? Жрецы, если верить Новаку, перед бальзамированием полностью вычищали покойников, чтобы избежать разложения.) Целые ребра, кости. Несмотря на внешнюю сухость, ощущаемую сквозь перчатки, внутри оказались нормальные органы.
Вскрыв грудную полость, они увидели блестящую пленку несвернувшейся крови – сердце и легкие будто упаковали в красный целлофан. Профессор разрезал печень на три части, и воздух быстро окислил нежно-розовый цвет до коричневого. Кристоф наблюдал за этим с приоткрытым под маской ртом.
Вот только былое воодушевление улетучилось. И ни алкоголь, ни ночная смена были здесь ни при чем.
Кристоф коснулся пальцами разрезанного желудка, но тут же нервно убрал руку. Желудок был идеально чист, словно вылизанная голодным мальчуганом тарелка.
Он перевел взгляд на сердце – слишком большое для обычного человека. Видоизмененное, подумал патологоанатом. Как и другие органы, подстроившиеся под новую, необъяснимую систему кровообращения.
Систему кровообращения вампира.
Кристоф запрокинул голову и влил в себя крепкий зеленоватый напиток.
Маленькие легкие, шарообразный мешок желудка, приподнятый выше обычного, спутанные магистрали сплющенных от засухи вен и артерий. Темные нити, пучком проводов подключенные к мощным челюстям с кабаньими клыками.
Кристоф почувствовал озноб, по шее и рукам побежали стаи мурашек.
Ночь, десять странных трупов и он. Один.
«Думай о хорошем», – приказал он себе. Например, о горящем автомобиле, новенькой «Ауди» его школьного учителя, из-за которого у Кристофа случались неприятные сцены с родителями. Разбитое камнем стекло, подожженный и брошенный в салон журнал…
Мысли снова непослушно перескочили на день первого вскрытия. Точнее, на небольшое и эмоциональное совещание после.
Профессор говорил и говорил, его длинные с белесым пушком на кистях и предплечьях руки, торчащие из-под закатанных рукавов халата, месили воздух лаборатории.
– Мы ведь не первые. Захоронения вампиров находили в Чехии и до нас! В Угерске-Градиште – большое кладбище конца девятого века, дюжина повернутых набок скелетов с проломленными черепами, отрубленными стопами и запястьями. На Челаковицком кладбище, десятый или одиннадцатый век. В Левине, четырнадцатый, руки и ноги покойных перетянуты кожаными ремнями, а в животах – осиновые колья. В моравском городке Простежев – обитый железными прутьями гроб под половицами местной часовни, внутри – рассеченный пополам труп. В Чески-Крумлов на останки вампиров наткнулись, когда реконструировали улицу Плесивецка. В Опаве, то есть это сегодня Опава, а тогда село Хермсдорф, рядом с польской границей, головы и туловища вампиров были набиты камнями. А кладбища человекоподобных существ в Гвилице! Обезглавленные тела с черепами между ног. Да, мы не первые, но, мой бог, таких образцов еще не касался ни один скальпель!
«Уж лучше бы и не касался», – подумал Кристоф, клацая зубами о горлышко. Он хотел, чтобы в лаборатории оказался кто-то еще (разумеется, живой), кто не настучит начальству, а просто побудет рядом. Он знал, что в здании университета есть парочка охранников и, возможно, кто-то из сотрудников факультетов, но легче от этого не становилось.
В прозекторской он был один.
Кристоф осмотрел помещение. Отдельный столик с книгой для записи протокола вскрытия. Шкафы с инструментами, халатами, перчатками, реактивами, фиксирующими жидкостями и стеклянной посудой. Умывальник с открытой упаковкой перчаток у шейки крана, над ним – полотенца для рук и чистые тряпки для инструмента, сосуд с дезинфектором на полке.
Десять древних снаружи и подозрительно не древних внутри трупов с обнаженными брюшными полостями и грудными клетками.
У одного из тел была вскрыта полость черепа: срезаны кожно-мышечные покровы, перекушены шейные позвонки, сняты затылочная и теменно-височные кости. Головной мозг – серый волокнистый ошметок – достали из черепа и отправили в банке с фиксатором на биохимические исследования.
С бутылкой в болтающейся у бедра руке Кристоф прошел к шкафу и открыл дверцу. Делал мелкие глотки, глядя на анатомические пинцеты; кишечные, костные и пуговчатые ножницы; секционные, реберные и мозговые ножи; щипцы, скальпели, бритвы, молоточки, пилы, весы для органов, линейки, лупы и измерительные цилиндры… Успокаивался.
Секционная была хорошо освещена, но патологоанатом заметно нервничал. Алкоголь не помогал. Кристоф не боялся смерти, а на трупы всегда смотрел как на пустые оболочки.
До прошлой недели.
И зачем он вывез мумии из камеры?
Ты знаешь…
Бутылка выскользнула из руки. Кристоф неуклюже попытался поймать ее у пола, но лишь сунул руку в разбегающиеся по плитке осколки.
Сидя на корточках, он поднес кисть к лицу. Абсент притупил боль до стыдливого зуда. По запястью текла кровь. Кусочек зеленого стекла торчал из кожи, вспоротой на бугорке ладьевидной кости.
Кристоф поднялся, достал осколок и швырнул в раковину. Затем повернулся к секционному столу.
Запавшие глаза мумии уставились в потолок.
Патологоанатом протянул руку.
– Пан Новак распорядился напоить… – Кристоф растянул на лице пьяную улыбку, призванную обмануть страх.
Темная кровь капнула вниз. Капля стекла по клыку мумии на морщинистую гусеницу языка.
Кристоф обозвал себя идиотом и, зажав рану, шарахнулся в сторону, толкнул плечом пластиковую дверь. Нестройное постукивание каблуков отражалось от кафельных стен лаборатории. Ему не удавалось отделаться от глупой мысли, что он оставил в прозекторской тела, но… не пустые оболочки. Обогнул рабочий стол, прошел мимо установок для дистилляции воды, письменного и титровального столов. Снял со стены аптечку, устроился на полу, обработал и перевязал рану. Халат и рабочие штаны украсили алые пятна и разводы. Он уже было хотел вернуться в секционную, но вспомнил о газовых фонарях, о том, почему прихватил сегодня на работу бутылку спиртного, хмельно зевнул, поежился и направился к вытяжному шкафу.
Кристоф был коренным, как выражались чехи, пражаком. Родился и вырос в Нуслях, в двух километрах от Вышеграда. В детстве его околдовывал свет газовых фонарей, окаймляющих обе стороны улицы. Точнее, рассказы отца о теплом золотистом пламени, которое пробуждал в горелке старик-фонарщик; последние газовые фонари демонтировали, когда Кристоф был младенцем, – заменили столбами с круглыми светильниками. Фонарщик неторопливо переходил от фонаря к фонарю, засовывал в специальное отверстие металлический крючок на конце длинной трости, тянул, открывая вентиль, и фитиль волшебно вспыхивал. Радостно озарялись лица кариатид. В стеклянных баллонах оживал огонь, лучший и единственный друг Кристофа, как оказалось со временем. Друг, любовь к которому приходилось скрывать.
Кристоф выудил из шкафа стеклянную емкость с резиновой пробкой.
Скелеты встретили его неподвижным костным приветствием.
Как глубоко вросли эти существа в историю его города, зачатого в бревенчатой крепости Вышеград, взращенного потомками княжеской четы Либуше и Пршемысла, в историю его страны? В христианское средневековье? В языческую древность?
Мать Отечества[59], огради, защити от…
Он видел этих необычных мертвецов, созданных одной цивилизацией и найденных другой, причем не только видел, но щупал, надрезал и вскрывал. Так отчего медлит?
Потолочные лампы сморгнули, из углов и окна бросились черные тени – и мумия на столе шевельнулась.
У Кристофа похолодели ладони, горло сжалось, а сердце зачастило. Три-четыре мгновения он не мог понять, что именно видел, с какой части трупа началось воскрешение, а потом глаза нашли источник движения.
Голова мумии. Она оставалась неподвижной, но в коричневых деснах мелко дрожали клыки.
Свой первый «фонарь» Кристоф зажег в девять лет. Поднес спичку к щели в почтовом ящике соседа и завороженно смотрел, как огонь начинает свой танец в железной коробке, идет в пляс, выбрасывает на стену свои оранжево-желтые руки, трясет густой дымной гривой. Потом были машины, тринадцать чьих-то машин, в которых попировал его друг. Кристоф наблюдал за ним, за его гипнотическими движениями из укрытий, смотрел, как он рождается и угасает, и чистая пламенная страсть наполняла его сердце. Он знал о порочности этого чувства, знал, как называют таких людей, как он, но до поры до времени ничего не мог с собой поделать. Он боготворил огонь, любил его дурманящий голос. Ему везло. Везло настолько, что казалось, будто их дружба способна на большее. Кристоф скитался по городу: квартал Йозефов, Лорета, Пражский град, садики и дворы Градчан, – искал укромные места для кратких, но пылких свиданий. Между домами таилась новизна узких проходов, один из которых однажды вывел тринадцатилетнего Кристофа в незнакомый мир, в наполненное музыкой прошлое. В костеле играл орган. Дворик примыкал к старой красной стене, у которой высокой горкой были свалены пустые картонные коробки, целые и смятые, а также деревянные ящики. Прекрасная еда для его друга! Кристоф испугался, хотел вернуться, но друг уговорил его…
В том пожаре едва не погиб человек.
И тогда Кристоф испугался по-настоящему.
Почти тридцать лет он не виделся со своим другом – не так, как хотел бы.
Кристоф смотрел на клыки трупа, которые вибрировали, точно скрученные в узел вены. Или это ему кажется? Если сфокусировать взгляд, на секунду-другую усмирить хмель, то челюсти мертвеца станут неподвижными…
Но как объяснить другое? С языка и клыка исчез кровавый подтек, исчезла его, Кристофа, кровь.
Он до тошноты испугался, что тела в прозекторской шевельнутся по-настоящему. Оживут.
Что, во имя всех пражских святых, здесь происходит?
Кристоф уже не чувствовал себя пьяным. Напуганным до полусмерти и решительным в этом войлочном ужасе, но не пьяным.
Пришло время познакомить мертвецов с его старым другом. Что, если на этот раз их любовь спасет мир?
Кристоф вытянул пробку из взятой в лабораторном шкафу бутылки и плеснул содержимое на лицо и в грудную клетку скелета. Достал из кармана зажигалку, откинул крышку, чиркнул колесиком о кремень.
Поднес к телу.
В его воображении рот мумии перекосился от беззвучного вопля, длинные острые клыки разомкнулись, сухие глаза наполнились тупой звериной болью, останки содрогнулись, истаявшая кожа треснула, и руки, уложенные вдоль бортов стола, поднялись в вентилируемый воздух.
В реальности мертвец вспыхнул. Бензол загорелся ярким коптящим пламенем, которое быстро росло. Друг Кристофа заплясал на секционном столе. Он радостно трещал, уверяя, что никто не посмеет обидеть Кристофа. Никто!
Патологоанатом шагнул к уложенным на пленку телам и вылил остатки бензола. Затем принялся кидать на мертвецов полотенца, тряпки и халаты. Датчики пожарной сигнализации он отключил три часа назад.
Воздух помещения превратился в обжигающий кисель.
Они радовались – человек и огонь, прыгали, кричали и клялись друг другу в вечной любви.
Горящая мумия покрылась пузырящейся коркой. Несколько ярких плевков достигли пола, и на облитом бензолом трупе занялось пламя. Чернели и съеживались полотенца. Огонь бежал по пергаменту кожи. Лица мумий ворочались и пузырились.
Они просто горели, никакой смертельной агонии, ни единой попытки встать – огненные рулоны, искрящая ветошь. Они стали огнем.
Лицо Кристофа покрывал жар поцелуев. У него пересохло во рту – не от страха, от радости встречи. Он метнул пустую склянку в стену и нашарил пальцами ручку двери в лабораторию.
Древний прах, пламя и несколько капель шипящей крови. Идеальная совместимость.
Ян вел «опель» по трассе, давя колесами тощие тени грабов и буков, затем свернул к заправочной станции.
Олеся подняла голову с изголовья кресла, темные ресницы, еще мгновение назад лежавшие на щеках, вспорхнули. Ее профиль увлек Яна: было в нем что-то чеканное, задумчиво-золотистое.
– Опять? – спросила Олеся, наблюдая за ним краем глаза. – Чувствуешь, как он злится? Хочешь меня ударить?
– Нет! – поспешно воскликнул Ян и остановил машину под табличкой, в нижней строке которой значилось: «Nafta»[60]. – Просто задумался.
– О чем?
Она посмотрела на него, но Ян избежал взгляда – открыл дверцу и поставил одну ногу на асфальт. Помедлил.
«О том, что не хочу, чтобы мой Томаш жил в мире, в котором обитает монстр с ужасными глазами».
– Тебе что-нибудь надо в магазине? – спросил он вместо ответа и направился к багажнику, чтобы достать канистру.
– Да, – сказала Олеся, поправляя воротник-гольф, словно скрывала укус, отметину вампира. – Схожу.
– Если задержишься, я отъеду и стану там.
– Хорошо.
Олеся вошла в здание.
На заправке работало небольшое кафе. За стойкой возвышалась громоздкая, блестящая хромом кофемашина, предвестник восстания роботов, остальное – привычные глазу ряды стеклоомывающих жидкостей, журналов, напитков, чипсов, шоколадок и прочих дорожных радостей. По телевизору на кронштейне под потолком показывали «Пражского студента».
Она прошла по узкому коридорчику и затолкнула две монеты в щель турникета. Справа находилась душевая кабинка, слева – туалеты. Олеся свернула налево.
Через десять минут вышла из здания, опустилась на переднее пассажирское сиденье и с силой захлопнула дверь, словно желала не пустить в салон жирную тень страха.
Ян молча завел двигатель.
Костел венчал малахитовую макушку холма. Холм возвышался над парком. Восьмилетний Ян всегда поднимался с дедушкой по тропе. В кармане дедушки звенела мелочь. В костеле стояла диковинная копилка – сидящий на пятой точке негритенок, который кивал всякий раз, когда в него бросали монетку. Ян просто обожал скармливать фигурке геллеры[61] из дедова кармана. Негритенок глотал мелочь и кивал, кивал, кивал, пока не кончались монеты.
Худосочный тип, беседующий с Олесей на ступеньках Каролинума, главного здания Карлова университета, напомнил Яну храмовую копилку. Тип был черным, и он постоянно кивал, будто девушка неустанно бросала в него монеты.
Олеся сбежала по крыльцу (поток людей тек вверх), остановилась на нижней ступени, чтобы о чем-то спросить светловолосую девушку, и направилась к «опелю».
– У тебя есть аспирин или что-нибудь от головной боли? – спросила она, устроившись на сиденье.
Ян нагнулся, чтобы открыть бардачок (рука случайно коснулась колена девушки, та вздрогнула), и выудил из запруженного бумажками нутра флакон с белыми таблетками.
– С кем говорила?
– Студент, третьекурсник. – Олеся запила таблетку минералкой. – Пытался устроить мне экскурсию по медицинскому факультету.
– Почему отказалась?
– Тела сгорели.
– Как?
– Пожар.
– Когда?
– Два дня назад.
– Это точно?
– Я спросила о пожаре девчонку, и та посоветовала прокатиться по территории, мол, сами увидите.
– Студент не сказал, почему случился пожар?
Олеся покачала головой:
– Он не знает.
Ян размял плечи, будто готовился к драке.
– Десять вампиров мертвы, – сказала девушка. – Грустить не о чем. Но Дракула все еще в игре.
Ян судорожно сглотнул. Олеся вытащила сигареты.
– Ничего, если в машине?
– Кури.
– А ты?
Ян покачал головой, глядя на крыльцо. Лед в груди и горле начал таять: он испытал облегчение от мысли, что им не потребуется воровать из лаборатории сухой труп.
– Может, это сделал сам Дракула? – Олеся жадно затянулась. – Сжег тела.
– Зачем?
– Просто перебираю варианты.
В салоне витал сизый дым. Ян опустил стекло.
– Что дальше? – спросил он. – Вернемся в сквот?
– Давай объедем университет. Лаборатория с другой стороны.
Он кивнул, повернул ключ в замке зажигания и повел машину по объездной дорожке.
Они обогнули средневековое ядро Пражского университета, Каролинум, в котором разместился административный корпус, покатили вдоль чугунной зебры забора, свернули налево и пристроили автомобиль в мыльнице небольшой парковки.
Синхронно подняли головы вверх.
Оконные проемы затянули синей материей, вид которой пробудил воспоминание о человеке-пленке за воротами заброшенной усадьбы: ударил… меня. На кремовом фасаде лабораторного корпуса чернела слюна былого пожара – огромный язык облизал здание от второго этажа до скатной крыши. Рабочие уже собирали из металлического конструктора строительные леса.
– Что теперь? – спросила Олеся.
Ян заглушил двигатель.
В салоне по-новогоднему пахло мандаринами. Олеся начистила целый пакет: оранжевые водянистые семечки для долгого ожидания. Засады. В ногах стояла початая бутылка минеральной воды.
Голова раскалывалась от мерного навязчивого давления.
Они ждали. Высматривали в идущих людях монстра, хватали взглядами высокие фигуры.
Олеся украдкой косилась на Яна.
Да, она выучила чешский и нашла подруг, но так и не вышла из зоны комфорта. Потому что комфортней всего ей было в одиночестве с налетом проклятия, с упреками в сторону отца: «Ты испортил мне жизнь, сделал такой!» Ей было проще винить всех и вся, журить себя «дурой».
Мысль о том, что она всего лишь сломанная кукла, забытая в картонной коробке Барби, причиняла Олесе боль.
Зарядил ливень. На мигом собравшихся лужах всходили и лопались под нажимом невидимых игл большие пузыри – предвестники скорого солнца.
В какой-то момент Ян положил руку на тыльную сторону ее бедра, и Олеся свела ноги, зажимая широкую ладонь в тисках податливой плоти. «Самое теплое место», – говорил врач-любовник из Киева. «У тебя просто плохое кровообращение», – ответила она призраку, погружаясь целиком в безмолвную сцену в машине Яна. Оба игнорировали этот хрупкий контакт, будто сомневались в его реальности, не знали, что делать дальше. Его рука продвинулась выше…
– Это Роберт, – сказала Олеся, выныривая.
– А? – не понял Ян.
– Там. – Девушка показала на скверик в тени каштанов. – Бездомный гид, который работает в компании.
Ян убрал руку с ее бедра.
Он увидел издерганные фигуры, которыми скоро заинтересуется университетская охрана. Один – мужчина за сорок в штанах цвета хаки и серой ветровке. Второй – совсем молодой, как те студенты, в коричневых брюках и розовом пиджаке.
– Кто? В розовом пиджаке? – спросил Ян.
– Нет. Другой.
– В розовом кто?
– Клиент. Им занималась Тереза. После случая с Первенцевым я взяла больничный.
– Они уходят, – озвучил очевидное Ян: Олеся и так смотрела на Карима и Карминова во все глаза.
– Они на машине?
Ян присмотрелся к синему «Рено», к которому направлялись мужчины, и его захлестнула тошнотворная волна ужаса.
В салоне «Рено», повернутого бампером к его «опелю», сидело существо с черными опухолями на глазах. Ян ощутил подземную сырость и тлен.
– Ян! – Олеся взялась за ручку, готовясь открыть дверь и выскочить наружу. – Опять?
– Очки, – прошептал Ян. Его тело превратилось во взведенную стальную пружину.
– Что?
– Черные круглые очки… Человек из тоннеля.
Она повернулась и посмотрела на «Рено» через ветровое стекло.
– Боже… Ты уверен?
– Да, – угрюмо сказал Ян. – Уверен.
– Ты в порядке?
– Вроде бы. – Ян удивился, обнаружив, что так и есть. Посмотрел на свои ладони: те не дрожали. Потер друг о друга желтыми кольцами мозолей, а потом сжал кулаки.
– Он следит за зданием.
– Думаешь, они…
– Очень похоже на то. Тоже ищут Дракулу. Только для чего?
В багажнике «опеля» лежали заточенные Яном черенки лопат, топор и ручная циркулярная пила.
Олеся зажмурилась. Боль давила на затылок. Аспирин не помогал.
Они должны придумать, как выманить вампира (откуда?) на солнечный свет, а потом убить. Задачка для сценариста фильмов ужасов, если, конечно, тот станет заморачиваться. На какие финалы сейчас мода? На безнадежно-мрачные, когда умирают все главные герои? На жертвенные, когда смерть одного спасает жизнь остальным? На счастливые?
Карим и писатель сели в машину.
– Едем за ними, – сказала Олеся, вдыхая кислый мандариновый аромат.