Вы любите цитаты?
«Добро пожаловать в реальность, малыш. Как тебе быть взрослым? Не волнуйся, это с тобой ненадолго»[57].
Стас снова чувствовал себя маленьким. Ребенком, который ничего не понимает и – самое ужасное – уже не может объяснить все магическим «потому что». Потому что в кухонных шкафчиках живет мохнатый старичок. Потому что сны переносят нас в другие миры. Потому что…
Он почти не использовал цитаты в своих последних рассказах. Бездумная любовь к чужим словам, корни которой ветвились в одном школьном сочинении (каждую часть он предварил эпиграфом из басен Крылова; пять за содержание, три за грамотность), ушла. Цитатами можно украсить, но не объяснить.
Чем вообще можно объяснить то, что его блокнот был на две трети исписан небрежным почерком?
Влажными пальцами Стас переворачивал посиневшие от чернил листы.
«…общение с Ариэлем через магический шар. В этих сеансах все реже участвовал Келли…»
«…были размозжены, кости ног сломаны, а лапы запиханы в рваную рану на брюхе…»
«Какая немыслимая ирония крылась в том, что за столь трусливой душонкой стоял могущественный демон, древний кровопийца!..»
«…мое старое тело принялось извиваться, словно кто-то пытался вдохнуть в зловонный тлен жизнь, но пламя так и не занялось…»
Шесть или семь десятков исписанных листов, повесть без названия.
Стас поднял глаза на мужчину (существо) в черных очках, который сидел в дубовом кресле с высокой спинкой. Справа лежал пес: гнойные водянистые глаза смотрели на гостя, с пасти свисала розоватая слюна.
– Читай, – сказал тот, кто назвал Стаса своим «биографом». – Читай вслух.
– Это ведь мой почерк… но когда?..
– Читай.
Это был приказ.
Стас облизал сухие губы и открыл блокнот в самом начале. Происходящее все больше отдавало удушающей, кошмарной нелепостью.
– «Император ждал меня в личном кабинете. На крупных губах Рудольфа Второго играла легкая улыбка, но главным доказательством его благоприятного расположения духа была лежащая на краю стола „Monas Hyeroglyphica“…»
Он прочитал написанное, всю чертову прорву страниц, тесно испещренных паутинным почерком. Его почерком. Стас видел, как меняется «биографический» стиль, фокусируясь на деталях, запахах, звуках в эпизодах с превращением Келли в вампира и Домом-Которого-Нет, как снова перетекает в беглое повествование. Видел, как отдельные абзацы утяжеляются прилагательными, точно ветви яблони – зреющими плодами. Порой автор («ты, Стас, ты!») замедлялся, чтобы сгустить атмосферу и нагнать саспенса, словно писал хоррор-роман. И чем дальше в лес, тем все больше расписывался, предпочитая дотошную детализацию скупым фактам.
Стас зрительно отмечал использование курсива (обозначенного в блокноте подчеркиванием), адресованных к читателю вопросов, закавыченных мыслей и других литературных приемов. Сомнений не было: это написал он. Но когда и, главное, как? Он ведь ничего не знал о Джоне Ди и его жизни, никогда не собирал информацию об этом средневековом алхимике.
«Потому что я написал это под гипнозом». Неужели его мозг (мозг писателя? мозг человека, живущего под тенью страшной утраты?) настолько искалечен, что в глубокие раны можно вливать чужие мысли?
– Так вы и есть… Джон Ди?
– Зови меня так, если хочется, – сказало существо. Вампир в мумифицированном теле, если верить записной книжке.
Стас всмотрелся в себя и понял, что верит.
Как вышло, что он так быстро принял происходящее? Перестал швырять камешки-вопросы, которые – дзинь, дзинь! – отскакивали от стекла с наклейкой «разумное»? Или его рука была по-прежнему полна камешков, попросту разбилось стекло? Замешательство, страх перед чем-то хтонически-призрачным будто источились, их сменили переживания, крепко вросшие в реальность, неотделимые от нее. Все дело в том, что суеверия прошлого всегда, как сор, плавали где-то рядом?
Нет, дело в рукописи. В блокноте, который Стас держал в руках. Его убедил блокнот.
«Написанному верить».
Камешки-вопросы обрели новые цели.
Насколько этот текст его? Пропущенный сквозь призму мозга, адаптированный со слов… с мыслей вампира. Какой-то жуткий рерайт[58].
Он написал все это за одну ночь, во второй ее половине, когда ему казалось, что он не спит, а беспрерывно открывает и закрывает глаза?
Как быть дальше? Сочинить счастливый финал, вернуться в отель и опустошить мини-бар?
Чего от него хочет вампир?
Мумия-вампир.
– Браво, – сказало существо в деревянном кресле. – Я впечатлен. Отлично, Роберт, отлично. Идеальный выбор биографа. Возможно, у меня сыщется еще один пыльный и очень старый том для тебя. Знаешь латынь?
Бездомный перестал ползать в круге талого света, в центре которого на пьедестале картонной коробки устроил две книги, и поднял на Ди полное ребяческого восторга и предвкушения лицо.
Стас почувствовал раздражение: писал он, а отлично справился Роберт?
«Что, включишь обиженного творца? Мало вкусного сахара? Ты ведь даже не помнишь, как водил по страницам ручкой!»
Все так, но…
Он подтянул колени к груди, зажал между ними записную книжку, положил сверху подбородок. Ему нужна была Катя, господи, как сильно сейчас ему нужна была Катя…
…чувствуя его депрессию, опасаясь ее, она прижималась к нему в постели и рассказывала о прошедшем дне, о Никитосе. Пытаясь скрыть раздражение, вызванное заговорщическим шепотом, Стас лежал в темноте и постепенно погружался в истории о сыне. В какой-то момент он понимал, что с интересом слушает Катю. Это были повести об утраченном времени, о том, что он пропустил, но может красочно представить. Возможно, самые важные и драгоценные рассказы из всех ненаписанных.
Он сжал зубы, чтобы не заплакать. Хватит, не перед этой нежитью… А что, если бы он мог переселить души жены и сына в новые тела? Хватит! Слишком много безумия, слишком много долбаного катарсиса за долбаные сутки в долбаном городе!
Стас заплакал.
Прокушенная собакой рука пульсировала болью: волны поднимались и опускались. Он неровно дышал, раскачиваясь и слизывая с уголков рта слезы, пока боль не растеклась по всему телу, не сделалась тошнотворно-гладкой.
Ему удалось успокоиться, и, словно почувствовав момент, к нему обратился вампир.
– Это станет твоей лучшей книгой, – сказал Ди.
– Возможно, – произнес Стас.
«Только вряд ли».
Лучшим своим произведением он считал рассказ «Витражные осколки». Он написал его, когда готовился к первой поездке в Прагу. Катя взяла на себя чемоданы и переговоры с турфирмой, ему же поручила собрать информацию по городу. «В автобусе почитаю, – сказала она, – а то гиды вечно одно и то же талдычат». Стас засел за ноутбук: копировал в вордовский файл содержимое сайтов, собираясь после отжать выборку – сделать для Кати небольшую статью. Но вскоре наткнулся на воспоминания о визите в Прагу какого-то петербуржского писателя, окунулся – и вынырнул из них со знакомым чувством внутреннего зуда. И переключился на рассказ.
В декабре 1968 года он достал из плотного свертка осколок зеленого витражного стекла и долго держал в руках, зажмурив глаза, боясь заглянуть…
В 1967 году Виталик Кривченя закончил Ленинградский госуниверситет. Поездка в Прагу случилась летом, до заветного диплома. Их, десять студентов историко-лингвистического факультета – разумеется, лучших на курсе, – направили в Чехословакию в рамках обмена молодыми умами с Карловым университетом. Две недели в неизведанном, манящем зарубежье.
В парткоме шерстили несильно, все-таки важное политическое мероприятие. Поезд домчал до пограничного городка и передал чехословацкому собрату. Виталик, за свои двадцать три побывавший в Казахстане и Сибири, был потрясен тем фактом, что ширина колеи бывает разная. В Европе, выходит, ýже.
Руководитель делегации, доцент Михаил Паулюсович Марис, тактично обходил ребят, спрашивал, отвечал на вопросы. Поезд ехал между мирами, реальностями. В Праге, до которой добирались семнадцать часов (длинна страна Чехословакия!), их встретили чешские студенты.
После прямолинейного, строгого, растворившегося в серых воде и небе Ленинграда Виталик оказался в городе из детской книжки. Хитросплетения улочек, средневековых, томительно тесных, дворцы, соборы, статуи, барельефы, сады… Здесь оживали легенды, мелькала в переулках тень голема, а с холмов открывались взгляду невиданные красоты… Улица одного человека, Под каштанами, Анежки, набережная Масарика, речка Чертовка, район Королевские сады, Мала Страна – что за чудные имена! Сколько поэзии! Особенно для уха ленинградского дипломника, который вырос на углу Московского проспекта и Обводного канала, ходил за продуктами в магазин «Чулок», а за впечатлениями – в кинотеатр «Прогресс».
Их поселили в студенческое общежитие. И снова – небольшой шок. Общага ЛГУ показалась медвежьей берлогой. Двухместный пражский номер сиял чистотой, мебель была удобной, новой, окна закрывали выглаженные занавески без черных дырочек и оплавленных краев, на кроватях лежали перины, совсем не жаркие, как подумалось вначале. Толик Лазов, с которым Виталик делил комнату, аж присвистнул: поживем!
Утром они покупали сок и свежую выпечку в небольшом магазинчике по соседству (никаких очередей, полные витрины!), завтракали в номере, смаковали впечатления. Жизнь – здесь и сейчас, в солнечной, красночерепичной и меднокупольной Праге – казалась чудесной, яркой, ясной. За спиной – могучие Советы, за окном – гостеприимная Чехословакия… Все изменилось довольно скоро, а через тридцать пять лет и вовсе показалось сном, в котором остались друзья, не дожившие до пятидесяти, а некоторые, возможно, и до двадцати двух…
Из чешских ребят, что приняли советских студентов и должны были позже отправиться в Ленинград, Виталик быстро сблизился с Войтехом. Войтех был младше его на два года, он только закончил второй курс математического факультета и мечтал после учебы поступить в аспирантуру. Белолицый, черноволосый, подвижный, цельный. Они крепко сдружились.
Виталика в Ленинграде ждала девушка, Оля, поэтому он любовался не пражанками, а городом. Войтех помогал, направлял, показывал. Две недели открытий! Они катались по Влтаве на теплоходе, колесили по окрестностям, много и изнурительно-приятно гуляли пешком. Знаменитые музеи, театры, церкви! Трактиры «У Флеку», «У Гроха», «У супа»… Вкуснейшее пиво, свинина с кнедликами, маринованные колбаски с перцем, жирный сыр с плесенью, душевные беседы. В старых районах между стенами домов на уровне третьего этажа были растянуты металлические сетки. Войтех пояснял: черепица осыпается, давно не ремонтировали.
От походов в картинные галереи Виталик отказался: разбаловал Эрмитаж. Ограничился музеями. Войтех сводил в старинное Еврейское гетто, Военно-исторический музей на Градчанской площади (блестящие доспехи, пушки, мечи и мушкеты), удивительный Технический музей, разместившийся в огромном современном здании. Виталику особенно понравились коллекции пишущих машинок и кинотехники.
После экскурсии они уселись прямо на теплые камни и, глядя на реку, наслаждались общением. Войтех неплохо говорил по-русски: учил вместе с бабушкой со школы, мечтал побывать в Союзе. В тот день он таскал на плече матерчатую сумку, с которой напоминал Виталику почтальона, и вот открыл ее. Заговорщически посмотрел на друга.
– Готов к чудесам?
– А то!
Войтех кивнул и достал старую футболку. Развернул. Внутри оказались толстые разноцветные осколки с тонким слоем краски. Пять или шесть, Виталик точно не помнил.
– Это что? – спросил он.
– Что-что, – по-дружески передразнил Войтех, – стекло, не видишь?
– Вижу. Но откуда?
– Из витража.
Войтех поднял кусок синего стекла и посмотрел сквозь него на солнце, его лицо стало голубоватым. То же самое он проделал с двумя или тремя другими: желтым, зеленым, возможно, коричневым.
На коленях чеха остались лежать два осколка. Войтех не спешил, словно они были особенными.
Так и оказалось.
– Готов?
Виталик с предвкушением кивнул. Он знал, что, скорей всего, ничего не увидит, но напущенная Войтехом таинственность передалась и ему.
– Тогда смотри.
Виталик взял зеленый осколок, размером с пол-ладони, поднял и заглянул, будто в линзу.
Неба и солнца он не увидел. Не в стекле.
Зато увидел Войтеха. Сверху вниз, с расстояния нескольких метров. Изображение мутнело по краям, туманилось на стыке с пражским небосводом. А еще он увидел себя, сидящего рядом, увидел улицу и сбегающий к реке склон… Войтех – двойник Войтеха в зеленом стеклышке, – держа перед лицом красный осколок, поднял свободную руку и помахал…
Виталик опустил линзу и повернулся к другу. Войтех тоже повернулся, потряс красным неравнобедренным треугольником.
– Знаю, – улыбнулся он, – это сносит крышу.
– Одуреть, – сказал Виталик.
– Одуреть, точно.
Виталик быстро пришел в себя. Поднял витражный осколок, пропустил через него солнечные лучи, отвел руку правее, затем левее, посмотрел через стекло на мостовую.
– Ага, работает только на солнце, – подтвердил догадку Войтех.
– А как… как работает?
– На чудесах, ясное дело!
– А если ты спрячешь красный осколок?
– Тогда ты ничего не увидишь, только белый туман. Кусочки фокусируются друг на друге, обмениваются картинками. Представь, что осколок – это глаз. Представил? Так вот, ты подносишь его к свету, глаз оживает, смотрит на тебя, запоминает и передает на другое стеклышко. И наоборот.
– Во дела…
– Ну, еще отдаляет изображение, – заметил Войтех.
– Круто.
– Дарю! Теперь сможем не только письма писать, но и подмигивать друг другу. Условимся выходить на связь каждую субботу, вечером.
От растерянности и восторга Виталик даже забыл поблагодарить друга.
– А где ты их взял?
Войтех смутился.
– Водился раньше с одним… Тот придурок в собор Вита камень швырнул, витраж разбил… осколков набрал – и деру… Только ты никому, понял?
– Само собой. Ты с ним был?
Войтех смутился еще больше.
– Неподалеку.
– Понял, – кивнул Виталик. – На шухере стоял.
Он не поверил Войтеху. Не было никакого «придурка», зато был стыд перед содеянным в прошлом…
Как бы то ни было, пять или шесть осколков Войтех спрятал под кроватью. И однажды один из них повел себя странно – показал совсем не то, что должен. Несколько экспериментов – и… чудо.
Которым Войтех поделился с Виталиком.
– Только часто не заглядывай, картинка мутнеет, – напутствовал Войтех.
Зеленый витражный осколок Виталик спрятал в дорожную сумку и не трогал до возращения в Ленинград.
Дальше следовала театральная программа. Чешские ребята развлекали советских друзей визуально и сладкозвучно: водили на концерт средневековой музыки, на рыцарские бои, разворачивающиеся на фоне пестрых стен Военно-исторического музея, на пантомиму «Волшебного фонаря», которую Виталик, к своему стыду, частично проспал.
В ту поездку он понял, что ткань «железного занавеса» здесь, на окраине социалистического лагеря, истончилась и проржавела, была готова порваться: чешские ребята уже успели побывать в ФРГ и ГДР, Польше и Англии, Швеции и Греции. Войтех видел Югославию. Виталик по-доброму завидовал. Ему хотелось взглянуть на эти страны… хотя бы через волшебное стекло.
На улицах Праги звучало лето. Кинотеатры зазывали афишами со столбов, деревьев и фасадов: римские войны, галеры, умопомрачительная Клеопатра! Голливуд не мог перебраться через крепкий коммунистический забор в заповедник Союза, и у Виталика текли слюнки – так хотелось на «Клеопатру». Пусть и на чешском, но посмотреть. И Войтех повел! Элизабет Тейлор сыграла блестяще! Манкевич был не режиссером, а богом! Три часа чистого удовольствия, немыслимого шоу! Войтех весь фильм шепотом переводил на ухо…
Что осталось от тех двух недель в Праге? Фотографии, четыре письма Войтеха (он так и не приехал в Союз: заболела мама), осколок витражного стекла, через который раз в неделю на протяжении девяти месяцев Виталик слал приветы своему чешскому другу…
Последнее письмо от Войтеха пришло за месяц до «Пражской весны», о которой возгласил рев и гул над Карпатскими горами, где Виталик и Оля отдыхали по путевке. Вторжение унесло больше сотни жизней граждан Чехословакии. Среди тех, кто нападал на советских солдат, мог быть и Войтех. Кричать, кидать бутылки и камни (как когда-то, Виталик был в этом уверен, в витраж собора Святого Вита) в круглобашенные танки…
Проклятый шестьдесят восьмой год.
Виталика разрывало на куски. А если бы вместе с другими офицерами запаса в ЧССР послали его?.. Взбунтовался бы, не пошел!.. В Прагу с автоматом?.. Дикость! Ни за что! Отсидел бы, уехал после…
Он постоянно думал о Войтехе, но теперь – как о потерянном друге, которого предал. Часто доставал сверток, внутри которого ждал кусок зеленого стекла, сидел мрачный и потерянный и не решался его развернуть.
Так длилось месяц или два…
В декабре 1968 года Виталик достал осколок зеленого витражного стекла и долго держал в руках, зажмурившись, боясь взглянуть. Не смог. Спрятал, схоронил, пообещал больше не прикасаться.
Улеглось, выцвело, что ли, затуманилось.
Он не трогал осколок, спрятанный от мира среди пылящихся на балконе инструментов, вплоть до лета 2002 года, когда у жены обнаружили рак груди.
Тогда, один на один с ярким недружелюбным небом, он думал о смерти и ничего не мог с этим поделать. А потом вспомнил Войтеха, молодого, черноволосого, и по щекам потекли слезы.
Виталий Павлович открыл шкаф, вытянул деревянный чемодан, на дне которого, под ключами, отвертками и тюбиками клея, откопал картонную коробку с потемневшим полотенцем внутри.
Он достал холодный кусок стекла, зеленого, как пражские холмы летом, которые видел лишь в далеком 1967 году, подставил его субботнему солнцу и открыл глаза.
Ничего.
Но что значила тьма внутри витражного осколка, растрескавшаяся, неживая?
Возможно, тоже ничего… непоправимого.
Ему хотелось думать, что Войтех разбил свой осколок. Так же, как сделал он, Виталий Павлович Кривченя, летом 2002 года.
Вампир прерывался лишь на вопросы Стаса, он завладел разговором, точно комнатой, из которой хотел выжить соседа.
В Стасе проснулся писатель. Разве не это он искал (как бы страшна ни оказалась находка)? История, герои, типажи… Он смотрел на Ди глазами автора, слушал, спрашивал, запоминал, подмечал.
– Значит, Келли не простой вампир, а…
– Что вы вкладываете в словосочетание «простой вампир»? – усмехнулось существо. – Да, он древний голодный дух в человеческом теле, сначала в теле Эдварда, затем в других телах. Я присутствовал при пробном переселении в мумию. Первым был Симон Сандерсон, так решил Келли. Потом сам Эдвард: ему не терпелось примерить новую оболочку, как некоторым дамам не терпится влезть в новое платье. Келли часто менял тела, без необходимости, из одной лишь прихоти.
– Как выглядит переселение? – баюкая раненую руку, спросил Стас.
– Представьте миграцию красных личинок из одного трупа в другой. Это не мое сравнение, но емче и образней не придумаешь. А дирижирует ритуалом Келли – собственной кровью, голосом. Словами, более древними, чем магический енохианский язык. Они уволакивают память мертвеца через дыру во мраке, чтобы вернуть готовой к новому пристанищу.
– Как молитвы Книги Мертвых, – подал голос Роберт. – Они помогали успешно перенести душу в иной мир, чтобы она могла соединиться там с забальзамированным телом…
– Ты не прав! – жестко сказал Ди и откинулся на спинку кресла. Он выглядел уставшим. На секунду Стас увидел в вампире застывшую мумию со сморщенной, высохшей кожей. Покойника, усаженного на музейный трон, пугающего не пробудившейся в нем жизнью, а историей, связью со временем, когда на глиняных горшках писали имена врагов и бед, чтобы после разбить, а восковым фигуркам сворачивали головы. – И впредь не перебивай меня!
Бездомный испуганно потупил глаза, прижал к груди книги, скукожился и затих.
– Обычные человеческие тела недолговечны, – продолжил Ди, – они гниют, а египтяне готовили мумии, как известно, особым образом. Келли помешался на идее создания вампирской империи. Утопия. Нам следовало быть осторожными. Охотников на вампиров хватало в избытке, даже если они гонялись за своими захворавшими родственниками. Я убедил Келли не спешить, собрать вокруг себя лишь небольшую команду. Он согласился, но, когда волна раскопок поглотила Египет, Келли услышал о новых находках – миллионах мумий зверей. Змей, ибисов, быков… И тогда он, как ему думалось, понял свои корни, познал мечту своих предков. Тысячелетия назад древние вампиры уже правили на земле. Они скрывались за масками богов Египта, Осириса и прочих, у них были власть и огромные запасы еды. И они готовили армию – миллионы забальзамированных тел…
– Это безумие, – вырвалось у Стаса.
– Чуть большее, чем существование таких, как я и Келли? Хотя истинное назначение египетских гробниц – да, безумие, здесь соглашусь. Всего лишь борьба со страхом человека перед окончательной смертью.
– Что происходит с теми, кого укусил вампир? Они тоже…
– Нет, – сказала живая мумия, недовольная тем, что ее часто перебивают. – Все не так. Когда вампир питается, он выпивает жертву до дна, иногда поедает. Но если обескровить человеческое тело, оно продолжит существовать какое-то время. Все дело в частичках вампирской крови, попавшей через слюну в раны.
– Та девушка на цепи… вы убили ее.
Ди безразлично кивнул.
– Я убил много женщин и мужчин. Вы не знаете, что такое голод крови. Это похоже на скобление, только скоблят тебя, каждую вену и полость. Когда этот зуд заполняет тело, на манеры не остается времени. Даже на элегантный укус – ты просто ешь. Но я стараюсь питаться теми, кто мне менее симпатичен. Не волнуйтесь, вы в полной безопасности.
– Та мертвая девушка чуть было не убила меня.
– Следовало быть осмотрительнее. Я посадил ее на цепь лишь для того, чтобы направить вас в нужную сторону.
– А второй вампир? Келли?
– Могу ручаться только за свои зубы. И зубы своих однодневок.
– Кого?
– Это название придумал Эдвард. Оболочки, выпитые до последней капли крови, которые годятся на роль слуг (если на то будет желание хозяина). Но они недолговечны и медлительны. Гораздо эффективнее не высасывать жертву полностью и поделиться с ней своей кровью. – Ди бросил на Роберта презрительно-ласковый взгляд; проводник сидел на корточках, обняв, как дитя, книги и покачиваясь. – Так можно контролировать слугу, держать с ним связь.
Стас вспомнил дергающийся зрачок Роберта, живую черную мембрану. Вампир усмехнулся:
– Вы тоже в этой упряжке, биограф.
Стас с ужасом посмотрел на свою руку, внутри которой стучали молоточки боли, затем – на животное с желейными боками. Ди покачал головой.
– Нет, это сугубо инициатива Рудольфа. – Вампир провел длинной кистью по шрамированному загривку пса. – Он переусердствовал, выполняя мою команду. Ну да ладно. А вот Роберт… Догадываюсь, что он добавил несколько капель моей крови в воду или еду.
«Бутылки с водой…»
Стас поднял на Роберта полные злости глаза.
– Кровная связь, как вам такое словосочетание? – Ди перестал улыбаться, убрал руку с уродливой головы собаки. – На такое способны лишь двое.
– Вы и Келли.
– Да, – произнес вампир. – Эдвард вскормил меня своей кровью. Остальным избранным достались лишь крохи.
Стас прислушался к своему телу – кровь вампира, проклятие, поводок, – но ничего не ощутил. Как распознать заразу, затаившуюся в твоих венах? Или алхимик соврал? Нет. Доказательство – исписанные блокнотные листы.
– Вы называете его Келли, не Ариэль…
– Имена не важны! Ты еще этого не понял?
Переход на «ты» испугал Стаса до онемения в шее и ладонях. Почетная роль биографа, гарантии безопасности – пыль. Он находился в одной комнате с древней нежитью, злобным существом, которое пьет человеческую кровь, а все остальное – отсрочка, иллюзия. Нечто похожее он испытывал в юности, когда по воле случая оказывался в компании дворовых беспредельщиков. Водка из пластиковых стаканчиков, бутерброды с вареной колбасой и майонезом. Некоторые из отморозков уже успели отсидеть за «разбой» или «нанесение тяжких телесных повреждений» и теперь ходили по району королями. Они вроде как покровительствовали остальной дворовой молодежи, своим: звали выпить, интересовались, «не обижает ли кто», но в любой момент могли сорваться – продемонстрировать силу, растерзать за неосторожную мелочь.
Стас опустил взгляд на записную книжку. Блокнот с его незаконченным романом о пражских вампирах. Зачем Ди биография? Самым простым объяснением было тщеславие вампира.
– Прошлое… – Вампир приподнял на лоб круглые очки, постучал когтем по черной линзе. – Вот что я взял из прошлого. Очень практично, когда выходишь на поверхность при свете дня.
По-рыбьи холодные и блестящие глаза Ди скрылись за темными стеклами. Стас подумал о монетах на веках покойников.
Ди привстал и без видимых усилий развернул и переставил массивное кресло. Теперь существо сидело лицом к Стасу, который едва поборол желание отползти в угол. Он думал о побеге, но это были мысли человека, умирающего от голода на дне колодца.
Что ему делать? Сбежать внутрь себя?
– Мне без малого пять веков. Я совершил несколько переходов, как один химический элемент трансмутирует в другой. Нарушил запреты природы, но по-прежнему существую. Алхимия теней и анафем, неподвластная геохимии и физике. Эликсир бессмертия, если угодно. Представь себе чистую жидкую жизнь, не зависящую от плоти, жизнь, которая может оплодотворить не одно тело, а два, четыре, восемь…
– Вы говорили об избранных…
– Верные псы Келли. Эдвард окружил себя избранными слугами, даровал им новые тела из своих мумифицированных запасов. Последний раз их было десять. Раньше – намного больше. Если кого-то убивали охотники, всегда находились добровольцы «прокатиться на Санторин».
Стас непонимающе приподнял плечи.
– Всего лишь переигранная поговорка, – отмахнулся Ди, но пояснил: – Греки, называвшие вампиров «вриколкас», верили, что после смерти в тело вселяется дьявольский дух. Они запечатывали рты покойников восковым крестом, а спустя три года выкапывали, дабы убедиться, что те превратились в прах. Страх перед вриколкас был особенно силен на острове Санторин. Вулканы острова – их пыль – сохраняли тела от тлена, отсюда родилась греческая поговорка: «Отправить вампира на Санторин».
Ди вскинул голову, словно услышал что-то.
– Ему больно…
– Кому? – спросил Стас.
– Келли.
– Как вы узнали?
Ди прислушивался.
– Эхо. Вчера ему было очень больно.
Стас решился спросить (он не мог не спрашивать, хотя каждый раз казалось, что его голос – это голос маленького ребенка в темной комнате, кишащей монстрами):
– Где он? Что с ним стало? С десятью избранными?
Вампир скривил сухие и ломкие на вид губы. Голова бывшего алхимика была лысой. Кожа на черепе имела оттенок потемневшей в земле кости.
– Эдвард где-то рядом. Он ходит теми же путями, что и я… подземными коридорами, которые мы создавали на протяжении веков, темными лабиринтами, что служили нам домом все это время. Я надеялся, что другие не проснутся. А если проснутся, то будут настолько обессилены, что не выберутся из склепа. Мне следовало сжечь тела, хотя бы попытаться.
«Он боится, – подумал Стас, отмечая сбившуюся речь Ди, – по-прежнему боится Келли».
– Остальные, похоже, не проснулись. Люди нашли склеп, я видел одного из них в тоннелях недалеко от того места, где Эдвард хотел переждать незримую смерть, видел пустые гробы. Тела забрали наверх для исследований. И чтобы пробудиться, им потребуется кровь хозяина.
– Незримую смерть? – спросил Стас.
– СПИД. – В устах вампира это слово прозвучало как нечто неуместное, футуристическое. – Вирус, который заставил Келли устроить лежку, чтобы переждать. Свежая кровь стала угрозой в начале прошлого века. Когда СПИД попал в Европу из Конго, Келли потерял большую часть приспешников. Обезьяны передали недуг людям, а те превратились для таких, как я, в отравленные плоды.
Он посмотрел на Стаса сквозь черные монеты очков, попытался втянуть губы между клыками.
– Эдвард оставил меня охранять склеп. Следить, принюхиваться. Каждая новая трапеза означала риск, я питался лишь тогда, когда голод становился невыносимым, неблагоразумным. Я выжидал, занимаясь исследованиями, используя однодневок. И я научился распознавать порченую кровь по запаху, а значит, научился и он… Келли.
– Что случилось потом?
– Ты слишком невнимательный для писателя, – зашипел вампир. – Потом Келли проснулся. И вряд ли остался доволен тем, что я не разбудил его.
Девушка медленно шла по городу на юго-запад. Темная шаль скрывала изуродованное лицо.