Целую вечность я провел в полутьме своего первого склепа: нагой, полубезумный, мертвый.
Я видел, как лопается и расползается лентами кожа, как вытекают наружу органы, как тает на костях прогнившее мясо, как трескаются сами кости, опутанные иссохшими мышцами. Глазницы, две открытые могилы, наполнились темной жидкостью. Какое-то время мое тело кишело жизнью. В нем пировали личинки. Наевшись, линяли и становились крупнее, снова ели, снова линяли, потом окукливались, чтобы повзрослеть и обзавестись крыльями. Полакомиться мушиными личинками и яйцами приходили клещи, муравьи, жуки и пауки.
Все это время я лежал рядом, внутри деревянной скульптуры (так я тогда считал), которая имела одну-единственную полость – раскрытый в крике рот. Я был замурован в странном изваянии, как насекомое в янтаре, и все, на что был способен, – необъяснимым образом приподниматься, как призрак, над своим новым твердым телом и неясным взором смотреть вокруг.
На сырые стены тесного склепа, на мраморную дверь, запечатанную с обратной стороны слоем извести и глины, на расположенные в сводчатом потолке узкие отверстия воздухообменных шахт. На каменные полки, где без гробов покоились два человеческих подобия: сгнивший труп старого алхимика (мое старое тело) и темно-коричневая статуя, кажущаяся нелепо-живой не только из-за моего присутствия в ней.
Скульптура была выполнена мастерски. Невероятное анатомическое сходство с настоящим человеком пугало: положение фигуры, тонкая резьба, цвет мертвой кожи, наверняка переданный постукиванием молотка по приложенным к дереву листьям. На меня смотрело лицо – лицо жертвы. Я не мог отделаться от ощущения, что статуя – человек, погибший от руки неведомого убийцы и принявший в ужасной смерти положение эмбриона. Мой затуманенный взгляд постепенно прояснялся, и в один из дней я различил едва заметную щетину на верхней губе и подбородке изваяния, коротко подстриженные волосы и туго затянутую на шее веревку, которую считал скупым ожерельем. И тогда я понял.
Моим новым телом стала…
…болотная мумия.
Это был удушенный или повешенный с помощью веревки мужчина, тело которого сохранилось в торфяном болоте, а после было перенесено сюда. Кем? С каким умыслом? В ответе крылась кошмарная истина: чтобы даровать мне воскрешение.
Корневая ткань (теперь я знаю, что торф – не земляное масло или горная смола, а горючая болотная земля, связанная минеральными частицами и волокнами сгнивших растений) сохранила внутренние органы мертвеца, подвергла кожу дублению, а кости сделала гибкими, как хрящи. Я не раз слышал про подобные мумифицированные находки в трясине верховых болот Германии, Польши, Британии и Ирландии.
И вот – я внутри чужих останков, уцелевших в колыбели стоячей воды.
Я не знал, что это за склеп, кто поместил в него болотное тело и как моя душа (или ее темная слизь) оказалась к нему привязана. Будучи человеком, я думал о жизни после смерти как о проклятии отравленной вампиром крови, способной поднять из могилы холодную бездыханную плоть. Но то, что происходило в гробнице, лежало за гранью моего воображения. Дикая неспешная постановка, которой руководили силы иного мира.
На стене погребальной камеры висела металлическая лампа, истекающая ярким голубым светом. Светильник горел с момента моего пробуждения, не коптил и не требовал замены фитиля и масла. Работа Дьявола, Всевышнего или древних мастеров. Плутарх утверждал, что одна из вечно горящих лампад украшала вход в храм Юпитера-Аммона. Другая неугасимая лампа светила на страницах сочинения Августина Блаженного. А также в нише городских ворот Антиохии, пока ее пятивековое бдение не прервали солдаты византийского императора Юстиниана. Рудольф не скрывал желания заполучить в коллекцию светильник с вечным маслом, но придворные умы могли предложить императору лишь фитиль из «кожи саламандры», огнеупорного асбеста, и лампу, которую питали тайные трубки, – очередной обман.
Каменные полки располагались одна напротив другой, с узким проходом между ними. Я, облаченный в саван болотной мумии, скорчился на правой от двери. Сначала я не чувствовал боли, только бесконечный ужас, он лился сквозь меня бурлящим потоком. Страх был моей болью – живой, илистого оттенка.
В одну из засечек вечности мое старое тело принялось извиваться, словно кто-то пытался вдохнуть в зловонный тлен жизнь, но пламя так и не занялось. Это продолжалось день или неделю: судорожные попытки, треснувшая плоть, кровь из личинок. Я ощущал враждебное присутствие, чью-то змеящуюся темную волю, слышал уродливый шепот – и узнал его. Голос ошпарил мой разум, все, что могло двигаться в неподвижном чреве, в хаосе космоса, и едва не отбросил в воронку безумия. А потом я остался один, один в мумифицированном мертвеце рядом с гниющим трупом.
Сначала я мог лишь смотреть.
А потом из отверстия над моей головой, которое я принял за вытяжную шахту, потекла кровь. Вязкие капли падали на застывшее лицо, шипели на щеке, просачивались в раззявленный рот. Горло обожгло судорогой. Боль обрела новые, физические оттенки: я почувствовал металлическую тяжесть с привкусом лимонного сока, который не давал крови свернуться, сделал сухой глоток, оцарапавший гортань, и закричал. Это был беззвучный внутренний крик, отозвавшийся во всем теле, которое просыпалось с каждой новой темно-красной каплей. По ссохшимся мышцам и размягченным костям пробежал ослепительный, режущий, жгучий импульс. Меня будто ударило черной молнией. Намертво вплавило в окаменевшую плоть болотного человека.
Капля. Еще одна. И еще. Струйка истощалась в чреве невидимого канала, каждый новый глоток приходилось ждать все дольше и дольше, он вызревал на краю отверстия, тяжелел и, казалось, замирал. Последний, этот последний… но нет, багряная бусинка срывалась с потолка и взрывалась внутри меня болью и жизнью. Мышцы сокращались, окатывая тошнотой пробуждения, кости распрямлялись и крепли, ребра громогласно трещали, плоть отслаивалась от плоти, оттаивающей, скидывающей окоченение. Наполненные мучениями толчки раздували тело. Я пил капающую с потолка склепа кровь, пока живительный ручеек не иссяк.
А когда хватило сил и дыхания, выгнулся на твердом ложе и снова закричал. На этот раз – в голос.
На то, чтобы снова научиться ходить, понадобилось несколько дней. Боль ушла раньше.
Сначала я просто лежал, поворачиваясь с одного бока на другой, медленно сгибая и разгибая ноги, поднимая к лицу тощие руки и ощупывая запавшие глазницы, в которых двигались полуслепые глаза, трогал колышек носа, тер ноющие под растрескавшимися губами клыки. Меня мучили судороги. Я слышал, как хрустят мои кости, выкашливал прилипшую к смоченной глотке пыль. Беспомощный, голодный, дрожащий в затхлом воздухе просторной могилы.
«Кто ты? – спрашивал я себя, снова и снова. – Кто, во имя любого ангела или демона, ты такой?»
Но не решался ответить.
Когда из потолочного лаза снова заструилась густая кровь, я забрался на полку и припал губами к холодному, покрытому известковой коростой камню. И лишь тогда, всосав каждую доступную языку и пальцам каплю, прохрипел:
– Кровопийца.
Кто-то поил меня, как беспомощного детеныша. Человеческая кровь вместо козьего молока. Ждал, пока я освоюсь в новом теле, расправлю и разглажу его, окрепну и начну желать большего, чем впалый сосок свода погребальной камеры.
Пять кормежек спустя за мной пришли.
Сначала я подумал, что слышу крысу. Настойчивая тварь скреблась в дверь склепа с той стороны, такая же голодная, как и я (кровь дарила контроль над голодом, силу, но не насыщала). Звуки усилились, стали подниматься, очерчивая прямоугольный контур. За дверью возился человек.
Человек, который распечатывал усыпальницу, освобождая швы от засохшей извести и глины.
Я ждал у противоположной стены между двумя полками. Слева лежал разложившийся труп, покинутый мелкими бесхребетными тварями и моей душой.
Плита тяжело поддалась.
В открывшемся проеме стоял незнакомец в черном плаще-накидке с рукавами. Глубокая тень капюшона скрывала лицо, проступающее ужасно бледными углами и пятнами. Пригнувшись, он шагнул внутрь, бросил что-то на пол, а затем медленно выпрямился.
– Одевайся, – сказал он без каких-либо эмоций.
Я подчинился.
Незнакомец снял лампаду с медного крюка, отступил назад и стал ждать. Он пришел без лампы, узкий коридор за его спиной не был освещен – значит, гость (стражник? слуга моего кормильца?) неким образом ориентировался в темноте.
Серый халат с распущенными от локтя рукавами был велик, но это мало меня волновало. Я мог и вовсе остаться нагим: чувство стыда безвозвратно ушло, как и ощущение холода.
– Мне идти следом? – Собственный голос оставался для меня чужим; между словами шелестел песок.
Незнакомец кивнул, издав тихий несдержанный смешок, развернулся, наклонил голову и нырнул в дромос[50]. Я последовал за ним. То, что мне не пришлось пригибаться, красноречиво говорило о росте моего сопроводителя.
Так я покинул каменную утробу, родившую и взрастившую меня в неправильном послесмертии.
Долгий путь по бесчисленным потернам, галереям, тоннелям и лестничным подъемам вывел нас к окованной железом двери. Выход охранял несимпатичный субъект с огромной головой, отяжеленной выступающей вперед челюстью, и итальянским стилетом. Отблески факелов облизывали влажные стены.
– Хольц, открывай, – приказал незнакомец, и громила медлительно, словно нехотя впустил нас в угрюмое квадратное помещение, в центре которого стояли стол и два стула.
Мы были на поверхности. Я почувствовал это еще до того, как глаза обжег лунный свет, сочащийся сквозь узкое окошко. Осязаемый мрак катакомб, подземного некрополя, ветвящегося и бесконечного в воображении, остался позади.
– Склепы, склепы, склепы… – проговорил человек в накидке-плаще, отодвигая стул. – Как тебе город мертвых, впечатляет? Правда, ты не видел и малой его части. – Смешок, холодный и острый. – Но домыслишь без труда, с твоим-то умом.
Он поставил на край стола лампу и сделал жест рукой. Я сел напротив.
– В погребальных обычаях немцы переплюнули всю Европу, – снова заговорил незнакомец. – Христианская чушь Мартина Лютера хорошо прополоскала их головы, и вот зажиточные протестанты уже готовы платить по десять рейхсталеров за место в подземелье, где, подобно египетским мумиям, их тела не будут тлеть. «И восстановит Бог распадающуюся кожу мою из праха, и узрю я Искупителя во плоти моей»…
– Книга Иова, – прошептал я.
– Пускай, – фыркнул незнакомец. – Но десять талеров! Только представь, годовое жалование кучера! Саксонец Лютер кормил паству своими переводами Писания, затем помер от болячек в городе-ярмарке[51], а бюргеры продолжают верить в то, что не воскреснут и пропустят Страшный суд, если сгниют в могиле. «Мертвые ничего не знают»[52]. Ха! Как тебе это?
Несмотря на некую фривольность беседы, во мне нарастал страх.
– Где мы? В каком городе? – спросил я.
– В Берлине, – ответил собеседник. – Если угодно, можешь считать этот город своей второй родиной. Местом, где ты воссоединился с давнишним другом, который очень на тебя рассчитывает.
Он стянул капюшон, и первое, что я увидел, – красные сумасшедшие глаза, в которых горела опасная усталость вперемешку с весельем. Из-под пепельной, почти прозрачной кожи, кожи мертвеца, хищно выпирали кости черепа. Незнакомец оскалился.
Незнакомец?
Эти глаза, отвратная улыбка, пусть и на другом лице…
– Эдвард?
– Рад новой встрече, старик, – сказал Келли, подтверждая мою догадку. – Как тебе бессмертие? Не слишком тесно и голодно?
Демон глухо рассмеялся.
За окном сокращалась и увеличивалась луна. Видимый порядок вещей был нарушен – во всяком случае, в моем разуме. Но, возможно, это и был истинный порядок. Взаимосвязь законов жизни и смерти, их переплетение…
– Эдвард, – повторил я. – Что ты со мной сотворил?
– А ты разве не видишь, не чувствуешь? Выдернул твою дряхлую душонку с того света. И ты меня вымотал, старик. Пришлось охотиться каждую ночь, чтобы тебя кормить. – Келли захохотал. – Ох и попил ты моей крови.
Я вспомнил узкое отверстие под потолком и тяжелые сытные капли. Отвращение было отголоском старых чувств, но не телесной реакцией: я испытывал голод и не отказался бы от новой порции.
– Теперь я тоже?..
– Ты знаешь ответ и без моих подачек. И я надеюсь на твою бесконечную благодарность. Мы создадим новую империю, и ты будешь стоять рядом, когда мир подчинится моей крови.
– Где ты взял эту лампу?
– Джон! Даже смерть не властна над твоей любознательностью. Зачем тебе маленькое чудо, когда ты стал свидетелем большого? Всмотрись в себя, старик, это черное пламя куда занятней!
Келли склонился над светильником и задул фитиль. Комната погрузилась в полумрак, разбавленный серебристо-лунным туманом, но я по-прежнему хорошо видел своего собеседника, а он видел меня – изучал большими темными зрачками. Кровопийцы видели во тьме, как кошки или ящерицы. Вот почему он явился в склеп без факела или лампы.
– Ты укусил меня, когда я еще был человеком. Это началось тогда?
Келли положил на стол длинные смуглые кисти.
– Это позволило тебе остаться в тумане, не соскользнуть за зеленую дверь. Я оставил тебе новую оболочку, а после вскормил ее, как сухой мох. – Он откинулся на спинку стула и злобно глянул на меня. – Твоя благодарность проявляется странным образом, старик. Раньше ты задавал меньше вопросов.
– Тогда я был жив. И испуган.
Келли обнажил дюймовые клыки.
– А теперь? Теперь ты не боишься?
О да, я боялся.
– Ладно, дам тебе время. Но не рассчитывай на мое терпение. А пока слушай.
После того как моему бывшему компаньону удалось обмануть смерть и выбраться из темницы башни Гудерка в обгорелом трупе, он бежал в Восточнофранкское королевство.
Келли нужны были деньги, много денег, и он добился своей цели. С алхимией и поиском философского камня было покончено: он нашел иную золотую жилу. И превратил ее в ручей.
Патрициат германского общества захватывали главы торговых монополий, чиновники, разжиревшие владельцы мануфактур и цеховые мастера, собственники замков и сеньорий. Рушились цеховые и гильдейские ограничения, на авансцену выходили предприниматели, смело осваивающие новые сферы торговли и производства. Берлинские, нюрнбергские, гамбургские, кельнские и другие купцы инвестировали в металлообработку, кораблестроение, ткачество, книгопечатание и горное дело, преобразовывали, капитализировали. Ширилась торговая сеть, как грибы после дождя росли биржи, банки и ярмарки. Бюргерство плодилось, поспешая за объемами производства. Ветряные мельницы, отливка винтов из латуни, токарные станки, печатные винтовые прессы, водяные помпы, дешевое сукно, чугун и сталь – уже были частью истории, пасынками века шестнадцатого. Впереди ждали новые открытия и изобретения.
Эдвард Келли преуспел в торговле мумиями.
Принадлежащие его компании корабли сходили с верфей Любека и Гамбурга, совершенные в такелажном и парусном оснащении, нацеленные бушпритами на берега Африки.
Рынки Каира предлагали мумии на любой вкус и цвет, расхитители гробниц торговали ими, точно хлебом. Закупками для Келли занимался некий Симон Сандерсон. Сандерсон вывез из Египта в Европу около двух тысяч фунтов[53] древних останков, в том числе разрозненных голов, ног и рук. Трюмы парусников Келли полнились забальзамированными телами людей и животных.
Спрос на мумии был велик. Промышленники кормили древнеегипетскими «витаминами» скот. Коллекционеры размещали высохшие чудища на полках, ладили из них амулеты и сувениры. Но наиболее прожорливыми оказались pharmakeutēs[54]. По их логике, почтенный возраст мумий доказывал их целебность. Вельможи престижно вдыхали ноздрями растертый в пыль прах, который носили с собой повсюду в шелковых кисетах. Живительным порошком злоупотребляли короли и королевы: добавляли в вино, использовали для припарок. Врачи уверяли в чудотворных свойствах древних останков и погребальных покровов, которые «излечивали» от мигрени, простуды, сыпи, нарывов, язв желудка, эпилепсии и даже чумы.
Мода на забальзамированных покойников началась в середине шестнадцатого века, а человеческие тела и до этого не всегда предавали земле или огню: противилась медицина. Так, Елизавета I скрывала рытвины от ветрянки при помощи топленого жира, который получали из тел повешенных преступников. Король Яков I Английский, борясь с артритом, растворял в белом вине толченый человеческий череп. Похожим снадобьем («королевскими каплями») от тысячи недугов врачевался Карл II.
Но Келли удалось вывести торговлю мумифицированными останками на новый уровень. Он заложил прочную основу под свою финансовую стабильность, сделав древнеегипетские трупы ходовым товаром вплоть до начала двадцатого века, когда англичане придумали скармливать мумии паровым машинам. Особенно ценились тела кошек: сгорая, они почти не оставляли золы. Найдите, если получится, старый каталог компании «Merck»[55] – и, возможно, прочтете что-то вроде: «Настоящие мумии из Египта, 1 фунт – 35 марок».
Да, за всем этим в какой-то мере стоял Келли, глава торговой компании, мой хозяин и древний кровопийца.
Но.
Перевозка забальзамированных тел была не только бизнесом. Избранные, самые качественные мумии Келли оставлял себе.
Келли переплел пальцы, саркастически улыбнулся. Его череп облепливали жиденькие волосы рыжеватого оттенка (не такие, как при жизни, поющие гимн его ирландской крови), несколько локонов падали на сморщенное лицо.
Тело болотной мумии. Такое же, как и у меня.
– Это только начало. Болотные тела – временная мера. Твой пример вдохновил меня. Я нашел идеальные сосуды.
– Какие? – спросил я.
– Мумии. Настоящие мумии. Если все пройдет хорошо, мы еще на шаг приблизимся к бессмертию. Сможем на время забыть о бренности мертвой плоти.
Я жадно впитывал его слова, как когда-то – послания магического шара. Они не казались чем-то химерическим. Я слушал о возможностях своего нового бытия. Голодного и лунного. В каком-то смысле Келли достиг цели алхимии – перерождения одушевленного предмета. Демон Ариэль жонглировал компонентами души, сознания, тела и энергии.
– Египтяне верили, что душа умершего возвращается из царства Осириса к покинутому телу, – с одержимостью в голосе говорил Келли. – Нет тела – нет продолжения. Зеленая дверь захлопывается.
Из-под стола торчали его ноги, тощие, перевитые черными венами. Вампир снял сандалии, водрузив сверху босые ступни со скрюченными пальцами.
– Душа-двойник обитала после смерти в гробнице, иногда перебиралась из мумии в статую-копию. Но это все чушь – меня интересовала только сохранность тела. Труп заворачивали в ткань и закапывали в песок. Тело высыхало, кожа темнела и уплотнялась, внутренности превращались в бесформенные пленки. Что-то похожее происходит и с болотными телами – естественная мумификация. Ты ведь чувствовал, старик, как распрямляется твое нутро?
Я кивнул. Чувствовал. Кричал об этом.
– Затем жрецы взялись за бальзамирование и достигли в нем совершенства.
– Откуда ты это знаешь? Ариэль?
– Не перебивай!
Я потупил взгляд на исцарапанную плоскость стола. Как мальчишка после окрика родителей.
– О, тебе бы понравилось, Джон. Каменным ножом они разрезали мертвую плоть и доставали внутренние органы. Затем главный жрец железным крючком извлекал через ноздри мозг. Все полости промывали вином, тело опускали в соленое озеро. Ждали, пока не отвалятся ногти, доставали, обмывали труп и оставляли на солнце. В череп через нос заливали нагретую смолу. В тело запихивали смоченные в масле бинты, а разрезы скрепляли воском. Потом пеленали. Бинты, парусиновые простыни со смолой и соком акаций. И начиналось загробное веселье. «Ты ушел живым», – вот что они писали на стенах своих склепов.
– И ты хочешь…
– Мне нужны приспешники, а не жалкие полутрупы, которыми становятся обычные людишки, если высосать их досуха. Таких хватает на несколько дней. Что проку?
– А если не выпивать всю кровь?
Келли усмехнулся деформированным ртом.
– У тебя еще будет шанс продемонстрировать свою хваленую выдержку, старик. Но если и так – они гниют, они мертвы, и все, что удерживает их в этом мире, – это кровь. Моя кровь.
Я смотрел на Келли – и видел себя. Дубильный эффект трясины сошел, как загар; глаза разбухли, неплохо сохранившиеся волосы и брови пустили корни.
– В Кракове и Богемии я прятал тела в болотах, мумифицировал, готовил первые оболочки. Одну из них я использовал после побега из темницы. Весьма занятный опыт, Джон. Он позволил понять: чем старше мертвое тело, тем легче его изменить после переселения, перестроить под себя, и тем меньше оно подвержено тлену. Ночью после побега я пробрался в свой дом на Градчанах, но там уже побывали прихвостни Рудольфа. Они все вынесли еще до того, как умерло мое первое тело. Отодрали каждую доску, достали каждый расшатанный камень: искали эликсиры, порошки, рецепты. Но кое-что я припрятал вне стен: золото, серебро. Этого хватило, чтобы начать свое дело здесь. Я стал возить мумии. Из каждой партии отбирал одну-две лучших. Ты скоро их увидишь, а если снова станешь моим другом, то и наденешь, как дорогое удобное платье.
– Это так просто? Достать древние останки?
– Ты удивишься, заглянув в витрины аптек! Хотя после запрета властей… Беременные дамы не в восторге от мумий крокодилов и кошек. Знаешь, как трудно собрать матросов, которым плевать на мертвецов в трюме и проклятия фараонов? Я потерял два судна и трех капитанов. Когда матросы напуганы до полусмерти, то видят в шторме призраков, слышат голоса. Чтобы успокоить море, они свою мать за борт швырнут, не то что древний труп. Продувные бестии! Schweine![56] Пришлось уделить особое внимание набору экипажа. С этим отменно справился Симон…
– Этот Симон, он… тоже?
– Преданный, догадливый пес, который сам попросил о вечной жизни. Я позволил ему вылизать мою рану. Был слишком голоден в ночь до этого, неосмотрителен… Солдатская морда задела меня из мушкета.
– Ты обратил его, – сказал я.
– Его бессмертие – обман. Жалкие крохи силы и красные нити тумана, прорастающие из его мозга. Так я могу приказывать Симону на расстоянии, подталкивать к угодным мне действиям и решениям. Ты научишься всем этим фокусам, старик. А Симон умрет, и его заберут Тени, если…
– Если ты не захочешь его перерождения.
Келли издевательски похлопал в ладоши.
– Ты быстро схватываешь, старик. Я рассчитывал на это. Как и на твою преданность.
Я поднял руку, чтобы огладить молочно-белую бороду, как всегда делал в моменты глубоких размышлений или минуты лихорадочных сомнений, но у меня больше не было бороды. Зато оставался пытливый разум:
– Эдвард, ты говорил о вере людей в проклятия фараонов. Насколько они беспочвенны? Ведь духи существуют, и ты…
– Ты путаешь создания потустороннего мира, высшие силы, с жалкими человеческими душонками. Эта реальность не пронизана паутиной призрачных дорог, а с редких троп очень легко сползти в ничто, из которого уже не выбраться, разве что прислонив к пленке миров черный кристалл. – Глаза Келли засветились красным. – Кстати, где сфера, Джон? Ты завещал ее одному из своих отпрысков?
– Я потерял шар после возвращения в Англию, – соврал я.
Келли прищурился, но промолчал.
В дверь постучали.
– Да? – гаркнул вампир.
С улицы донеслось нечленораздельное мычание.
– Входи!
Косясь в пол, ввалился громила с огромной головой и итальянским стилетом за поясом. «Кто он? – подумал я. – Пес, отведавший каплю крови хозяина, как Симон Сандерсон? Или обычный человек?»
Я не сразу заметил, что Хольц кого-то тащит. Мощные толстые пальцы сцепились на ноге неизвестного мне мужчины, охранник волок его по занозистым доскам пола, будто мешок с зерном.
– Огорчаешь, Хольц. Я же просил… – Келли увидел бездыханное тело, и его челюсти непроизвольно, как мне показалось, распахнулись. – Кто это?
Хольц невнятно ответил, словно его язык был излишне велик для его рта.
– Ошивался возле храма? Подглядывал?
Детина с тяжелой челюстью и блестящими свиными глазками закивал. Он отпустил ногу незваного гостя, и обитый металлом сапог лязгнул о пол.
– Хороший мальчик, – сказал Келли, поднимаясь со стула. – А теперь – вон.
Хольц попятился и поспешно, но без грохота притворил дверь.
– Ну что, старик, наш первый совместный ужин за долгое время. Ты ведь не побрезгуешь есть с пола?
– Я не буду… не могу…
Демон бездушно хихикнул. Я видел его профиль – вытянутый, как у хищника, клыкастый и страшный.
Келли бросился к ногам гостя, разорвал синие чулки и вгрызся в розоватую щиколотку под нависающей над коленом штаниной. Глаза мужчины – еды – распахнулись, он задергался и отчаянно заорал. Так кричит человек, которому осталось совсем немного.
Келли ударил мужчину по лицу. Голова жертвы с жутким хрустом провернулась вправо, глаза спрятались подо лбом.
Смерть незнакомца нисколько не тронула меня. Я не отрываясь смотрел, как рваная рана на щиколотке мужчины продолжает выталкивать кровь, подбрасывать в воздух темно-красные фонтанчики, такие ароматные и сладкие…
Я упал со стула и на коленях пополз к телу. Слышал порывистое дыхание Келли, причмокивание и чавканье. Слышал марш хрустальных барабанчиков в висках, ощущал зубовный зуд. Мои окрепшие в деснах зубы еще не превратились в клыки зверя, но и они могли рвать и вгрызаться.
Я освободил шею мужчины от пышного воротника и стал пить кровь, брызгающую из раны. Я сосал и сосал… и не мог остановиться.
Пока не иссякла блаженная влага.
Внутри меня, будто плоды, зрели новые органы, вены и артерии пульсировали теплом, а мелкие капилляры прорастали внутри блестящих от крови клыков. Я нашел свой эликсир, вязкий, горячий, пьянящий…
– Твоя выдержка выше всяких похвал, старик, – сказал Келли и захохотал.
Да, я стал монстром. Не таким, как Келли, но все-таки. Есть ли разница между монстрами?
Я пил кровь – чужую жизнь, которой пытался наполнить себя. Это казалось символом, когда твое тело – кусок сухого дерева, окаменевшей плоти. И даже когда оно пластично и подвижно, как отекающий воск. Потому что ты знаешь, что есть огонь. И что будет, когда он погаснет. Когда зеленая дверь закроется и не останется сомнений в том, с какой ее стороны ты находишься.
Я помню, как поет мох. Гниль. Замурованные в темноте.
Какое-то время я не мог думать ни о чем, помимо крови.
Когда мы вышли на улицу, наступило утро.
Солнце вонзало в глаза острые прутья. Мне приходилось щуриться, как кошка, чтобы зрачки пропускали лишь немного света. Но на нас с Келли были глухие черные плащи с капюшонами, а до роскошного дома моего нового хозяина было рукой подать.
Келли показал мне мою комнату. Она располагалась рядом с его комнатой и мало чем отличалась, разве что размерами. Одна дверь и ни одного окна.
Меня это устраивало.
В восемнадцатом веке мы вернулись в Прагу под вымышленными именами (имена не важны, вы помните?) и стали обустраивать свой новый дом – подземный лабиринт тоннелей и комнат, упрятанный в недрах Северного Рима.
Свой город вампиров, как стало модно тогда называть кровопийц.