Свою лепту во внешний вид Праги внесли наводнения. Спокойная на первый взгляд Влтава, широкая и покладистая в границах Старого города, на подходе к чешской столице имела непредсказуемое, сдавленное берегами течение.
Раз в год вездесущая вода вымывала первые этажи зданий, высасывала из щелей между камнями цемент, облизывала романские своды грязно-пенными языками, тянулась выше. Потом нехотя уходила.
Всякому терпению приходит конец: возвели насыпи, улицы Старого города поднялись на четыре метра, и первые этажи превратились в подвальные помещения.
Именно в такой подвал Роберт привел Стаса.
Они прошли мимо узких арочных дверей, за которыми, по словам проводника, прятались винные погреба, и спустились ниже. В конце извилисто-длинного коридора была короткая лестница, которая сбегала в готические арочные залы. Одну из стен пачкала белая надпись на русском: «Я иду, судия».
– Что это?
– Палиндром. – Роберт пожал плечами. – Одинаково читается с обеих сторон.
– Ага!
– Мы пришли.
Бездомный посветил мощным фонариком, пять минут назад выуженным из глубокого кармана у щиколотки. «Слепое» и сырое помещение. Почти физически ощущаемая тяжесть потолков. Как глубоко они спустились?
В картонной коробке, загодя подготовленной Робертом, нашлись пледы, спальники, свечи, бутылки с водой и кое-что съестное.
«Моя первая бездомная ночь в Праге».
Роберт зажег свечи, выключил фонарик и положил его в опустевшую коробку. В помещении было довольно чисто, пол подметен. Спальные места – пример минимализма, главный герой романа «Декоратор» Тургрима Эггена оценил бы: два прямоугольника слоистого картона. Стаса немного смущало отсутствие окон, но прейскурант обязывал.
Свечное пламя взбаламутило кромешный мрак, превратило в желтые сумерки. Низкая арка и зал за ней слились с темнотой, мутный свет исказил линии и оттенки. Если долго молчать, тишина становилась вязкой. Стасу казалось, что он сидит на дне глиняного сосуда.
Уплетая подсохший хлеб и сыр, Стас пытался устаканить свое отношение к бездомному. С одной стороны, его очаровали литературные, почти энциклопедические знания Роберта, любовь к книгам, общительность, тактичность. Время в компании проводника летело быстро (порой стремительно, как погоня за редким экземпляром). С другой стороны, все эти вопросы без ответов, смутная тревога, опасливо-извиняющийся взгляд, да и глаз… этот чертов глаз с танцующим зрачком!
– Вы работаете по контракту? – спросил Стас.
– Да, все официально.
Роберт достал еще несколько свечей, прошелся по залу, расставляя их и поднося к фитилям серебристую «Зиппо».
– Даже налоги плачу.
– Помимо зарплаты бонусы есть?
– Талоны на еду, скидки на спектакли и выставки, проездные.
– Неплохо. А лицензия?
– Раньше был нужен сертификат, потом отменили. Другие гиды… хм, нормальные… из-за этого постоянно лают.
Стас кивнул и забрал из пачки последний крекер.
Что-то привлекло его внимание. Он взял свечу, встал с пледа и направился к арке входа. Присел на корточки возле источника слабого металлического блеска.
В пыли лежал скальпель. Одноразовый хирургический нож. Блестело стальное лезвие, выглядывающее из пластиковой рукоятки с нанесенной линейкой. Находка вызвала смутный испуг. На полу рядом со скальпелем темнело несколько пятен, они могли быть чем угодно, но, судя по всему, были именно тем, о чем Стас подумал, – засохшей кровью. Кровь была и на лезвии ножа.
– Станислав, – позвал Роберт, и тот вздрогнул. – Что там?
– Кто-то выкинул скальпель.
– А.
Реакция гида не понравилась Стасу. Он посмотрел на скальпель и резко встал. Пламя колыхнулось и едва не потухло. Он вернулся на плед.
Хорошо, что Никитос и Катя не видят этого…
Мысль заискрила. Теория относительности не работала, потому что Никитос и Катя не могли быть здесь ни при каких раскладах. Он мог, а они – нет. Все происходящее с ним на протяжении года было завязано на одном кошмарном дне, часе, на одной минуте, секунде, без «хорошо» или «плохо» относительно его семьи… потому что, потому что…
Если бы не та маршрутка… Водитель заснул, всего на секунду закрыл глаза, и машину вынесло на встречку. Она проломила отбойник, водитель проснулся и попытался затормозить, но было поздно. Маршрутка слетела с трассы, прямо на его жену и сына. На приборной панели танцевал пластмассовый пес. Водитель сказал, что не понимает, почему на несколько секунд закрыл глаза, ведь был трезвым и выспавшимся. Катю отбросило в лес, а Никитос… он…
Все это Стас реконструировал в своей голове; словами, а не образами. Самая жуткая миниатюра из написанных.
Тормоза намертво схватились с асфальтом, противный скрип распугал птиц, и над подлеском взвились черные крылья. За рулем сидел немолодой, неженатый, бездетный водитель междугородней маршрутки. Ехал без пассажиров, даже снял два задних кресла, чтобы вывезти с дачи какие-то материалы.
Стас не знал, как пережить две смерти. Каждая – размером с планету, огромную опухоль. Ему было двадцать, как и Кате, девочке со двора, которую он любил с детства. В таком возрасте не думаешь о многих вещах. Гибель жены и сына – одна из них.
И не было помощи, призрачного спасения – даже в писательстве.
Раньше во время работы над рассказом Стас впадал в некое подобие транса. Корпя над текстом, проживая его, практически не замечал семью. Существовал в режиме автопилота. Прилипал к компьютеру, изредка отвлекаясь на чай и сигареты. Перекуры на балконе были быстрыми, нервными, особенно когда в голове роились еще не написанные слова; он видел свое отражение в балконной двери – сонный, растрепанный человек, всю энергию которого забирали герои произведений. Сознание прояснялось ближе к финалу рукописи.
Катя так и не научилась его вытягивать из этого состояния. Стасу казалось, что она не понимает всю глубину его погружения. Или не хочет понять.
Рассказы не приносили денег. Основным источником доходов был копирайтинг: Стас наполнял веб-сайты контентом, редактировал.
После того дня ничего не осталось.
Он не мог выдавить из себя даже статьи. Заказчики разбежались.
Первый месяц после смерти жены и сына он думал, что сойдет с ума, но провалился в нечто более жуткое и темное – зыбкое безвременье, пропахшее парами алкоголя и запахом разложения; его разум гнил заживо. Стас не мог стряхнуть с себя следы ужасной потери. Казалось, они лишь углубились, как тлеющие раны, расползлись по душе и телу бурыми пятнами, и все, что он мог им противопоставить, – внутренняя пустота.
Поездка в Прагу была развилкой. Попыткой начать что-то новое.
Снова начать писать.
Прочитать время задом наперед, как палиндром, чтобы вернуться в тот интервал прошлого, когда он был здесь с Катей, а Никитос ждал их у Катиных родителей.
Они выпили минеральной воды, каждый из своей литровой бутылки, и стали устраиваться в спальниках. Стас то и дело поглядывал на валяющийся у арочного проема скальпель.
Нож и кровь.
– Вы верите в вампиров? – спросил Роберт.
Стас пристально посмотрел на бездомного. Лицо гида словно закрылось ставнями. Стас глотнул из бутылки: в горле сделалось сухо. «Похоже, я просто накручиваю себя, ищу подвох в каждой мелочи».
– Я верю в фильмы о вампирах.
Бездомный смотрел на свои ступни, торчащие из незастегнутого спальника. Поднял взгляд.
– Простите?
– Я верю в то, что они существуют. Фильмы. «Обычного человека не заставляют пить серебро», помните?
Гид покачал головой.
– Это из «Носферату в Венеции» с Клаусом Кински.
Роберт глянул на него с сомнением в глазах.
– Ладно, проехали. Вы ведь читали романы о вампирах?
Лицо проводника ожило.
– Разумеется. И поэму «Гяур» Байрона, и рассказ его врача…
– Полидори, – не удержался Стас.
– Да. Полидори списал романтичного лорда Ратвена с Байрона. Читал оба романа Олшеври[47], «Кармиллу» Ле Фаню, конечно, «Дракулу» Стокера. Стокер – первый, кто изобразил вампиризм как заразную болезнь.
– Вас устраивает такое объяснение?
– Не знаю… Стокер ведь имел в виду демоническую одержимость. А ученые пошли иной дорожкой. Раскопанные животными могилы. Отросшие ногти, кровь на губах, исцарапанный гроб. Кома, каталепсия, когда человека хоронят заживо… В средневековой Чехии упыря видели в любом человеке с отклонениями. С родимыми пятнами, глазами разного цвета. В умственно отсталых и уродах, в лунатиках… Вы слышали о вампирах нового поколения?
Стас приподнялся на локте. Он чувствовал скверный запах, исходящий от собственного тела, которое зудело тут и там.
Вампиры нового поколения? На ум приходили только кровососы из фильма «Блейд».
– Нет. Не слышал.
– Новое время, новые легенды. Недавно в Праге появилась легенда о платке-вампире.
Стас усмехнулся. Роберт ответил взглядом.
– Старый кружевной белый платок появляется на витринах антикварных лавочек, его покупает какая-нибудь дама, надевает на шею, и платок ее душит. Тела находят с красным платком на шее. Ночью платок исчезает, чтобы вновь появиться в другом магазинчике.
– Довольно жутко, – сказал Стас. – Текстильный хоррор.
– А еще я слышал легенду о Маме Дракуле. Это пожилая женщина, которая появляется в полнолуние на Вышеградском холме и ищет, кем бы полакомиться…
Они еще немного поговорили, а потом пожелали друг другу спокойной ночи.
Засыпая, Стас представил над головой рыжую черепицу домов, впитавшую солнечное тепло и сырость дождей. Он видел таблички с цифрами на фасадах, красные, číslo popisné, означающие номер дома в районе, и синие, číslo orientační, означающие номер на улице. Видел два лика Праги: ее депрессивную сторону, Кафку, и жизнерадостную, Швейка. Он…
Заснул.
Во сне Стас гулял по старому Еврейскому городу, на кладбище которого покоился чародей бен Бецалель, переходил Манесов мост, стекающий на берег Летенской улицы, глазел на Валленштейнский дворец, затем поднимался к собору Святого Вита, на холм с Пражским градом, оттуда – на Малостранскую площадь с астрономическими часами, статуей Яна Гуса и Карловым мостом. Наплывала арка Малостранской башни, на гребенке моста толпились туристы, дивились на торгашей, кукольников, художников и музыкантов. Усыпанная оловянными бликами Влтава омывала опоры мощных, облицованных камнями арок. У гранитного парапета под страдальцем Яном Непомуцким, устроившись на брезентовом стульчике, корпел над деревянным брусочком молодой парень с серьгой в ухе и в очках в модной оправе. Рядом сидела собака в ошейнике. Резчик орудовал скальпелем. На мольбертах художников рождалось нечто черное и густое. Улицы проплывали цветными фасадами, рустами, декором, барельефами, скульптурами, узорчатыми окнами и дверями. В переулках прятались тени, таинственные и страшные, как пробуждение в незнакомом месте…
Вторая половина ночи выдалась неспокойной. Стас часто просыпался, отчего казалось, что не спит вовсе, а лишь открывает и закрывает глаза в заколоченном пыльном ящике. Ноги крутило от долгой прогулки. Сердце покалывало, мысли ковыляли по черному берегу, как птицы, перья которых тоже были черными – испачканными нефтью, не взлететь.
А может, рваный сон и тянущая боль в ногах (сухожилия в подколенных ямках словно намотали на барабан) принадлежали главному сновидению, и снилось Стасу, что он часто просыпается, отчего казалось, что…
Оставленные Робертом свечи догорели, или их задули призраки. Стас поднимал веки, и ничего не менялось. Его будто похоронили заживо в просторном склепе. Он прислушивался к собственным ощущениям, пытался представить: погребение реально, он умрет и не увидит ничего, кроме мрака. В предисловии к рассказу «1408» Стивен Кинг говорил о том, что каждый уважающий себя писатель жанра «хоррор» должен хотя бы единожды пройтись по темам «Комната призраков в отеле» и «Погребение заживо». Первую тему Стас закрыл рассказом «12, 14», вторую старательно обходил.
Он неподвижно лежал в спальнике на глубине десяти или более метров от пражских мостовых, чувствовал, как тьма мнет его тело студенистыми пальцами, и думал о медленной смерти, о жизни без света, о коллекции фонариков, которую собирал Никитос, о том, как понять, когда наступит утро. Или спал, и ему снилось, что он думает обо всем этом. Или умер и бродил по чужому сновидению…
Стаса разбудил скребущий звук. Он открыл глаза, расстегнул боковую молнию спальника и зашарил рукой в поисках коробки, в которую Роберт положил фонарик. На затылок давила боль. Стас ничего не видел, кроме темно-синего контура собственных рук. Звать проводника не стал. Глупо, конечно: он чувствовал себя ребенком, который не хочет показать слабость, страх. Но, черт побери, он даже не слышал дыхание бездомного.
Один. В темноте.
Стас попытался успокоиться. «Представь, что ты обедаешь в одном из этих шизанутых ресторанчиков, „Невидимая кофейня“ или что-то в подобном духе». Он видел передачу о новомодной тенденции: есть в полной тьме, ощупывая стол, посуду, свое лицо, чтобы не промахнуться вилкой.
Мысли о еде добавили проблем: желудок тоже проснулся и заурчал.
Спустя несколько минут ощущение беспомощности стало таять, Стасу показалось, что он различает мазки тусклого света в глубине помещения. Там, где лежал скальпель.
Скребущий звук повторился – и все пошло прахом. От ужаса запершило в горле. Возникло отвратительное предчувствие чего-то плохого, совсем рядом.
А потом слева чиркнуло (иной звук, безопасный) колесико зажигалки, и зал взорвался разноцветными искрами: желтыми, оранжевыми, красными. Роберт зажег свечу, вторую, третью. У бездомного было меловое, почти серое лицо; он не смотрел на Стаса.
– Вы слышали?
– Что? – безразлично спросил Роберт.
– Какой-то звук. Я…
И тут он увидел тело.
Труп толстой девушки на том месте, где вчера вечером валялся хирургический нож. Возможно, голова толстухи лежала на скальпеле. Бездыханное тело девушки в черном платье с заклепками забаррикадировало проем, единственный выход. Словно кто-то навалил в арку мясистых камней. Из-под перепачканного белой пылью подола платья торчали огромные голые ступни, правую окольцовывал ржавый обруч.
Какое-то мгновение Стас сидел в расстегнутом спальнике, уставившись на тело. То, что толстуха была мертва, не вызывало сомнений. При неспокойном свете свечей он видел восковое безжизненное лицо, обращенное к кирпичному своду; распахнутые неподвижные глаза, стеклянные шарики, присыпанные известковой крошкой и будто вопрошающие: «Ты тоже не знаешь, как я здесь оказалась?» Губы девушки изгибались в жуткой мечтательной улыбке, они были черными… Запекшаяся кровь?
«Нет, – заторможенно понял Стас, – это помада. Я смотрю на мертвую готку…»
– Какого хрена, – вырвалось у него.
– Я не знаю. Давайте уйдем. Тут есть другой выход. – Голос Роберта сквозил фальшивыми нотками, но Стас не смог сосредоточиться на этом: все внимание приковал труп. Зрелище парализовало.
«Что это? Как?..»
Холодная четкость смерти казалась непонятным посланием. Он искал подсказки – на пухлых руках девушки, в черных комьях волос, в красных отметинах на шее…
Что?!
Стас медленно повернул голову и посмотрел через плечо на проводника. Тот уже стоял у противоположной от арки стены: в руках – фонарик, на лице – тревожная гримаса. Рука Роберта будто утонула в стене. Там что, потайной проход?
– Станислав, пойдемте. Это не наше дело.
– Что ты несешь? Откуда здесь труп?
– Не знаю…
– Врешь, сука, – процедил сквозь зубы Стас. Злость обрадовала, оттенила страх.
Он тяжело поднялся на ноги, приблизился к телу и посветил свечным огарком. Между мраморно-сальных ступней разглядел мертвую крысу, съежившуюся костлявую тушку без головы.
Его длинная скользкая тень билась о стену и потолок. Человек с восковым огрызком в жестяной баночке и бутылкой воды в руках. Стас не помнил, как брал бутылку с пола.
– Станислав, прошу. Не надо…
Снова этот скоблящий звук, где-то за трупом, в сдавленной тишине. Крыса? Живая крыса?
По пальцам, обжигая и застывая, стекал воск. Стас сделал еще шаг, нависнув над огромными, расплывшимися под черным платьем грудями, и увидел, что скребло по полу.
Ногти девушки.
Скр-скр-скр, оставляя на каменных плитах чешуйки черного лака.
Стас задохнулся. Язык приклеился к нёбу.
В этот момент девушка рывком поднялась с пола и схватила его за ноги. Он услышал скрежет слов, керамических осколков, сыплющихся из горла трупа:
– Не уходи, любимый…
Ее оплывшее, круглое, как творожный торт, лицо вдавилось в промежность Стаса. Обмочившись прямо в брюки, он стал заваливаться назад и не упал только потому, что руки толстухи обвили его, как бетонное колодезное кольцо. Огарок ткнулся фитилем в грязные спутанные волосы – пламя потухло – и кувыркнулся через спину трупа. Зубы мертвой девушки жевали ширинку, клацали в считаных миллиметрах от его оконфузившегося члена.
– Нет! – закричал Роберт. – Нельзя!
С животным воем Стас размахнулся и опустил бутылку на голову покойницы. Пластик жалобно хрустнул, промялся – не удар, а посмешище. Он отшвырнул бутылку, запустил в волосы толстухи дрожащие пальцы, схватил за холодные уши и потянул от себя.
– Любимый… – заскулило обманутое существо.
Стас дергал и дергал, но ничего не выигрывал в этой борьбе. За спиной что-то кричал Роберт. Ему или девушке – не разобрать.
– По-мо-ги, гад… по-мо-ги…
По залу метались спазматические отблески. Обломанные ногти девушки впились Стасу в ягодицы. Из его рта летели хлопья слюны. Кажется, все это время он не прекращал орать.
Стас дернул сильнее и оторвал правое ухо толстухи. Девушка отстранилась от его паха с шипением, в котором слышались недовольство и мука. Стас опустил пульсирующий взгляд на шею девушки и увидел две гниющие дыры над складкой жира. Не задумываясь, он кинул на пол оторванное ухо и с судорожным криком вцепился пальцами в ледяное горло. Сдавил что было сил. Она захрипела. Все еще нуждалась в воздухе, его мизерных дозах, даже после смерти. Рот толстухи раскрылся, как половинка старого кожаного чемодана. Тело задергалось. Долго, как долго… Ее ладони сорвались с его ягодиц. Из дыр на шее вытекла струйка гноя. Раздавленное горло вытолкнуло огромный серый язык. Водянистые запыленные глаза подались из орбит, они ничего не видели, не могли видеть, но продолжали выдавливаться из черепа… Сейчас они полетят к Стасу, раскачиваясь на мышцах и зрительных нервах, прямо ему в рот, как в «Зловещих мертвецах»…
Девушка стала заваливаться на бок, Стас тут же ослабил хватку. Голова толстухи глухо ударилась о каменную плиту. Он рухнул на задницу и отполз. Он… он… ее… Стас думал, что его вырвет, вывернет наизнанку. Не вывернуло. Он тяжело сглотнул, как человек, которому удалось избежать смерти. Как…
убийца.
«Она уже была мертва!»
Только тогда он заметил ржавую цепь, звенья которой змеились от кольца на ноге трупа. Толстуха была прикована к подвальной стене. Сторожевой пес. Указатель: «Вали в обратную сторону».
В голове помутилось. «Где Роберт, где эта сволочь?» – успел подумать Стас, прежде чем второй раз в жизни потерять сознание. Первый случился, когда он был ребенком, измотанным вирусом гриппа: полоскал рот на кухне, запрокинул голову и пришел в себя уже на кровати, под перепуганным взглядом мамы.
Он очнулся.
Организм, запустив на максимум работу щитовидной железы и надпочечников, подавал сигналы тревоги. Нехватка воздуха. Сердечный колотун. Головокружение. Сухое полено языка в таком же сухом русле рта. Сильней всего Стаса беспокоили рези в животе. Он уже надул, не спустив брюк и трусов, не хватало еще…
Кто-то тащил его сквозь полумрак.
Клетки тела глотали питательные вещества и кислород. Токсины страха расшатывали сознание. Он хотел знать, что происходит, кому он понадобился и для чего…
Стас задергался в чужих руках, просунутых ему под мышки. Кто его тащит? И куда? Мокасины оставляли в пыли борозды. Если он поднимет голову и увидит разлагающееся лицо без век и носа, с алым провалом рта, похожим на дыру от ножа в пустой жестянке, то его сердце тут же взорвется кровью.
Стас поднял голову и посмотрел.
Над ним болталось перевернутое, вспотевшее, перекошенное от напряжения лицо Роберта. Его волок проводник, волок подземными, наклоненными к аду коридорами.
– Погоди, – прохрипел Стас. – Я сам…
Роберт отпустил его.
Стас захрипел. Мертвая толстуха, которую он задушил; скальпель, капли крови на полу и стенах; подвальная сырость, в которую его пытался уволочь прикинувшийся человеком огромный паук. На Стаса посыпались обломки кошмара, и он едва не задохнулся под ними.
Единственным источником света был фонарик, который Роберт просунул в шлевку на правом плече куртки.
Сидя на пятой точке и уперев в грудь колени, Стас пытался отдышаться, словно не его только что тащили, а он тянул непосильный груз.
Бездомный присел напротив.
– Станислав, мне очень жаль… Поймите, та девушка, вы не должны были к ней подходить… Вам не угрожает опасность, он просто хочет…
Не понимая, да и не пытаясь понять, о чем говорит Роберт, Стас засветил бомжу кулаком в скулу. Особого опыта в драках он не имел (после смерти родителей тетя окружила его книгами и музеями, затенившими дворовую жизнь), но неожиданный удар в лицо всегда остается действенным средством. Особенно если подкрепить его вторым.
– Н-на, сука!
Проводник упал навзничь. Пятно света прыгнуло на потолок.
Стас наклонился над Робертом. Разжал кулаки. Гид был без сознания, на скуле зрела лиловая шишка. Черт, кажется, он перестарался. Или именно на это и рассчитывал? Стас не знал. Слишком много «не знаю» для второго дня в гребаной Праге. У него было лишь одно преимущество – ощущение превосходства, силы перед щупленьким интеллигентным Робертом, и он его использовал. Что теперь?
«Возвращайся по следам…»
Не самая плохая идея, но что делать с проводником?
«Брось его, хватай фонарик и беги».
Стас взял фонарик, посветил на левую руку, пальцы которой покрывало что-то инородное и холодное, и увидел белые лоскутки. Кусочки кожи с горла девушки-гота. Борясь с накатившей тошнотой, он выронил фонарик и стал отирать ладони о брюки.
«Тяжелый, сука, какой тяжелый». Бездомный словно состоял из больших, тесно сбитых атомов.
Они поменялись ролями. С одной оговоркой: Стас тащил его в обратную сторону. Поначалу так и было, потому что довольно скоро он заблудился, потерял следы. Господи, тут повсюду были следы.
В проходах попадались засыпанные щебнем шахты. Залы – или лучше называть их камерами? – имели десять шагов в длину и пять в ширину, он проходил их со скоростью раненного в живот бойца. Пятился задом, тянул Роберта. Спотыкался, наталкиваясь на что-то, делал передышки. Хлестал проводника по щекам, но тот не приходил в себя.
Стас остановился.
Ступени – три невысокие ступени, никакой надежды на путь к солнцу – покрывала пыль. По ней протянулись две отчетливые цепочки следов и широкая полоса, будто кого-то втащили в круглый зал. «Двое, тащили двое!» Может, Роберту кто-то помогал?
Стас ощущал чье-то бесплотное присутствие. Казалось, что ему на спину вот-вот прыгнет уродливое зубастое чудище.
– Все, хорош… – Он положил бездомного в центре зала и упер ладони в колени, накачивая в легкие воздух. Нос давно перестал дышать, забился соплями и пылью. – Эй, либо открываешь глаза и идешь своим ходом, либо…
Из низкой арки вылетело черное ребристое тело и прыгнуло Стасу в лицо.
Чисто рефлекторно он выставил между собой и раззявленной пастью левую руку, точно палку, в которой так нуждалось животное. Зубы сомкнулись на предплечье, брызнула слюна.
Стас не закричал.
Фонарик, продетый в пуговичную петлю розового пиджака, болтался вверх-вниз.
Через желейные бока пса были видны ребра, по которым змеились подкожные вены. В костяной клетке бились сердце и легкие, отделенные друг от друга серой пленкой. В шее чернели трахея и пищевод, ветвились нервные стволы и сосуды. Неправильными были и кости собаки – изогнутые прозрачные трубки, наполненные подвижным свинцом. Позвонки выглядели воспаленно-красными, а лопатки – кусками синего льда. Не просвечивалась лишь голова пса, бугристая, лоснящаяся чернотой, покрытая порезами и шрамами.
«Прямо в глаз – и до мозга», – всплыл в голове голос дворового хулигана Пашки. Пашка уверял, что однажды убил пальцем бешеную собачину, которая вцепилась ему в ногу: воткнул палец в глазное яблоко и дальше, в жировую подушку костного мозга, глубже, во влажную мякоть черепа. Иногда, видя бездомных псов, Стас вспоминал об этом совете, но никогда – черт возьми, никогда! – не думал, что ему придется совершить подобное. Попробовать совершить.
Пес висел на руке тяжелым рудиментарным придатком. Стас опустился на колени – когтистые задние лапы животного заскребли по полу – и поднял над головой собаки свободную руку с оттопыренным указательным пальцем. Трудно, почти невозможно было думать о пальце как об оружии, ноже или большом толстом гвозде.
Тварь держала капканом. Верхние и нижние веки обрамляли жесткие ресницы, бесцветные гноящиеся глаза собаки, казалось, молили о понимании – «я вынуждена», – в них прятались страдание и страх.
– Не надо, – тихо сказал Стас, – отпусти.
Он почти не чувствовал руку, будто со слюной пса в мышцы попал анестезирующий раствор. Но как только мощные челюсти, обтянутые полупрозрачной кожей, разжались – в рваные раны хлынула боль. Копошащаяся, глубокая.
Пес отступил назад. Он ждал – ждали его глаза.
– Все нормально, – стискивая зубы, проговорил Стас.
«Нормально? Как же!»
Жуткая псина, помесь ротвейлера и демонического отребья, заскулила, развернулась, словно ловя хвост, которого у нее не было, снова тонко взвыла, вывалила из пасти подвижный язык и бросилась в арочный проем.
Стас остался стоять на коленях. Рассматривал искалеченную руку. Из глаз текли слезы. Мнимая победа обернулась полным бессилием.
Рукав пропитался кровью. Стас стянул розовый пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом, и осмотрел раны. Кожа у рваных краев имела нехороший густо-багровый цвет.
– Твою мать…
Он подполз на карачках к Роберту и обшарил карманы. Свинтил с почти пустой бутылки пробку, отшвырнул в сторону и полил рану. От боли напрягся, затем задрожал. Крови было немного. Кажется, крупные вены и артерии не повреждены. А связки и сухожилия?
«Что не так с этим псом? Почему я видел его внутренности?»
Руки ходили ходуном. По лицу тек пот, смешивался со слезами.
Нужны антисептик, антибиотик, швы, перевязка… «Сейчас, только дождись подвального лекаря». Стас порывисто рассмеялся. Все по Эдгару По: «И слышен смех – смех без улыбки»[48].
Фонарик светил на арку, из которой появилась и в которой исчезла собака. Глаза почти привыкли к темноте, обличили ее дымчатую изнанку. Стас осмотрел зал.
Под самым потолком через помещение тянулись серые нити. Внутренние сквозняки играли странными лианами – слабо раскачивались. Обои на стенах («обои?») отвалились, сформировав неясные, тревожные очертания; они ворошились и затихали, ворошились и затихали.
Рука онемела, боль отступила от раны, но сгустилась, повисла камнем в голове. Мозг словно плескался в теплой тошнотворной жидкости. Боль сжимала виски, давила на затылок.
А потом Стас услышал шаги.
Из легких с шумом вышел воздух. Сил не осталось. Сейчас из одного из проходов выйдет мертвая толстуха, и он не сможет убить ее в третий раз.
Широкая тень украдкой скользнула по стене. У тени были клыкастый рот и мерцающие глаза. Черное тело хлопало и шелестело, словно платье на ветру.
Скользящая изломанная тень устремилась на Стаса.
Из его горла вырвался придушенный вскрик. По ребрам прополз многолапый ужас, обвился вокруг позвоночника.
Стас увидел того, кто вышел на свет.
Тени ниспадали складками, из них выглядывало сморщенное лицо, напоминающее ком пыли. Глаза, точно гвозди, забили глубоко в череп.
Стас где-то слышал, что мозг человека в первую очередь фиксирует самое неожиданное из услышанного и увиденного. Мозг Стаса остановился на зубах существа.
Зубы гипнотизировали. Зубы тигра? Волка? Кабана?.. Наверное. Очень похоже на кадры из программы о дикой природе Севера. Развитые клыки обеих челюстей (только у существа в черных очках они были одинаковой длины и направлены в разные стороны), узкие резцы, торчащие вперед; промежутки между резцами и клыками позволяют челюстям сцепляться крест-накрест.
Жуткое лицо нырнуло в тень и через несколько секунд снова выплыло на свет. Неподвижно-пристальные, будто металлические глаза парализовали волю Стаса. Его засасывало в глазницы с блестящими каплями на дне. Полукруглые гребни ребер торчали в распахнутом пиджаке. Кожа существа была бледной.
Мертвец, еще один мертвец.
Чудовище словно красовалось в луче электрического света. В ногах монстра сидела собака с полупрозрачной кожей и черной шишковатой головой.
– Он обещал мне… – проскулил пришедший в себя Роберт. – Он сказал, что подарит…
– …книгу, – закончил за него Стас.
– Да, да, вы должны понять… она бесценная… «Египет в описаниях и картинах» Георга Эберса[49]…
Самое смешное (или страшное): Стас понимал.
Существо напялило на тонкую переносицу круглые черные очки. Склонилось над Стасом:
– А вот и мой биограф.