– Давай отсюда уйдем… Ян!
Ночь еще пряталась за космическими валунами, но Олеся ощущала ее тяжелую, неумолимо опускающуюся на усадьбу тень. Спина под рюкзаком вспотела, мочевой пузырь снова просительно жаловался.
– Я его видел, – повторил Ян. – Видел Иржи.
– Это не он. Тут все по-другому, не так…
Не так, как раньше. И надо быть сумасшедшим, чтобы выяснять – насколько не так.
Она вцепилась в руку мужчины, в напряженный бицепс, и потянула в сторону ворот. Глаза Яна оставались мутноватыми, неподвижными: он смотрел на бельведер. Однако пошел за ней.
Олеся нервно огляделась на ходу. Дом, внутреннее убранство которого уничтожили запустение и люди, молчаливо наблюдал за ними. Опасный калека без водопровода и электричества, переваривший обитателей: анархистов, панков, простых бездомных – до новой формы существования.
Обескровленного бытия.
Девушка чувствовала следящие из теней глаза. Кого? Безумцев? Вампиров?.. Вот, слово прозвучало. Не в привязке к телепередаче или споре о рассказе Джона Полидори, а в контексте реальности. Олеся подумала о старухе в цыганском платке, с фистулой на щеке; о мужчине на потолочной балке, который пускал розовые слюни; о голубых глазах за смотровым стеклом герметичного грейпфрутового костюма. Подумала о бесноватом псе за закрытой дверью.
– Ворота закрыли, – сказал Ян. Он, кажется, пришел в себя.
Оба посмотрели на сведенные створки ворот, которые сцепили мотком проволоки. На загнутом вверх конце металлического шнура болтался обрывок синего полиэтилена. Ян наклонился (Олеся отпустила его руку) и поднял из травы обрезок трубы.
– Зачем? – вырвалось у Олеси, хотя она знала ответ.
Их не хотели выпускать.
– Дешевый фокус, – сказал Ян и направился к воротам.
Теплый ветерок овеял мокрый лоб. Ржавчина и сварные катышки трубы впивались в ладонь.
«Я его видел… видел…» – крутилось в голове.
Видел Иржи. Простодушного парня, который пропал в лабиринтах под склепом. Своего напарника, которому не помог.
Как Иржи здесь оказался?
Ян прикинул. Стройка будущего гольф-клуба располагалась юго-восточнее заброшенной усадьбы. Как далеко? Двадцать километров? Больше? Подземный тоннель такой длины?
Допустим. С учетом того, что он видел и от чего бежал.
Сердце Яна ухало в груди. Он почти не замечал семенящую рядом девушку, привлекательную брюнетку, с которой познакомился в пабе «У Медвидку». От построек исходил запах гнилого дерева и известковой сырости. В голову Яна прокрались глупости о заброшенных домах и их мертвых обитателях. Он переложил трубу в левую руку и уже собирался потянуться к скрепляющей створки проволоке, когда из груди вырвался ошарашенный возглас:
– Черт!
Из-за кирпичной колонны шагнула синяя тень. Ян дернулся и отпрянул, выставив перед собой огрызок трубы. Олеся всхлипнула и прижалась к нему со спины. В другой ситуации тепло девушки – очень молодой и очень красивой девушки – показалось бы интимным, трепетным, но сейчас к Яну словно подключили ток слабого напряжения: Олеся дрожала.
За воротами стоял человек, облаченный с головы до ног в синюю строительную пленку. Будто кто-то решил поиграть в привидение, но не нашел простыни. На уровне головы в толстом полиэтилене чернели два рваных отверстия. Щупальца спрута шуршали по истоптанным ботинкам и дорожной пыли.
Ян исступленно втянул воздух. Недоумение сменилось раздражением.
– Какого черта? – крикнул он. – Иржи?
Фигура не шевельнулась.
– Кто это? – Олеся больно вцепилась в его локоть. – Что ему надо?
– Не знаю. Какой-то идиот.
Ян приблизился и ткнул трубой в моток проволоки. Разбуженные ворота скрипуче заворчали.
– Отошел, живо!
Человек-пленка шагнул вперед, из разреза, как из-под мантии спрута, появилась мраморно-белая рука и попыталась ухватиться за оружие Яна. Тот отдернул трубу.
На пальцах человека-пленки не было ногтей. В горле Яна поднялся комок тошноты. Он задохнулся чем-то дымным и горьким. Мышцы лица помертвели, под восковой коркой обжигающе струилась кровь.
Ян размахнулся и ударил трубой по бледным пальцам, похожим на гигантские опарыши. На месте – выпавших, вырванных? – ногтей из-под черных кутикул выглядывали острые желтоватые клинышки.
Труба опустилась с глухим костным звуком. Кисть мотнулась вниз, запястье врезалось в кольца проволоки.
Олеся вскрикнула.
Спрут не издал ни звука. Выудил сквозь прутья руку и поднес к прорезям для глаз. На указательном и среднем пальцах лопнула кожа. Раны были прозрачно-молочными, вместе с кожей торчали кусочки сухожилий, желтые, жесткие.
– Ударил, – прохрипело под пленкой, – меня… Жарко…
Это был не Иржи – чужой голос.
Ян судорожно развернулся.
– Уходим, надо найти другой выход!
Он двинулся по траве к расписанному звездами и лозунгами гаражу, прочь от человека-пленки с проклевывавшимися когтями в ногтевых лунках.
Олеся не отставала.
– Не подходи к дому, – сказала она.
Он кивнул. И не собирался.
До того момента, как увидел в серой глубине дверного проема Иржи.
На Иржи был рабочий комбинезон, порванный на правом плече и заляпанный темным на груди. Напарник улыбался. От широкой открытой улыбки Иржи не осталось и следа: теперь это был оскал, переходящий в рваную обескровленную рану.
– Ян, – позвала тень.
Он испытал настоящий ужас. В горле разбух комок.
Иржи повернулся к нему спиной и стал деревянно, как кукла-марионетка, подниматься по лестнице.
Ян пошел к дому.
– Не надо, – взмолилась Олеся, – пожалуйста…
– Иржи, – окликнул Ян. – Иржи!
У страха, смешанного с чувством вины, был терпкий вкус, он давил на кадык изнутри. Теперь Ян видел лишь ноги Иржи, отсеченные дверной перемычкой. Потом исчезли и они. Труба выпала из ладони, пальцы сжались в кулаки.
Голову окутал алый туман.
Тот, кто сделал такое с Иржи, ответит сполна! Ян свернет ему шею голыми руками, будь то зараженный бешенством бродяга или клыкастый скелет.
На полпути к крыльцу, над которым под сумасшедшим углом висели останки козырька, Олеся тронула его за руку.
– Там.
Ян повернулся и посмотрел, куда указывала девушка.
От флигеля ковыляли двое бездомных, один за другим, как заведенные игрушки. Женщина впереди, мужчина сзади. Мужчина держал в руке бутылку с отбитым донышком. Сначала бродяги двигались в тени высокого кирпичного забора, затем вышли на свет, и тогда их пустые лица… зашевелились. Под бледной кожей задвигались мышцы, будто пытаясь оттолкнуть солнечные лучи, упавшие на щеки, лоб и подбородок. Женщина в резиновых сапогах зашипела. Мужчина заслонился рукой с «розочкой». Они похромали мимо лежащей на боку цистерны, и Ян рассмотрел их жуткие одержимые лица. Нечеловеческие глаза.
Мужчина протянул руку и ткнул женщину бутылкой в плечо. Оттолкнул, чтобы добраться до Яна и Олеси первым. Сальные волосы подпрыгивали поверх правого глаза. Женщина снова зашипела и, сбавив ломаный шаг, развернулась. Бродяга проскочил мимо. Она попыталась схватить его за пиджак, но подвела пугающая медлительность. Женщина клацнула челюстями, выплюнула изо рта белый осколок и пошла за мужчиной.
– Пожалуйста…
Ян услышал и почувствовал голос Олеси, прохладный, невесомый.
Их окружали. Не только мужчина с «розочкой» и женщина в резиновых сапогах. Другие. Об этом сообщали звуки со всех сторон: шелест, хруст, постукивание. Об этом кричали расширившиеся глаза Олеси.
Ян взял ее за руку и повел в дом. Олеся слабо запротестовала. На лбу девушки пульсировала голубая жилка. От нее пахло фруктовой жвачкой и никотином.
«Она сейчас упадет в обморок».
Ян подхватил ее на руки и внес в вестибюль. Олеся не протестовала, лишь шепнула что-то.
Он наклонил голову, чтобы расслышать.
– Не уходите со света, – сказала она.
Усадьба снова назвала его имя. Выдохнула его вместе с пылью второго этажа. На этот раз громко и требовательно:
– Ян!
На вторые сутки пути (ночная пересадка в Варшаве) она сошла с автобуса в Праге.
Вкатила неподъемный чемодан в здание автовокзала. Гул кондиционеров, люди у окошек касс. Кафешки, лавочки, интерактивные карты, зона ожидания, камеры хранения, недорогой хостел. Чернокожие парни с суетливыми глазами. Туристы с пухлыми чемоданами. Сонные бомжи.
Чемодан весил около пятидесяти килограммов. Взбухшие карманы, едва цепляющиеся зуб за зуб молнии. Там было все. Кривой Рог. Мама. Кусочки самой Олеси. И по мелочи: тушенка, сгущенка, утюг (ведь догадалась потащить!), ложки-вилки, сковорода (не чугун, и на том спасибо), обувь, одежда, книги, много книг.
Денег с собой почти не было, но девушка понимала: без такси – беда.
Колесики жалобно стучали по плитке зала ожидания, а потом левое крякнуло и отлетело в сторону. Вместе с ним сломалось и что-то внутри Олеси, нехитрый механизм, отгоняющий панику и грусть от окна автобуса.
Она села рядом с огромным, завалившимся набок чемоданом и расплакалась.
Никто не подошел к ней, не предложил помочь.
Олеся до крови прикусила кожу на костяшке большого пальца, вытерла лицо воротником кофты и поднялась на ноги.
Тогда, волоча по привокзальной площади тяжелый сломанный чемодан, она пообещала себе, что найдет того, кто будет носить ее на руках.
Сейчас, в большом доме сквота «Цибулька», могла ли считать мечту исполненной?
Ян нес ее по лестнице: одна рука под ягодицами, другая – под спиной. Олеся обвила его шею руками.
На втором этаже их ждал мертвец.
Вампир.
Вампир ждал на верхней ступени правого лестничного марша. Его соломенные волосы слиплись от грязи, пыли и спекшейся крови. На лице, помимо порванного рта, были и другие следы борьбы – потемневшие ссадины и припухлости.
Под ногами Яна скрипели ступени.
– Пожалуйста, – прошептала Олеся в оттопыренное ухо.
Ян словно не слышал. Зрачки вампира плясали в бесцветных радужках, расширялись и сужались, и Олеся вспомнила об игровых автоматах с вращающимися барабанами, на которых любил зависать один из ее криворожских ухажеров.
Шаг. Второй. Третий.
Веки опустились и поднялись. Вампир с восковой ухмылкой сфокусировал взгляд на Яне, будто бы кивнул и нырнул в примыкающий к лестнице коридор.
Повел за собой.
Ян подчинился.
Олеся беспомощно глянула на квадратный колодец вестибюля, поднимающийся до самой крыши, под которой вечность назад сидел мужчина в плавках.
Еще один вампир.
Но больше всего девушку пугало иное.
Кто-то или что-то вне поля зрения. Нечто таилось во мраке слепого, без окон, коридора, ужасное, злое, и оно не дышало. Глаза наблюдателя уставились на Олесю, и темнота была для них светом. Черным светом.
– Ян… Ян… – простонала она.
Потолок нависал нал головой, коричнево-серый, в трещинах и разводах. В рюкзаке, что болтался на сгибе локтя, лежали футболка, носки, прокладки, шоколад, телефон, купленная в магазине бутылка воды (жаль, не святой), мини-аптечка, мелочевка, фонарик. Что обличит луч электрического света, если направить его поверх перевернутого стола со сломанными ножками?
Тень в конце коридора шевельнулась.
«Ватиска! Сделай хоть что-нибудь!»
Олеся прильнула губами к уху мужчины, который нес ее на руках, словно безвольную жертву, и стиснула зубы на мочке. Ян со свистом втянул воздух, остановился и выронил девушку. Она упала на задницу и больно ударилась локтем.
– Что? – Ян потряс головой.
Он посмотрел на Олесю, затем на своего бывшего напарника, который стоял между ними и тем, что скрывалось в невидимой части коридора.
Из полураскрытой двери, рядом с которой сидела Олеся, проникал свет. Спасительный, теплый свет. Она толкнула дверь, и полоска света расширилась до золотистой ковровой дорожки, поделенной на квадраты.
– Иржи… – Зрачки Яна расширились, он был насмерть перепуган. – Что с тобой случилось? Куда ты нас привел?
– Это уже не Иржи! – заорала Олеся, саданула Яна подошвой кроссовки по щиколотке и стала пятиться на карачках. – Сюда! Быстро!
Она успела увидеть, как вампир в строительном комбинезоне отошел к стене и замер там, точно покорный ребенок, а из темноты выплыла высокая тварь с бессмысленными горящими глазами, которые жаждали крови.
Под кожу забрался ледяной ветер. Олеся больше не кричала. Вползла в комнату и с мольбой глянула на оставшегося в коридоре Яна.
Страх отнял последние силы. Однако прежде, чем упасть спиной на дощатый пол, она увидела, как Ян – побледневший, растерянный, но с упрямым выражением в ясных глазах – шагнул внутрь, закрыл дверь и повернул фиксатор.
Хвала небесам, в двери был замок.
А еще было окно, забранное решеткой.
Они оказались в ловушке.
– Черт, черт, черт!
Вцепившись в прутья, Ян попытался выломать решетку, хотя бы раскачать ее в креплениях. Тщетно. Решетка крепилась сваркой к всаженным в откосы штырям. Толстые закладные покрывал бурый налет.
– Черт…
Он отпустил прутья и повернулся к Олесе.
Девушка смотрела на дверь. Следила за ней, как за спящей змеей.
Старую деревянную дверь покрывали темно-серые чешуйки масляной краски, неглубокие трещины складывались в ветвистые узоры. Медная ручка. Залепленный известкой дверной глазок.
Что будет, если длинный белесый палец вытолкнет комки раствора и проникнет внутрь, обнюхивая комнату желтым когтем?
У Яна похолодели ладони.
Однажды он читал сыну сказку о запертом в чулане медведе… Паддингтоне? Возможно… Чем сейчас занят Томаш? Ладит ли с мамой, которая за последние годы превратилась в приходящую няню?
Щель под дверью была слишком узкой, чтобы заметить движение, тень.
Коридор молчал.
Ручка не шевелилась, никто не пытался выломать дверь, не стучал и не расхаживал с той стороны.
– Через окно не получится, – прошептал он.
Сознание металось в черепной коробке, но и там были решетки и двери, которые лучше не открывать.
Он стал дышать ровно, чтобы прийти в себя. Посмотрел на девушку.
– Как ты?
Олеся обернулась, и по ее лицу Ян понял: лучше, чем он надеялся. Сильная девочка, как и Томаш. Это она спасла его от тварей за стеной. Разбудила.
Мышцы оставались напряженными, он обливался потом, но перестал задыхаться, сигналы опасности не жалили, а пощипывали мозг.
Что делать?
Убить хозяина одиннадцатого – пустого – гроба.
– Полагаю, нам следует провести военный совет.
Ян устроился на полу у стены, лицом к двери. Олеся села рядом, под зарешеченным окном, щедрым на солнечный свет. Достала мобильный и посмотрела на экран: пятнадцать тридцать семь. Часов пять до темноты, не больше.
С чем они столкнулись? Что случилось с обитателями заброшенной усадьбы? Чем они стали? Может, это какая-то болезнь?
– Итак, что мы имеем? – начал «военный совет» Ян. – Что знаем о лю… созданиях за дверью?
– Они боятся солнца, – сказала Олеся.
– Не сказать чтобы сильно. Они не дымятся и не вспыхивают.
– Ты прав.
– Оно им просто неприятно, как…
– Кому?
– Неважно. Что еще?
– Они медленные.
– Верно. Иржи… и те двое во дворе двигались заторможенно.
– Трое, – поправила она. – Во дворе было трое. Третий у ворот. А еще я видела старуху в доме, когда ходила в туалет. И кого-то под потолком.
– Что они делали?
– Старуха вышла из комнаты, а мужчина под потолком куда-то делся. Может, спрятался. Я тогда плохо соображала. Мне кажется, они умеют гипнотизировать. Ты вел себя странно. Пошел за своим напарником…
– Гипноз? Не знаю… Я был очень зол. На себя. За то, что случилось с Иржи.
– Понимаю.
– Они не чувствуют боли.
– Они бледные как смерть.
– Подведем итоги. Они избегают солнечного света. Возможно, владеют силой внушения. Их не беспокоят раны. Они медлительные. – На лбу Яна собралась задумчивая складка.
– Не все, – сказала Олеся.
– Да. Тот, что прятался в коридоре, – другой. Он двигался быстро и уверенно.
– Рассмотрел, как он выглядел?
Ян издал нервный смешок.
– Как сущий кошмар. Даже не знаю… Высокий и тощий, в темном плаще. Похож на те скелеты в черных гробах. Лицо в морщинах и оскаленное, будто он рычал, но я его не слышал. Клыки, сверху и снизу. И эти его глаза…
Олеся видела их, всего секунду, но это была долгая секунда пульсирующего ужаса. Две блестящие, трепыхающиеся рыбины. От Высокой Твари исходили волны ярости.
– Значит, мы говорим о вампирах? – сказала она.
Ян вымученно улыбнулся.
– Похоже на то. Я почти уверен, что тварь, которая нас сюда заманила, еще несколько дней назад спала в гранитном гробу.
– Но ведь это…
– Знаю. Это безумие.
Безумие вполне реальное, чтобы прятаться от него в пропахшей тленом комнате.
– Но если безумные легенды помогут нам выбраться, я готов трепаться до утра…
На мгновение паника снова сковала рассудок девушки. Сознание забилось в поисках выхода, увидело узкую щель и бросилось в темноту, где поджидали воспоминания.
Голос отца за входной дверью:
– Ось, попробуй еще раз. Просто поверни налево.
– Не получается… хм-хм…
Она, пяти- или шестилетняя, хныкала, стоя на табуретке. Фиксатор заклинило. Олеся не могла открыть защелку, впустить отца. То, чего боялась, оставаясь дома одна, произошло: она оказалась взаперти.
Олеся попробовала снова. Фиксатор, черная круглая кнопка с выступом для пальцев, не поддавался. Замок был старым, накладным: он висел на уровне груди взрослого и открывался только изнутри.
– Закрой за мамой, доця.
Она видела язычок защелки, высовывающийся из железной коробки; его скошенный кончик прятался в запорной планке на откосе. Где-то внутри замка была злая пружина, которая давила и давила, мешая Олесе повернуть фиксатор. Пружина издевалась, беззвучно и маслянисто хохотала.
– Ну же! – начиная нервничать, крикнул отец; она хорошо знала этот крик. – Что трудного! Поворачивай!
Олеся разрыдалась.
Пальцы по-прежнему сжимали кнопку, но уже не пытались открыть, просто держали, чтобы злая пружина не смогла еще глубже вдавить стальной язычок в стену.
– Не могу…
– Ничего не можешь! Вся в мать! Хватит плакать!
Он ударил в дверь, и Олеся едва не свалилась с табуретки.
– Твою!..
Она услышала шаги: отец сбегал по лестнице. Он бросил Олесю, она никогда не выберется из квартиры. Будет пить воду из-под крана, есть старую еду, а потом… потом еда закончится, и придут крысы, она часто слышала их внутри стен, нет, они придут раньше, чтобы отобрать последние крохи, станут подбираться к ней, поблескивая красными глазками и капая слюной с острых зубов…
– Папа!
Никогда. Не. Выберется.
Именно это с ней и случилось. Они с Яном оказались заперты в комнате с зарешеченным окном. Фиксатор защелки находился с их стороны, но они не могли его открыть.
И никто не придет на помощь. Не будет слов «Отойди от двери!», тяжелых ударов, оглушающего треска, летящих на пол щепок, ударов, новых ударов… и отца с раскрасневшимся недобрым лицом и соседским топором в руке. Не будет даже пощечины – платы за сломанную дверь.
Олеся зажмурилась.
– Нельзя до утра. Что, если они… он… этого ждет?
Ян встал и принялся ходить по комнате.
В стенной нише некогда умещался шкаф, но сейчас от него осталась лишь задняя стенка, прикрученная к кирпичам болтами. В правом от окна углу стояла кровать без ножек, матрас заменял слой газет и тряпок. С потолка свисал электрический кабель, распушенный медными жилами.
– У тебя есть крестик? – спросил Ян. – Что-нибудь серебряное?
Олеся провела ладонью между ключицами – на всякий случай.
– Нет.
– И у меня…
Она порылась в рюкзаке.
– А это?
Он посмотрел на пузырек в ее руке.
– Святая вода?
– Перекись водорода. Кровь ведь шипит, если…
Ян усмехнулся.
– Не кровь, а сама перекись. Она окисляется и распадается на кислород и воду.
– Но там ведь есть яд?
– Совсем немного, в полезных дозах. Иначе перекисью бы не чистили зубы и не промывали носы.
– Ты слышал о заболевании, которым пытаются объяснить существование вампиров?
Ян странно посмотрел на нее.
– Почему спрашиваешь?
– Ну, в нашей ситуации…
Олесе показалось, что его глаза затянула тонкая блестящая пленка.
– Болезнь называется порфирией. – Ян посмотрел на свои руки, сцепленные замком на животе. – Ей болен мой сын.
– Боже, прости.
– Ничего. Ты не виновата. Никто не виноват.
Олеся судорожно искала слова. Была уверена: он нуждается в них.
– Как его зовут?
– Томаш.
– Сколько лет?
– Восемь.
– С кем он сейчас?
– Со своей матерью. Мы развелись, но она помогает.
– Расскажи мне о Томаше, – попросила Олеся.
Эритропоэтическая порфирия. Ужасный генетический недуг. Испорченная кровь. Болезнь вампира.
Ян столько всего прочитал: о порфиринах, красном кристаллическом веществе, нарушение обмена которого приводит к заболеванию; о повышенной фоточувствительности, ожогах, поражении хрящей носа и ушей, изменении суставов. Он видел все это: книгой с обожженными страницами был его сын.
Пальцы Томаша искривились, слизистая оболочка глаз и зубы отливали красным, кожа вокруг губ огрубела, натянулась, обнажив клыки. «Па, я похож на волка?» Мышцы ослабели, часто немели ноги и руки. Живым, подвижным, здоровым оставался лишь ум Томаша. Он читал книги, сочинял истории, мечтал о далеких странах.
Врачи и сайты говорили о наследственности. Вероятность очень высока. Яну было плевать. Чем он поможет сыну, если выудит из генеалогического древа еще одного несчастного с дефектным геном?
Что спровоцировало болезнь? Лекарства? Отравление токсинами? Тоже плевать. Главное, сделайте так, чтобы мой мальчик не страдал!
Все началось, когда Томашу было пять. Спонтанно. Как снег на голову. Или – бетонный блок. Животик бо-бо. Багровая моча в горшке, слезы Нады, визит доктора, анализы. На солнце кожа Томаша краснела и всходила пузырями, гнойными язвами. У малыша выпало три ногтя: два на левой руке и один на правой.
Господи, как истошно орал сын. Как припадочно надрывалась Нада. Как, зажав рот, всхлипывал в ванной Ян. Жена не выдержала и года, ушла, сбежала, чтобы возвращаться набегами – уже не домой, а в храм, где искала прощения.
Ян почти никогда не расшторивал окна. Смазывал трещинки вокруг маленького рта, массировал уплотнения вокруг глаз и переносицы. Курил по две пачки в день, пока сын не попросил бросить.
Снижение тромбоцитов, повышение уропорфинов в моче, сфероцитоз…
В семь лет Томашу удалили селезенку. От сепсиса и гемолитической анемии спасали антибиотики. Каротин повышал терпимость к солнечному свету. Переливания эритроцитарной массы…
Надо быть осторожным, всегда быть осторожным. Солнцезащитные очки, крем перед прогулкой.
Ян научился жить рядом с коварной болезнью. Но не свыкся с ее присутствием.
Он плакал.
– Это излечимо? – По щекам Олеси тоже текли слезы.
– Пока нет. – Ян вытер лицо тыльной стороной ладони, заскрипела щетина. – Есть надежда на пересадку костного мозга, но это очень сложная процедура… и очень дорогая. Надо найти донора. Я и мой брат не подходим по HLA-антигенам, наши родители умерли, других родственников нет…
Олеся подалась вперед и обняла его. Прижала к себе. Ян положил голову на ее плечо.
– За что ему это…
У нее снова защипало глаза. Она крепче обняла Яна, не обращая внимания на больно впившийся в локоть шуруп или гвоздь.
Олесе хотелось погладить его по голове, но она не стала. Услышала мерное дыхание Яна, почувствовала, как слипаются веки.
Заснуть? Здесь? Привалившись к обшарпанной стене?
Почему нет…
Они проснулись через двадцать минут, полные – о чудо – решимости и сил.
Яну удалось расшатать крепления в откосах, Олеся подсобила, тянут-потянут – могут! Она бросилась к нему на шею и поцеловала в колючую щеку.
Они спустились по водосточной трубе, прямо в щекотную траву и предупредительно хрустящее стекло. Держась за руки, побежали к воротам – никаких синих спрутов и проволоки – и оставили проклятое место с носом.
На поезд успели с закатом цвета раствора марганцовки – не крови.
С вокзала отправились к Олесе. Не сговариваясь, не произнеся в мотовагоне ни слова, общаясь ладонями и глазами.
Район Винограды, исторические виллы, многоэтажки, ухоженные кустики и деревья на пологих подъемах и каменке. Реклама на спинках лавочек. Дома времен Первой Республики, ее – пятый от светофора. Железные турники с поддонами для сушки белья. Огороженная деревянным заборчиком детская площадка.
Неудобная планировка, замурованная внутри квартиры кухня, отсутствие окон, зато – просторная гостиная, уютная спаленка. Огонь под кастрюлей ужался до голубого кольца, и Олеся кинула в воду замороженных креветок. Яркие обои, мягкий свет, два винных бокала под струями холодной воды, его широкие ладони, ложащиеся на ее бедра…
Она повернулась и поцеловала Яна, положила мокрые руки ему на спину. Он встретил ее губы, нежно смял, вобрал в себя. Она почувствовала его язык и познакомилась с ним. Теснота джинсов и рубашки сводила с ума.
На кровати, на широкой кровати с черным шелковым бельем, его рука юркнула под ткань, по мембране живота, выше, выше, нашла ее грудь.
– Они маленькие, – сказала Олеся. Она чувствовала себя девчонкой, глупой извиняющейся девчонкой, но это было хорошее чувство.
– В самый раз, – улыбнулся Ян. – Просто у меня большие руки.
Его ладони – крупные ладони с грубоватой кожей – дарили приятное тепло.
– Дурак…
Он приподнялся и поцеловал каждую из причин ее беспокойства. Еще и еще.
«Ты всегда знала, что не снимешься у Мейера или Дитриха[46], – мелькнула на задворках сознания забавная мысль, – так чего переживать?» Олеся закрыла глаза и тихо застонала. Ее пальцы перебирали волосы на затылке Яна.
Сейчас все будет иначе, сейчас и потом.
Всю жизнь она словно мстила отцу: за слезы и синяки мамы, за других женщин. Выросла с воспоминанием о купейном вагоне, в котором Евгений Ватиск, ее отец, трахал на верхней полке миниатюрную попутчицу, учительницу из Львова, трахал полночи, думая, что его девятилетняя дочка спит. Секс, боль и разочарования – этого в их семье хватало в избытке, но делилось неравноценно. Большая часть доставалась маме. Олеся потеряла девственность в тринадцать лет, а разочаровываться не переставала до сих пор. Она неосознанно пыталась испортить свою жизнь, чтобы бросить это в лицо отцу: «Смотри, видишь, виноват только ты! Я стала тобой, папочка. Шлюхой, которая уродует все вокруг себя». Но единственной местью, которая ей удалась, стала месть самой себе.
…Ночь заструилась и сползла с окон толчками, поднятыми вздрагивающими коленями, смоляным отливом волос на ее щеке, обволакивающим предметы рассеянным лунным светом, сокращениями мышц нижней части живота.
Олеся открыла глаза.
В ванной шелестела вода. Ее киевский парень частенько напевал под душем что-то из Михаила Круга. «Ян, главное, не пой, хорошо? – подумала она, переступая через лежащие на полу джинсы и влезая в халат. – Не пой, и я отблагодарю тебя по-особому».
Растрепав волосы, она подошла к двери ванной и нажала на ручку. Та не поддалась. «Ты смотри, какой стеснительный, заперся…» Олеся привычно сунула ноготь в прорезь круглой заглушки, повернула до щелчка – «попался, водяной», – улыбнулась и положила руку на полированную медь.
– Не открывай! – закричал Ян. Почему-то не из-за двери, а сзади. – Закрой замок!
Она оглянулась и…
…увидела вскочившего на ноги Яна, маленькое окно, рассеченное на ромбы с черно-рыжими гранями, сломанную кровать.
Олеся проснулась.
Медленно, не доверяя новому сну или страшась пробуждения, повернула голову и посмотрела на свою правую руку. Побелевшие пальцы сжимали ручку двери. Выступ фиксатора располагался вертикально.
Защелка открыта.
Она отперла дверь, за которой…
Олеся шумно вздохнула – в горле заскрипело, грудь сотряслась – и крутанула фиксатор влево.
Щелк.
«Успела».
Если Ян кричал что-то еще, то она не слышала. Отшатнулась от двери, врезалась в грудь мужчины, в его руки.
– Я проснулся и увидел, что ты стоишь у двери. Все-таки гипноз… Ты что-нибудь помнишь?
– Мне снилось, что…
Ян заглядывал в ее лицо.
– Я не знаю, что это было, – прошептала Олеся. – Мне просто приснилось, что я открываю дверь.
Фиксатор повернулся направо.
Щелк.
Олеся взвизгнула.
Фиксатор повернулся налево.
Щелк.
Направо, налево, направо, налево, направо.
Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.
Ручка не шевелилась.
Девушка хотела броситься к двери, чтобы закрыть замок, но Ян удержал ее.
– Они могут открыть с той стороны. Всегда могли.
Садилось солнце. Сумеречный свет придавал теням во дворике жизнь. Олеся закрыла глаза и призвала спасительный сон, но усадьба лишь рассмеялась, заухала упрятанными под землю чугунными трубами. За стеной залаяла собака.
В дверь постучали.
Олеся выпустила из легких шелестящий, протяжный выдох ужаса.
– Шо це? – вырвалось у нее.
Она подсознательно ждала этих ударов, жуткого стука костяшек пальцев по рассохшемуся полотну, ждала с того самого момента, когда Ян закрыл дверь, но оказалась не готова.
– Иржи? – спросил Ян. В его голосе снова появились нотки отупения.
Тук, тук, тук…
– Прекрати! Хватит! – заорала Олеся.
В дверь стучали, однотипно, неустанно.
– Пускай он уйдет… Ян! Пускай он уйдет! Хватит!
Он отпустил ее, поднял кусок штукатурки, подошел и нацарапал на двери крест.
Тук, тук, тук – как судорожные смешки.
– Уходи! Вон! – До нее вдруг дошло то, о чем говорил Ян. – Замок… они… он… – Глаза Олеси широко распахнулись, губы задрожали. – Чего ты ждешь?! Вали на хрен или открывай эту чертову дверь! Ну! Давай, вхо…
Горячая ладонь зажала ей рот, не выпустив слово целиком.
– Не надо, – прошептал Ян. – Не приглашай… это.
– Н-но…
Он убрал руку.
– Знаю, снова безумие, но… не стоит ему помогать.
– Боже, – выдохнула Олеся.
Она подумала о страшилках Стокера, перед глазами пронеслись фрагменты из десятка фильмов, просмотренных в кинотеатре «Олимп».
Тук, тук, тук…
Кто ждет приглашения?
«Не хочу знать… пожалуйста…»
Живот налился свинцом. Страх был похож на приступ рвоты. Олеся согнулась и уперла руки в колени.
«Стоп!»
Она повернула голову и посмотрела на Яна.
– Вампир, кровосос… – произнесла она. – Зачем ему приглашение? Это ведь не наш дом. Он может зайти и так…
Ян – бледный, сосредоточенный на источнике шума – поднял бровь.
– Тогда что это? Игра?
– Мне приснилось, что мы, ты и я, выбрались отсюда и поехали ко мне домой. – Олеся смутилась. – Это было так реально… Что, если оно чувствует это? Чувствует мое ощущение дома?
Ян посмотрел прямо ей в глаза.
– Тогда буду думать, что я у тебя в гостях. Чем займемся утром?
– Я приготовлю…
Олеся не договорила. Он притянул ее к себе, порывисто, немного нервно, но нежно. Его правая ладонь запуталась в ее волосах.
Это сработало, ненадолго, но сработало. Олеся отключилась от жуткого «тук-тук-тук». Осознала, что хотела поцеловать Яна с того момента, как он протянул ей носовой платок у Национального театра. Им не следовало никуда идти, разве что к ней. И тогда, тогда… ничего этого не было бы…
Олеся крепко прижалась губами к его губам, пальцы Яна гладили ее шею, она задрожала, электрические разряды скользили по телу, от позвоночника к пяткам. Поцелуй показался таким знакомым, словно она давно знала эти мягкие губы. Ну конечно, она ведь целовала их во сне… и не только их.
Олеся возбудилась.
Ян отстранился. Он улыбался.
– У тебя очень уютная квартирка. И мне кажется, мы только что…
Дверь со скрежетом распахнулась.
Олеся стояла лицом к ней, в объятьях Яна, уткнувшись подбородком в его плечо.
На нее обрушился ужас.
Она осознала его, будто смогла увидеть не отдельные фрагменты, а все мозаичное полотно кошмара, и тогда он стал подлинным, оглушительным. Олеся застонала, ноги подкосились, и она обвисла в руках Яна.
Тот, кто стоял на пороге, тот, кому не требовалось приглашение…
Высокая тварь с дикими красными глазами и острыми зубами
…громко, радостно и мерзко захохотал.