Тело – высосанную оболочку без левой кисти – нашли спустя два дня после жуткого превращения Келли, на градчанской улочке Новый Свет, обжитой мастерами и ремесленниками, в скупой тени дома «У золотого грифона». На этот раз у меня не состоялся разговор с доктором фон Хайеком, но догадаться о судьбе останков мастера-чеканщика было нетрудно: их предали огню.
Солдаты дозором обходили город. Градчаны полнились слухами, один другого кошмарнее. Некоторые придворные верили в существование гигантской пиявки – об этом мне рассказал Артур, мой сын, к тому времени ассистирующий в императорской лаборатории.
Я, Келли и другие обитатели Золотой улочки, посвященные в Великое Деяние, – вот кто являлся настоящими пиявками. Кому-то удавалось высосать из казны больше, кому-то меньше. Наше же с Келли положение изменилось столь сильно, что мы перевезли свои семьи в более просторную резиденцию.
Меня пугало соседство с Келли, но сейчас мы были связаны как никогда прежде. Своим молчанием я покрывал тайну черного кристалла, который теперь хранился в моей спальне, под замком в сундуке.
Ариэль был кровопийцей.
Ариэль научился проникать в тело (и гнилую душонку) Келли. Нашел дверь в мир живых.
Ариэль опасен, но – для кого? Насколько сильны его голод и власть? Как велика тень, накрывавшая мою семью? Все, что я имел: доверие Рудольфа, жизнь на широкую ногу, друзей среди аристократии Старой Праги и Градчан, – случилось благодаря магическому шару. Это понимание делало меня слабым, немым.
В том, что произошло после, несомненно, есть и моя вина. Но смог бы я изменить ход вещей, остановить вечность, если бы объявил Келли – или самого Ариэля, злого духа – кровопийцей?
Никто не знает ответов на подобные вопросы. Они остры, словно кремневые ножи египтян, но годятся только для одного. Пустить кровь мыслей. Растерзать разум.
Малодушие и испуг Келли через месяц сменились нахальной самоуверенностью. Он напоминал эгоистичного ребенка, которому сошла с рук очередная пакость. Келли упивался безнаказанностью. Я защищал его своим молчанием. Другие видели в нем лишь помощника прославленного алхимика. Упрямый и дерзкий Келли снова источал желание совершать ошибки, из-за которых в первую очередь будут страдать другие. Тот человек, который умолял помочь ему, оградить от влияния черного кристалла, обещавший, что покончит со спиртным, вскоре уже обивал пороги трактиров и винных погребов.
Мы продолжали поиски философского камня: корпели в новой, отлично оборудованной лаборатории, разбирали записи, искали ответ, но прекратили мистические штудии. Агатовая сфера не покидала бархатных внутренностей ларца, спрятанного под тяжелой сундучной крышкой.
Мой авторитет укрепили последующие демонстрации замысловатых философских инструментов, а также возможностей магических зеркал, с которыми император был знаком весьма скудно. Рудольф слепо верил в чудо трансмутации и без задержек снабжал нас дорогостоящими аппаратами и материалами.
Да, моя слава находилась в зените. Осенью 1585 года Федор Блаженный пригласил меня в Москву. Я отправил в Московское царство Артура. Это оказалось мудрым решением: мой сын, занимая должность придворного врача, быстро стал фаворитом всесильного монарха, закончил работу над «Fasciculus Chemicus»[40]. Но главное – он избежал соприкосновения с ужасом, постигшим его отца. Возможно, я спас сыну жизнь. По крайней мере, мне хочется так думать. Артур вернулся в Англию уже глубоким стариком.
Мне следовало принять предложение русского царя и оставить Прагу вместе с семьей. Если бы я… Нет, хватит! Очередной кремневый нож. Полосовать себя можно вечно. Магический шар никогда не показывал мое будущее (в кувшине Дьявола плещется вино неведения), только чужое. И только горестные моменты: задушенные в постели королевские отпрыски, головы в плетеных корзинах, чумные кресты на дверях, кровосмешение, банкротство, расшитое языками платье, помешательство, колесование, горстки зубов, костры, кровь и дерьмо в сточных канавах…
Спустя два года после отъезда Артура на религиозном поле Богемии яростно сошлись католики и протестанты. Придворные иезуиты призывали Рудольфа к жестоким мерам. Общество пенилось от теологических споров, по улицам и площадям бродил призрак Варфоломеевской резни.
Будучи протестантом (или, скорее, сторонником теологии раннего христианства), я ходил по тонкому льду. Он треснул, когда Октавиус Спинола, испанский посол, обвинил меня в колдовстве, общении с инфернальными сущностями и наведении порчи на императора. Я впал в немилость монарха и был вынужден покинуть Прагу.
Слава и изгнание. Путь почти всякого алхимика.
Итак, я и Келли направились в Краков, где остановились у преданных друзей.
За три дня до того, как съехать из роскошного особняка в Градчанах, я помог Келли (Ариэлю) отнести обескровленное тело Октавиуса Спинолы в Дом-Которого-Нет.
Черные квадраты окон и прямоугольник двери висели в плотной дымке. Сквозь завесу тумана, странного, не блестящего в свете лампы, просматривались стены призрачного строения, которые казались обугленными. Белесый туман скрывал бесформенное присутствие. Мерещилось, что стоит протянуть руку в его густую неизвестность – и пальцы нащупают холодное лицо.
Мы проникли в дом. Останки были легкими: Ариэль высосал из Спинолы всю кровь и лимфу.
Почему демон помогал мне избавиться от трупа? Защищал тело, в котором соседствовал с разумом моего помощника? Мне до сих пор неведомо, как и в какой момент «ангел» окончательно освободился из темницы черного кристалла. Складывалось впечатление, что Келли даже гордится инфернальным гостем, как могущественным покровителем. Но где кончался Келли и начинался Ариэль? Спал ли дух после кровавых трапез? С кем я разговаривал последние полтора года, с того дня, как мы схоронили в тумане тело молодого мастера-чеканщика?
Да, мы делали это не в первый раз. Разговоры о таинственном кровопийце стихли только после того, как на берегу Влтавы стали находить растерзанные тела, главным образом крестьян. Людской страх обрел новое воплощение – вервольф. Насколько я знаю, Келли (оставлю адской сущности имя никчемного ирландца) не имел к этому отношения. Был оборотень или нет – у меня хватало других проблем.
Например, не думать о голосах мертвецов за зеленой дверью.
Или вопрос надо ставить иначе: почему я помогал демону избавляться от выпитых тел?
Не стану оправдываться. Я часто проявлял мягкость, это касалось моих поступков и поведения, всего, кроме научных изысканий. Я жаждал открытий и защищал не себя, а право продолжить поиск красной тинктуры…
А еще я ужасно боялся Келли.
Поймите, будучи человеком – и молодым учителем, и одержимым таинством стариком, – я не позволял своему гневу обернуться насилием, я никого не убил. Я всего лишь хотел, чтобы смерть других не навредила моим трудам и моей семье.
Взвешенная в воздухе влага неприятно липла к коже. Я старался не смотреть на резкое мраморное лицо Келли, но, когда смотрел, глаза демона сияли едким холодом. Где сейчас настоящий Келли, как глубоко под волей Ариэля?
Я страшился оказаться на месте Келли.
Капельки тумана внутри Дома-Которого-Нет источали свет. Это скорее мешало, потому что все вокруг плыло в вязком, плотном свечении. Я не видел других стен, кроме той, где был дверной проем. Над головой звучали шуршащие шаги, но самого потолка я тоже не видел. Стиснув зубы и жалея, что не могу зажать уши, ждал, когда появится другая дверь – зеленая. Ждал, ждал. А потом Келли поднимал руку, и грязный длинный ноготь показывал: там.
Он всегда видел ее первым (и, как мне кажется, опасался не меньше моего). Распахнутую настежь дверь, влажную, покрытую пористой гнилью, тускло-зеленым мхом. Она висела в тумане, внушая неодолимое желание лечь на устеленный пеплом пол, скорчиться, закрыть глаза и переждать безумное пробуждение этого места вне границ привычного мира.
– Давай, – приказал Келли, и я пришел в себя.
Мы качнули останки Спинолы взад-вперед, бросили их в зеленую дверь – и она тут же захлопнулась, со скрипом провернулась на петлях тумана. Я вздрогнул.
«Я – дверь», – вспомнились слова Келли.
Общаясь с магическим шаром, Келли всегда видел и слышал больше меня. Он был приоткрытой дверью, я – закрытой. Мне приходилось вглядываться в замочную скважину, прислушиваться. Келли же смотрел в щель, которая расширялась, расширялась…
Дом содрогнулся. Мгла по-прежнему скрывала все, кроме мшистой двери впереди и черного провала за нашими спинами, но на меня давили невидимые части дома: окна, арки, лестницы, проходы, залы. Боль полосовала глазные яблоки яркими мазками. Я видел огромный сад во внутреннем дворике, покрытый от пола до потолка ломкими коричневыми цветами и травами.
На несколько мгновений я перенесся в прошлое, где было лето с кострами на холме и беззаботными прогулками вдоль ручья. На сгибе локтя висела корзина, чулки промокли до колен, жужжали пчелы, а мортлейкское поле пахло растертыми листьями мяты. Мне нравилось собирать травы: я чувствовал себя самим Галеном[41], смеялся над эссенциями на аптекарских полках, над засохшими стеблями в склянках, наклонялся и срывал дарованное солнцем облегчение. Оборачивал корни влажной бумагой и бережно клал в корзину. Теплый ветер развевал полы моего пальто, копался в седине бороды. Эдвард Келли, молодой человек с изуродованными ушами, еще не постучал в мою дверь, я был счастлив как никогда, хотя не понимал этого…
– Назад, – зашипел Келли.
Схватив за рукав, он потащил меня обратно на Золотую улочку. Демон дернул слишком сильно, и я, потеряв равновесие, упал на левое плечо. Келли склонился надо мной, изо рта – трещины в окаменевшей глине – вместе со словами вырвалась невыносимая вонь:
– Не слушай их!
Он говорил о голосах за зеленой дверью. Решил, что они стали причиной моей обездвиженности. Перед глазами снова мелькнуло мортлейкское поле, я зажмурился, чтобы удержать его…
– Джон… Ди… Джон! Ди!
По зеленой двери застучали кулаки, зацарапали ногти. Губчатый мох задвигался, словно под ним ползали пальцы. Голоса звали меня. А затем закричали, так громко и пронизывающе, что всколыхнули туман. Еще секунду назад они верили, что я выпущу их. Душераздирающие вопли несчастных обрывались на высокой ноте, точно мышцы четвертуемого, и тогда начинали кричать другие.
Келли волочил меня по кочковатому полу. Мои ладони перепачкал мокрый пепел – чужие смерти. За порогом мне удалось вырваться и с трудом подняться на ноги. Я обернулся к призрачному дому.
Из дверного проема не долетало ни звука. Туман больше не освещал пространство за угольной стеной, зеленая дверь исчезла.
– Джон…
На голове зашевелились волосы. Я не сразу понял, что голос исходит не из Дома-Которого-Нет. Меня звал Келли. Стоя за моей спиной, он смотрел в ночное небо, где корчились от боли диковинные огни.
– Пойдем, – без властности, но и без должного уважения сказал мой помощник.
«Он ушел, – подумал я, – Ариэль ушел».
Но полной уверенности у меня не было. К тому же, как я уже упоминал, демон вырвался из клетки черного кристалла. Куда он мог уйти? В некую изнанку, тень между мирами?
«Нет, – говорила та часть моего „я“, которую не хотелось слушать, – он никуда не уходит. Он смотрит на тебя из тела Эдварда, даже когда спит. Злые духи спят с открытыми глазами».
Мы стали подниматься по Золотой улочке. Октавиус Спинола остался в призрачном доме. Или где-то еще. Где угодно.
Посреди улицы стоял пустой воз. В одиноком окне горели свечи, тусклые огни фонарей текли по брусчатке. В дверях дома, в котором жил некромант Леонард Вышпергер, показался обнаженный по пояс однорукий мальчик. Даже не взглянув на нас с Келли, он поднял перепачканное жиром лицо к переливающемуся всполохами небу.
Мы прошли мимо.
Прощай, Прага.
Почему я не рассказывал о других жертвах вампира Ариэля, остановившись постфактум лишь на одном эпизоде сокрытия тела?
Думаю, Ариэль был прав.
Я привык. Привык, несмотря на страх.
В Кракове мы с Келли снова оказались на грани нищеты. Остатки сбережений уходили на поддержание внешнего вида, соответствующего притязаниям на владение тайной Гермеса. Мы прятали свою бедность от чужих глаз, как уродливого ребенка. Неделю или две обходились без ужинов, на скудную пищу зарабатывали составлением гороскопов.
Ждали.
Флаги нашей славы развевались над Польшей, оставалось надеяться, что их шелест услышат доверчивые уши влиятельного мецената. Благосклонностью судьбы им стал Стефан Баторий, король Польши и Великого княжества Литовского. Король согласился на аудиенцию.
Стефана глубоко впечатлила демонстрация черного кристалла, в которой Эдвард Келли привычно сыграл роль медиума и провидца. Магический шар предрек смерть императора Германии и восхождение на трон Стефана. Воодушевленный перспективами, польский король финансировал опыты по трансмутации.
Покровительство Стефана длилось недолго. Король занимался восстановлением Старого замка в Гродно, что ощутимо сказывалось на казне. Посчитав алхимические эксперименты излишне дорогой забавой, Стефан перепоручил нас заботам лорда Уильяма фон Розенберга.
Так случилось наше тайное возвращение в Богемию. Не настолько, впрочем, тайное, чтобы Рудольф остался в неведении. Поверенные императора прибыли в резиденцию фон Розенберга: Рудольф требовал моей выдачи. Лорд ответил отказом. Я искренне восхищался этим человеком, твердым, смелым, амбициозным. И разумеется, безмерно богатым.
– Я верю в вас, доктор Ди, – сказал болезненно худощавый фон Розенберг в первый вечер после нашего прибытия в Крумлов. – И хочу, чтобы единственной вашей надобностью в стенах моего замка стала надобность в открытии Абсолюта.
Секрет философского камня манил лорда, как кровь манит существо, подобное Ариэлю.
Желая оправдать доверие фон Розенберга, я вернулся к расшифровке языка духов и штудиям с магическим шаром (не без опасения, что в мир живых попробуют проникнуть и другие потусторонние обитатели). Но работе мешала развратная жизнь Келли. Мой компаньон снова погряз в беспробудном пьянстве. С каждым днем во мне росло отчаяние. Кристалл пробуждался лишь в присутствии Келли, наедине со мной оставаясь пустым. Я зависел от своего помощника, и эта зависимость становилась угрожающей.
Эдвард Келли.
Мерзкий, подлый человечишка. Грязь, гниль. Какая немыслимая ирония крылась в том, что за столь трусливой душонкой стоял могущественный демон, древний кровопийца! Или именно этим и объяснялся выбор Ариэля? Змéю легче заползти в разбитый сосуд?
Своими безобразными выходками Келли доводил меня до внутреннего исступления. Мы постоянно ссорились. Я почти желал, чтобы Ариэль стал единоличным хозяином тела: его холодная расчетливость и звериный голод казались меньшим злом, чем гадкая человеческая природа Келли, требующая все больших почестей, внимания и славы.
– Без меня ты ничто, старик! – кричал Келли, брызжа слюной из перекошенного пьяного рта. – Ничто! Как давно ты видел в чертовом камне хоть что-то? А, старик?
Неприглядные, громкие распри в замке фон Розенберга грозили разоблачением.
Но в одном Келли был прав: я не знал, как его заменить. Труд всей моей жизни опирался на возможность общаться с черным кристаллом, я не прекращал надеяться приручить красного льва[42] и постичь иные таинства жизни и смерти. В резиденции лорда мне удалось достичь некоторых успехов – трансмутировать олово и медь в серебро, подлинность которого подтвердили лучшие ювелиры Праги. Это внушало осторожную надежду.
Однажды Келли взбесился из-за того, что все почести достаются мне, а в нем видят лишь прислугу. Он был ужасно пьян и продолжал прикладываться к бутылке даже после того, как его стошнило. Отвратительно. Он попытался встать с лавки, но упал и ударился головой об угол сундука, а когда я хотел поднять Келли, он укусил меня за руку. Я выставил мерзавца за дверь и занялся кистью: отсосал через трубку кровь, скапливающуюся в глубоких ранах, обмыл вином и перевязал.
Через две недели я безропотно принял Келли обратно, согласившись терпеть и оплачивать его гнусные развлечения.
Гостеприимством и щедростью фон Розенберга я пользовался до марта 1589 года. В моих руках находилась почти неограниченная власть над деньгами лорда, и, хотя это больше помогало моим накоплениям, чем результатам экспериментов, я до последнего надеялся преподнести хозяину замка секрет Жизненного эликсира, на который он уповал.
Вернуться в Англию меня побудило приглашение королевы Елизаветы. Находясь в Богемии, я благоразумно поддерживал с королевой дружеские отношения, писал письма, слал небольшие подарки, призванные напомнить о моем тайном опыте и мастерстве.
Келли покинул замок фон Розенберга еще до того, как конверт с теплыми словами английской королевы оказался на столе моего кабинета. Окончательный разрыв наших компаньонских отношений спровоцировало его бесстыдное предложение. Я догадывался, что мой помощник испытывает плотское стремление к Джейн, но не мог и помыслить о…
– Нам следует поменяться женами, – однажды заявил Келли.
– Что? – только и мог промолвить я.
– Таково веление духов, – ответил он своим скулящим голоском. – Мы должны делить наших женщин друг с другом, так они сказали.
Негодяй даже не попытался изобразить возмущение. В первые минуты я был ошарашен, морально слаб.
– Это какая-то ошибка… сущности имели в виду другое… мир и согласие в семьях…
Келли неохотно провел новый спиритический сеанс.
– Нет. Они настаивают на обмене.
В нем не было ни капли морали! Уверен, имей Келли даже крошечное влияние на Ариэля, он бы воспользовался силой кровопийцы, чтобы заставить меня подчиниться. Но злому духу не было дела до мыслишек смертных, гнусных или возвышенных.
Келли отправился в резиденцию короля Богемии. Обманом и хитростью ему удалось вернуть расположение Рудольфа, стать придворным алхимиком и фаворитом императора, а спустя год удостоиться титула «Eques Auratus»[43].
Прибыв в свою резиденцию в Мортлейке, я нашел ее разоренной. Местные жители, видевшие во мне некроманта, сожгли бесценную библиотеку (четыре тысячи книг!), разбили в щепу мебель, растащили или сломали музейные диковины и философские инструменты. Стены дома пропитались яростью и проклятиями. Несмотря на милость Елизаветы, радушно принявшей меня в Ричмонде, я не получил от государства никакой компенсации.
Чуть позже королева навестила меня в Мортлейке; я приводил резиденцию в порядок. Изданный Елизаветой приказ избавил меня от преследований. На Рождество я получил от нее двести золотых ангелов и прочие подарки. Благосклонность королевы позволила продолжить эксперименты и исследования, за которые через пять лет я был награжден титулом канцлера. О былой роскоши, правда, пришлось позабыть: покровительство ее величества ограничивалось моральной поддержкой и редкими вознаграждениями. «Алхимик, умеющий добывать серебро и золото из неблагородных металлов, не нуждается в деньгах», – считала Елизавета.
Я не смог найти достойного помощника, медиума, способного услышать голос черного кристалла. Кандидаты оказались сильны лишь в бесчестности. При этом я совершенно утратил связь с кристаллом: без Ариэля магический шар превратился в сгусток мертвой тьмы. Я трудился над расшифровкой языка духов, более древнего, чем санскрит, однако и здесь потерпел неудачу. Корпел у печей, тиглей и реторт, вдыхая ядовитые испарения, – безрезультатно.
Иногда мне снился Дом-Которого-Нет и белесый туман. За зеленой дверью пульсировали голоса, звали: «Ди! Ди! Ди!» Мне снился Келли – Келли-Ариэль, существо с мраморным лицом и алыми глазами. Джейн говорила, что я кричу во сне… словно кто-то кричит внутри меня. Проснувшись, я чесал руку в месте укуса Келли, хотя рана давно зажила, не оставив и шрама.
Порой я не мог проснуться. Лежал парализованный рядом с Джейн, моей покладистой, милой Джейн, и смотрел, как Келли занимается с ней тем, чем мужчина занимается с женщиной в моменты телесной истомы. Они делали это на другой половине кровати, а я не мог пошевелиться. И когда мне это удавалось, я протягивал трясущуюся непослушную руку, и они одновременно впивались в нее зубами, похожими на острые камни. Лицо Джейн было похотливым, белым, неживым. Сон или впрыснутый в раны яд делал мое тело безразличным – я не чувствовал боли. Так ли было с жертвами Ариэля?
Живя в Кракове и в крумловском замке фон Розенберга, я не помогал Келли прибираться после его кровавых трапез. До меня не долетали разговоры о съежившихся останках, высосанных до последней капли, но я знал: кровопийца продолжает питаться. Он нуждался в крови. Куда он девал тела? «Он их пожирает», – преследовала назойливая мысль, казавшаяся разом нелепой и пугающей.
Осенью 1595 года меня назначили ректором Манчестерского колледжа. Работа не принесла радости: взрывной нрав здешних преподавателей и студентов, считавших меня черным магом, отравлял будни, проведенные в стенах колледжа, просачивался за их пределы. В 1603 году я подал в отставку. Ветшал вместе со старым домом и зарабатывал на жизнь предсказаниями. В 1605 году чума забрала Джейн и двух наших сыновей.
Моя жизнь…
Я снискал похвалу и уважение выдающихся людей своего времени, заработал имя и славу, оставил след во многих науках, но нечто всегда стояло тенью за прожитыми годами. Разочарование. Страх. Я не постиг загадку философского камня. Я жил рядом с монстром, я прятал трупы в прожорливом тумане за чертой осязаемого мира, я…
Я умер в 1608 году и был погребен в склепе за усадьбой Мортлейк.
Но продолжил существовать.
Вынужден вернуться к истории Эдварда Келли, поскольку наши пути пересеклись за черной чертой.
Мне мало что известно о прошлом моего бывшего компаньона до того момента, как он появился на пороге моего дома. Знаю лишь, что он был ирландцем, а его настоящее имя – Эдвард Талбот. Он сменил его после наказания за подделку и продажу грамот на владение собственностью (у позорного столба ему отрезали уши) и изгнания городским магистратом. Поскитавшись по Уэльсу, приехал в Лондон. Остальное, вплоть до разрыва наших отношений в замке лорда фон Розенберга, есть на страницах этой рукописи.
Сейчас я поведаю о жизни и смерти Келли при дворе императора Рудольфа, о том, что случилось с ним после моего возвращения в Англию.
Келли заручился поддержкой придворного круга. Коварный шарлатан умел располагать к себе людей. Молва быстро разнесла славу о его эфемерных успехах. Рудольф сделал Келли придворным алхимиком, подарил титул рыцаря Богемского Королевства и обширные земли. Император испил приготовленный Келли эликсир жизни – познал жидкий обман бессмертия.
В своих опытах Келли избегал простых трюков. Он разработал собственный оригинальный рецепт, одну из ролей в котором должен был сыграть сам Рудольф.
В день главной демонстрации на пол императорской лаборатории поставили тяжелый деревянный ящик, на который водрузили алхимический аппарат. Придворные алхимики извлекли из ящика кузнечные мехи, тигли, инструменты, уголь, свинцовый глет, сульфид мышьяка, соль и буру.
– Ваше августейшее величество, – обратился к императору Келли, – прошу.
Доверенные алхимики Рудольфа разожгли атанор и отступили. Монарх приблизился к ящику, чтобы, как и было оговорено, лично совершить проекцию. Ради чистоты эксперимента Келли отказался даже от роли ассистента.
– Сэр Эдвард?
– Тигли и ингредиенты полностью в вашем распоряжении.
Император начал церемонию. Доведя пламя до белого каления, он приказал всем покинуть лабораторию и запечатал двери. Когда помещение опустело, из потаенного отделения ящика выбрался младший брат Келли. Костистый и низкорослый юноша бросил в тигель горсть золотых слитков, поработал мехами и вернулся в укрытие.
В условленный час дверь распечатали. Рудольф вошел в лабораторию и увидел, что пламя горит с прежней силой.
– Разбейте тигель, – повелел император.
Слуга поднял и опустил молот. Придворные восхищенно вздохнули: «Чудо».
Фаворитизм Келли при дворе Рудольфа длился три года. Жизнь мошенника, в теле которого пряталась сущность древнего кровопийцы, протекала у печей лабораторий и за липкими от пива столами «Золотого шара». Сплетни, разгулы, шумные компании, сомнительные знакомства, порой заканчивающиеся слишком быстро (Ариэль обескровил несколько собутыльников Келли).
Келли несколько раз виделся с фон Розенбергом и выманил у лорда почти три тысячи флоринов, огромную сумму, позволившую вскоре завладеть чешскими землями и перебраться в роскошные апартаменты. Келли развелся, чтобы жениться на своей служанке.
Он принимал участие во всех сомнительных развлечениях императора: вызове душ почивших, оживлении мертвецов. Шарлатан утверждал, что Сатана копит силы, дабы совокупиться с Прагой и поднять из земли Зверя с тремя затылками и пятью лапами; тянул из Рудольфа деньги на производство особых капель, которые усыпят Лукавого. Ложь Келли одурманивала монарха. Самый могущественный человек Богемии лично окропил землю Пражского Града густым зеленоватым зельем, взошедшим в одной из реторт Келли.
Но флюгер фортуны внезапно повернулся в противоположную сторону. Вспыльчивость Келли стала причиной дуэли и смерти его противника. Ярость Рудольфа, запретившего поединки такого рода, выплеснулась на вчерашнего фаворита и любимого алхимика. Келли бежал в Собеслав, где драгуны схватили дерзкого дуэлянта, вернули в Прагу и бросили в башню Гудерка, прораставшую из замшелых черепичных крыш древнего готического замка Кршивоклат. В темнице Келли превратился в непристойное, жалкое существо, издерганное доносящимися из подвала криками. Вопли истязаемых силилась заглушить громкая hudba[44], часто звучавшая в башне, но Келли слышал их постоянно, даже сквозь собственный крик, когда корчился на столе камеры пыток.
Во время жестоких допросов Келли скулил и гадил под себя. Комендант крепости зачитывал одни и те же вопросы, переданные секретарем Рудольфа:
– Каким образом приготовляется питьевое золото, которое вы подносили императору?
– Каков рецепт незрелого серебра?
– Что значат тайные символы в записной книжке, которую нашли в вашем кабинете?
Напрасные попытки. Что при всем желании мог сказать узник? Очередную ложь?
Ему запретили писать книги, кормили через дыру в двери, пытали, пытали, пытали.
Ариэль голодал, и этот голод окончательно растворил Келли. Там, в сырости и отчаянии Гудерки, кровопийца отказался от сна вблизи человеческого сознания и выбрался из убежища. Возможно, Ариэль передал Келли свою силу, свои знания, воспоминания и бесконечный голод. Или же полностью подавил Келли, расплющил, как клопа, позаимствовав реакции и привычки человека. Кто знает, сколько осталось в новой сущности от моего бывшего помощника? У меня до сих пор нет ответа.
Не добившись желаемого, император отменил пытки, разрешив Келли (как и прежде, я буду звать демона этим именем) пользоваться бумагой и пером. С узником стали обходиться более снисходительно.
И тогда кровопийца попытался бежать.
Келли удалось связаться с оставшимися на воле друзьями, которые занялись тюремщиками и подготовили укрытие, а также выносливых лошадей. Одной из январских ночей 1597 года он выбрался из камеры, терзаемый ужасным голодом. Упав на колени перед телом опоенного стражника, Келли прокусил его руку и принялся пить, но очень скоро понял свою ошибку. В крови человека был яд.
По винтовой лестнице загрохотали тяжелые сапоги замковых стрельцов, грозно забряцало оружие. Вцепившись в сырую, скользкую веревку, кровопийца выбрался из окна. Отравленная кровь ослабила мышцы. Келли сорвался с высоты тридцати футов[45], сломал обе ноги и несколько ребер. Его внутренности лопнули.
Замурованный, умирающий в крепости Келли передал Рудольфу послание, и оно было услышано. На следующий день в темницу внесли большой, обвязанный веревками сверток, из-под ткани торчала черная кисть, жесткая и сухая на вид. За последним экспериментом Келли следил доктор фон Хайек: вжав лицо в холодные прутья, он засвидетельствовал смерть узника. Через два часа сверток вынесли, тюремщики посмеивались в бороды. Их рассмешили пустые потуги заключенного, чье остывающее тело еще не избавили от оков.
Но за эти два часа демон кое-что успел.
Спастись. Сбежать.
Обо всем этом мне поведал сам Келли. После своей и моей смерти.