В тот день Катя позвонила ближе к обеду. Стас собирался набрать сам, справиться, как там Никитос, – деду в гараже помогает, всю клубнику в огороде слопал? – но погряз в каком-то рассказе или статье и не заметил, как пролетело время; обнаружил себя перед компьютером с нечищеными зубами и кружкой остывшего чая, на поверхности которого плавала перламутровая пленка. Катя сказала, что жара немного спала, Никита все утро балбесничал в надувном бассейне, а теперь они собираются часок прогуляться.
В следующий раз он услышал Катин голос из встроенных в ноутбук динамиков – голос призрака в формате mp4. Короткие видеоролики, снятые на фотокамеру. Несколько секунд, максимум минута: дольше Стас не выдерживал – уродливо, задыхаясь, рыдал. Слезы текли из невидящих глаз, лицо подергивалось, руки тянулись к экрану, затем к лицу, чтобы защититься от безжалостных картинок в окошке проигрывателя.
Мазохистский акт с цикличностью в день-два. Play. Слезы. Слепота. Захлопнутая крышка ноутбука.
Закончилось тем, что через месяц или два Стас вычистил с жесткого диска (со съемного, где хранились резервные копии, тоже) все папки с фото и видео.
Закончилось для файлов.
Не для него.
«Подходим, не стесняемся. Фотографируемся с начитанными пражскими бомжами!»
Стас отправил в рот хвостик печеной колбаски, следом – хрустящий кусочек чесночной гренки, запил из пластикового стаканчика белым вином. Облизал пальцы, затем вытер руки о пиджак – ну вот и пригодился, розовополый.
«Тут недалеко, если повезет», – сказал полчаса назад Роберт и повел в направлении Витковского холма: по Блахникова, Йеронимова, Гуситской, под трактирными вывесками, сквозь дразнящие ароматы. С Гуситской улицы свернули на улицу У Божьих Воинов.
В пивной «U Vystřeleného Oka», названной в честь Яна Жижки версии 1.0 (еще не слепца, но уже потерявшего драгоценную зеницу), их бесплатно угостили не тронутой, со слов хмельного лысого бармена, посетителями едой. Если лысый и обманул – плевать. Даже заходя с парадного и размахивая банковской картой, никогда не угадаешь, что доставят из кухни: свежеприготовленное блюдо или разогретое ассорти из недоедков.
В общем, повезло. Более чем. По лицу проводника Стас понял, что в пабе «У простреленного глаза» они сорвали кулинарный джек-пот. Страх перед помоечной едой обернулся одним из лучших обедов за последний год его жизни. Впрочем, это было нетрудно: готовить для себя он не любил. Вот для Никитоса или Кати – другое дело: по интернет-рецептам с удовольствием варганил омлеты с оливками и зеленью, сырные пиццы-великаны, обжаренные до золотистой корочки творожные шарики, к которым подавал йогуртовый соус…
Он расправился с кубиками красной рыбы – кажется, лосося, – промокнул губы хлебным мякишем и налег на говяжий гуляш, к которому шел остывший, немного пересоленный, но безумно вкусный с голодухи овощной гарнир. Вино Роберт выудил из мусорного бака по пути к трактиру – литровая запечатанная коробка.
– Роберт, а где русский так хорошо выдрессировали? – прожевав, спросил Стас. Вопрос вертелся на языке еще с вокзала.
– Мама родом с Украины, – пробубнил с полным ртом проводник. – Отец переводчиком работал. Дома я слышал только русскую речь, чешский с трудом привили в садике.
– А откуда с Украины?
– Из Кировограда.
Они сидели за столиком летней площадки. Как же здесь вкусно пахло деревом! Стас прислонился спиной к дровнице, закрыл глаза и легко представил, что город отдалился, затерялся в изгибах деревенских дорог.
Под деревянным навесом высились силуэты звуковых колонок в брезентовых накидках и другой концертной аппаратуры. Ароматное дерево и холодный металл – ну прямо боевые вагончики Жижки, прообразы танков, соединенные цепями и набитые крестьянами с арбалетами и пистолями.
Официант, он же бармен с осоловело-блестящими глазами, принес простенькие салаты с тертым сыром. Перекинулся парой дребезжащих фраз с Робертом и, вихляя, отбыл в полуподвальное помещение пивной, карикатурно знакомящее со сценами из жизни Страшного слепца.
– Туристы сорвались с места, не дождались заказа, – объяснил Роберт.
– Выпьем за них. – Стас поднял стаканчик. – И доедим за них.
Соседство двух пражских бомжей никого, судя по всему, не коробило. Атмосфера была непринужденной, свойской, пропахшей марихуаной и пьяными голосами. Дешево и душевно, не сравнить c брестскими hospodami[30], где одно меню на троих, да и то в голове у официантки.
– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, – решился Стас. Чем больше он узнает об одном из героев своего нового (скрестим пальцы) романа, тем лучше. – Такой блиц…
– Задавайте.
– В тюрьме сидели?
– Побывал. За алименты.
– Дети?
– Мальчик и девочка.
– Кем работали до проекта?
– Рекламным агентом.
Стас глотнул вина.
– Книга, которую вы искали, – сказал он, чтобы перевести тему («допрашиваю взрослого дядьку, как школьника»), – она о Египте. Вы…
– Обожаю Египет! – Глаза Роберта заискрились. – В этой стране столько загадок и тайн. Холмы фараонов, города мертвых, а мумии, мумии! И не только людей. Тысячи, миллионы забальзамированных ибисов, быков, змей, крокодилов, крыс, рыб, все эти тела в подземных лабиринтах. Зачем? Какой в этом смысл? С человеком понятно, он стремился к личному бессмертию. Но миллионы птиц в глиняных кувшинах, миллионы! Вы читали Баджа[31], Виза[32], фон Деникена[33]?
Стас покачал головой. Проводник смотрел сквозь него – возможно, на усыпальницы Долины царей или пирамиды Раннего царства.
– Столько неизученного, потаенного. Саккара, например. Не исследовали и половины, четверти! Египет – это склеп, набитый тайнами, понимаете?
– Хорошее сравнение, – оценил Стас. – Не против, если украду?
– Разумеется. Мне будет приятно.
Стас достал блокнот и записал. Все по-честному.
Взгляд Роберта снова затянуло мутное марево.
– Многое бы отдал, чтобы увидеть Каир своими глазами. Мачты минаретов, тонущие в сумерках. Пирамиды в золотой пыли заката. Стелы, скульптуры, захоронения… Как я завидую путешественникам, которые первыми увидели пирамиды, разбили палатки под древними гладкими камнями…
Роберт промочил горло вином, выудил из салатницы кусочек мяты и принялся вертеть между пальцами с подстриженными, но грязными и слоящимися ногтями. Стас автоматически глянул на свои: пилочка не помешала бы.
– Когда европейцы, вторая волна, снова открыли для себя Египет, среди них были и чехи. Далековато для путешествий, неудобно, «Чедока»[34] еще нет…
– Кого?
– «Чедок». Бюро путешествий, одно из старейших в Чехии.
– Понял.
– Однако чехи не так просты. Кое-кто побывал в Египте раньше, чем нога Колумба ступила на остров Сан-Сальвадор. Первым – ну, во всяком случае, первым, кто об этом сообщил, – был поэт Богуслав Гасиштейнский, он собирал старинные рукописи и книги, которые сейчас хранятся в «Святовитской сокровищнице». Богуслав попал в Египет, кажется, в году четырнадцать-девяносто, но пирамид не видел… – Язык Роберта то и дело облизывал резцы, словно искал там кусочки пищи. – Через год или два в Каир приехал Мартин Кабатник, писатель. – Роберт подмигнул. – Мартин интересовался церквями Востока, по поручению гуситской общины искал в них чистый христианский характер, да так усердно, что даже не заметил пирамиды Абусира, Гизы и Саккары. Вернувшись в Чехию, написал «Путешествие до восточных пейзажей».
Стас пожалел, что под рукой нет диктофона. Вот бы включить, положить на стол между опустевшими тарелками.
– Затем в Египте оказался Криштоф Гарант. Ученый хотел добраться до пирамид, но не рискнул переплыть на лодке разлившийся Нил. Единственный мост унесло течением, в реке гнили туши животных… Гарант поспрашивал-поспрашивал о пирамидах и выпустил книгу с длинным названием[35]. Зато к пирамидам попал автор «Путевого дневника апостольских восточных миссий в Египте», священник-францисканец Якуб Ржимарж. Случилось это в начале восемнадцатого века. Он подробно описал Сфинкса, гизские пирамиды, размеры, внутренние помещения, где, скорей всего, побывал лично. Рукопись хранится в Университетской библиотеке, здесь, в Праге. Ржимарж описал погребальную камеру и саркофаг с телом того, кто повелел построить пирамиду.
На сцену под навесом поднялся небритый парень в линялой рубашке, стянул брезентовый чехол и стал возиться с микрофоном.
– Вацлав Ремедий Прутки, францисканский миссионер, уроженец Праги, тоже описал пирамиды. И про мумии не забыл. Он первым из чехов поднялся на Великую пирамиду Хуфу[36] и измерил ее высоту, привязав к ноге веревку. О мумиях фараонов писал с иронией… Станислав, а вы знали, что перед тем, как впустить пришельца в пирамиду, арабы очищали ступени от песка и стреляли из ружей?
– Все ради денег, бакшиша. Небольшое представление.
Бездомный надолго замолчал. Стас негромко кашлянул.
Роберт никак не отреагировал.
– Все нормально?
Левое веко Роберта опустилось наполовину, задергалось, словно в мозговых центрах произошло короткое замыкание.
У Стаса засосало под ложечкой. Он привстал, протянул руку, чтобы встряхнуть гида, но тут с глазом вождя произошло что-то странное, нехорошее.
Белок – та часть, что виднелась под дергающимся верхним веком, – почернел, будто окрасился венозной кровью.
К их столику повернулись двое: бородатый парень, который до этого проверял микрофон, и патлатый тип в кожанке. В сознание Стаса будто вбили огромную пробку, которая не пропускала здравые мысли, лишь подтекала страхом.
«Ты это додумал… дорисовал… это просто… просто… зрачок», – закончил мысль Стас, и пробка вылетела.
Всего лишь расширившийся зрачок. Так себе объяснение, но кошмар отступил.
Чтобы окончательно скинуть оцепенение, он потряс Роберта за плечо. Левая бровь и уголок глаза бездомного потянулись вверх, веко перестало плясать.
Бездомный открыл глаза и растерянно глянул на Стаса.
– Да?
– С вами… вы, кажется, задремали, а ваш глаз…
– Извините, – смутился Роберт. – Иногда такое бывает.
Стасу показалось, что на самом деле вождь плохо понимает, о чем речь.
– Вы в порядке?
– Да.
– Точно?
– Более чем. Спасибо. Я остановился на Прутке?
Стас кивнул, хотя, сбитый с толку, не был в этом уверен.
– Значит, почти закончил с чешскими путешественниками в Египет. В стране фараонов побывал и Ян Неруда, тоже посмеивался над фараонами и их саркофагами, назвал их «четырехгранными ящиками». Путешественников становилось все больше, как и публикаций, даже невзирая на то, что сто лет назад такие поездки не были заурядным событием.
Проводник снова замолчал. Стас подозрительно глянул на его левый глаз. Голубая радужка, обычный зрачок. Но сюрреалистичная картинка отпечаталась в памяти: зрачок разрастается, наполняет до краев радужку, выплескивается через край…
– А потом в Египет подались ученые. Был среди них Лекса Франтишек, основатель чешской, то есть тогда чехословацкой египтологии. Пирамидами интересовался Збинек Жаба, возглавил раскопки в Абусире и первым из чехов опубликовал научные работы о пирамидах.
Роберт выдохся, его лицо осунулось. Он словно пробежал не один километр. Возможно, дело было в вине, а возможно, и нет. Стас потряс коробку: пустая.
– Готовы продолжить прогулку? – спросил бездомный.
– Всегда готов, – немного натянуто улыбнулся Стас.
Они прошли сквозь уютную тесноту расписанного карикатурами паба, воспользовались бесплатным туалетом, поблагодарили лысого бармена и попрощались с ним.
Через несколько минут перед ними вырос холм Витков, вскипел зеленью деревьев, вспенился низкими, похожими на мокрую вату облаками; угрожающе поднялся шестопер одноглазого усача. Статуя и впрямь была огромной. За монументом стояла постройка песочного оттенка – бывший мавзолей, где при Советах укладывали тела партийцев и правителей (позже мумии перезахоронили), а ныне музей.
– Хотите сфотографировать двух всадников одновременно? – спросил Роберт. – Жижку и Гашека?
Гротескный монумент в честь чешского писателя, отца бравого Швейка, украшал Прокопову площадь. Гибрид лошади и барной стойки: памятник не только Гашеку, но и самому району, «пивной столице Праги».
– У меня нет фотоаппарата, – сказал Стас.
Проводник не видел проблемы:
– Будет повод вернуться.
Похорон он не помнил. Тот день словно вырезали – чик-чик тяжелыми кухонными ножницами, склейка, мотор. Ничего сложного. Нехитрый монтаж.
Смутно припоминал: не умолкая звонил телефон. Наверное, тетя. Стас не отвечал.
Ну ладно, не монтаж, а один из механизмов психологической защиты, которые он изучал во время работы над рассказом «Клочья». Изоляция, погружение в себя? Игнорирование внешнего мира? Вытеснение? Или отрицание? Или даже идентификация себя с человеком, которого не коснулось столь страшное горе?
Все вместе?
Плевать. Волновало другое.
Почему мозг не защитил его – даже не попытался – от осатанелой боли? Хотел бы Стас забыть не только похороны (его закиданную землей жизнь), но и все остальное? Отодвинуть, держать на дистанции, с которой не справится сознание? Да… Как бы жестоко это ни звучало – да, да, да! И пускай о примере Стаса напишут в учебниках. Плевать, только бы вырвать осколок и никогда не чувствовать его острых краев. Просто не помнить. Ничего.
До сумерек, по словам Роберта, оставалось полтора-два часа. Время прощаться с районом Жижков и двигаться к месту ночлега.
– Далеко? – спросил Стас. Ноги гудели и просили передышки.
– Не очень. Старе Место.
После Витковского холма бездомный показал холм Парукаржка, террасы которого спускались к опрятным домикам и тихим улочкам. На лужайках отдыхали парочки и компании, собачники выгуливали питомцев. Стас и Роберт сошли вниз, немного поплутали по дорожкам Ольшанского некрополя, разросшегося из карантинного кладбища: эпидемия чумы выкашивала Прагу в конце семнадцатого и начале восемнадцатого веков. Угрюмые, кровоточащие мхом ангелы, увитые плющом склепы, могильные стелы. Через улицу Яна Желивского находилось другое кладбище, Еврейское. Они повернули назад. Жижковская телебашня, бетонным колоссом прорастающая из опрятных Малеровых садов, не впечатлила. От соцреалистической громадины веяло угрозой, а ползущие по опорам гигантские младенцы – да какие младенцы! безликие монстры! – скандального скульптора Давида Черны, казалось, заходились безумным криком, которого никто не слышал, зато откликалось что-то внутри, вибрируя, раскачивая нити безотчетного страха.
По дороге к Староместской площади, средневековому месту казни, они снова говорили о книгах. Стас забывал, кто идет рядом. Не бездомный, не равнодушный гид, а человек, обожающий литературу. Они смеялись и рассматривали в лучах заходящего солнца книжных героев, иногда видя их с нового ракурса, глазами спутника.
До Парижской улицы и церкви святого Николая, в восемнадцатом веке недолго служившей цирком, было рукой подать. Роберт что-то говорил о Холдене Колфилде[37], но Стас потерял нить. Внутренний диалог пробудил чувство сонной тревоги.
Staroměstské náměstí[38] привычно пряталась за старинными, по-рождественски волшебными зданиями. Архитектурный коллаж: суровая романика, величественная готика, грузное барокко. Разлинованные фасады, разноцветные, выпукло-скульптурные, с фресками и резьбой.
На общем фоне выделялся дворец Кинских, который слышал игру Бетховена, видел томление юного Франца Кафки (на третьем этаже располагались классы немецкой гимназии) и торгово-галантерейные потуги его отца (магазин на первом этаже), с балкона звучали голоса первого президента Чехии Вацлава Гавела и других политических фигур.
– Слышали легенду о костях невинного ребенка? – спросил Роберт.
– Хм. Кажется, нет.
– Строительству дворца постоянно что-то мешало. Каменщики спорили с советом. Обваливались стены. После очередного обрушения вспомнили о древнем обычае. Надо замуровать в фундамент девственницу – и тогда крепость будет стоять как скала. Иногда под камни клали животных. Пражские каменщики решили не мелочиться и закопали беспризорника. Стены перестали падать.
– Не по проекту, – пошутил Стас.
Узор гранитной брусчатки привел к аркам дома «У голубой звезды». В воздухе плыли ароматы свежей выпечки, шоколада и древесного дыма, к ним примешивался кисловатый пивной запах и еще один – пряный, похожий на аромат церковного ладана.
– Чем это пахнет? – спросил Стас.
– Марихуана. – Роберт кивнул на тлеющий у стены окурок и достал из кармана сигарету с зажигалкой. Огрызки сигар, видимо, закончились.
– Нам сюда. – Бездомный показал зажигалкой на узкий, как знаменитая улочка Винарна Чертовка (только без светофоров в обоих концах), проход между домами.
Проулок уходил вниз. В перекрещивающихся тенях кто-то курил. Стас зачарованно наблюдал за колеблющимся огоньком. Почти так же он по пути из аэропорта наблюдал за окном пригородного домика. На окне не было занавесок, женщина готовила завтрак, и Стас подумал: «Вот настоящая Прага, и, чтобы ее узнать, надо сидеть за столом, на который женщина выставляет свежие рогалики, джем, сыр, фрукты…»
За спиной взорвался бессвязный крик.
У памятника Яну Гусу, после сожжения которого в Праге стало модно выбрасывать людей из окон, бесновался бородатый бомж. Кружа вокруг монумента, он размахивал руками и кричал. На шатуне были клетчатая рубашка навыпуск, светлые джинсы и кепка с пришитым к козырьку меховым хвостом. Хвост бился о щеку бездомного, словно подстрекая к гневным протестам.
– Чего орет? – спросил Стас.
Роберт поморщился.
– Призывает запечатать склеп.
– Что за склеп?
– В пригороде недавно нашли. Строители копали и наткнулись на древнюю усыпальницу. По телевизору показывали.
– А там мумия фараона…
Проводник будто бы смутился.
– Что?
– Ничего. Неудачная шутка.
Стас увидел белый с зелеными полосами микроавтобус. Полицейский наблюдал за крикливым бомжом с водительского сиденья и выходить не спешил. На другой стороне площади дежурила вторая машина.
– Пойдемте, – излишне настойчиво сказал Роберт.
Стас бросил прощальный взгляд на экспрессивного бездомного – тот сунул в рот кончик рыжего хвоста и усердно его жевал – и последовал за гидом в проулок.
Курящий отступил, освобождая узкий проход, его лицо без остатка растворила жирная тень. На город спустились сумерки.
– В этом доме сохранился один из самых старых винных погребов Праги, – сообщил Роберт. У Стаса возникло неприятное чувство, что ему заговаривают зубы.
Они стали спускаться по широким ступеням к кованому, в ажурных подтеках фонарю, вздернутому над железной дверью. На заплесневелую штукатурку стекал пыльно-желтый болезненный свет.
Стас тряхнул головой: «Накрутил себя. Дергающийся глаз. Безликие скульптуры. Бесноватый бомж… Впитывай! Вот тебе атмосфера, толчок!» Он неуверенно кивнул, убеждая себя в том, что из этих тревожных предчувствий сможет выудить и развить мистическую составляющую будущего романа.
Ему только предстояло узнать, что странные мелочи и прочие недомолвки другой Праги – ничто перед тем, на что способен этот город.
Разумеется, Стас читал о психологическом писательском барьере, ступоре, затыке, запоре, как угодно. У Кинга и других авторов.
Но что представлял собой его собственный затык?
Стасу казалось, он знает.
Никаких скачков давления, глазной боли, тошноты и обмороков, как у Майка Нунена[39], ничего такого…
Сложные механизмы мозга, которые засбоили из-за крушения мелких ритуалов, что предшествовали первым ударам пальцев по клавиатуре, – лишь часть правды. Возможно, не самая большая.
Он помнил, как нервничал, когда в голове толкался эпизод рассказа, просился наружу, сейчас, сейчас, самое время, но отвлекали просьбы Кати, неугомонный, не привыкший играть в одиночестве Никитос. «Вот бы денька на два остаться одному, в тишине, – думал Стас. – Горы сверну». И такие дни приходили: жена уезжала с сыном к родителям, а он уединялся с ноутбуком. И – рубился в какой-нибудь шутер, крутил фильмы. А «горы»? Страница, максимум две, через силу, с досадным послевкусием. В долгой разлуке (а выходные без Никитоса были долгими и медленными, как черепаха-гофер) магия переставала работать. Опускались руки. Хотелось дождаться возвращения, удостовериться, что семья рядом, и только тогда писать – ранним утром на цыпочках пройти к ноутбуку с кружкой горячего чая и творить под доносящееся из спальни мерное посапывание сына…
Другая часть правды заключалась в том, что после трагедии Стасу стало не для кого писать. Это касалось не вопроса «понравится ли текст Кате?», а скорее некой ауры, ощущения «я пишу, потому что вы рядом, потому что хочу, чтобы вы мной гордились».
Для себя Стас писать не умел.