Полчаса назад я шла по лесу около моего дома и была ясновидящей. Я видела будущее. Я видела, как я иду по этому же лесу с мужем, нашей дочерью и внуками (почему-то я решила, что у дочери будут дети, множественное число), на нас – такие красивые дутые жилетки в одной цветовой гамме, мы смеемся, нас догоняют наши собаки из будущего, мы идем в сторону дома жарить мясо или просто пить чай. У нас все хорошо, вокруг шумит Москва, ведь наш поселок теперь не просто Новая Москва, а почти центр столицы, а сама столица стала еще больше, быстрее и прекраснее, в ней еще больше плитки под ногами и она еще сильнее похорошела!
Полчаса назад я отчетливо видела эти картинки – как мы с мужем прожили всю жизнь в Москве, как мы ходили в любимые музеи, рестораны, театры, как мы показывали город дочери и ее детям, передавая любовь к нему как передают семейные реликвии (у нас просто нет никаких настоящих, да, ни бриллиантов – ничего). Я видела, как мы прожили эту московскую жизнь весело, легко, с размахом и удовольствием, как мы любим. Как мы прошли через всю жизнь со своими московскими и подмосковными друзьями, как их дома и дачи стали нам не менее родными, чем наш собственный дом, как выросли деревья и цветы на нашем участке, как выросли дети, как мы прощались с собаками и заводили новых, потому что какой дом может быть без собаки?
Полчаса назад я видела, какой плотной стала наша сеть дел, людей, воспоминаний, ощущений в моей Москве, я видела, как я, 70-летняя, радуюсь, что мы не уехали, что не оставили Москву. Мы все правильно сделали.
А несколько недель назад я шла по Лиону и видела почти такую же картину, только мы были без дутых жилеток – жарко. Но мы были так же рады и легки, собаки так же бежали за нами, дети так же внимательно слушали про улицы Лиона, которые мы с дедушкой так полюбили за годы, прожитые здесь после отъезда из Москвы. Потом мы поехали на дачу к друзьям, пусть французы и не называют это дачей, но мы, русские эмигранты, все равно говорим «дача». И мы смотрели на деревья и на детей, выросших за эти годы нашей французской жизни, и радовались, что уехали, оставили Москву. Мы все правильно сделали.
Я могу смотреть такие картинки почти в любом городе Земли: редко в какой город я попадаю и чувствую, что не могла бы тут жить. Но вообще, я никогда-никогда не планировала именно переезжать. Я всегда мечтала путешествовать, пожить в разных местах, знакомиться с разными культурами и местами, но никогда – оставить Москву навсегда.
В моем представлении существовало два вида эмигрантов. Богатые аристократы, которые эмигрировали в Париж и жили там ровно так же, как и в Москве или Петербурге, – в золоте, роскоши, званых обедах, читая за завтраком мировые новости в газетах.
И вторые: бедные эмигранты, представители творческих профессий или обедневшие аристократы, которые переехали в Париж (ну вот так я себе представляла, думала, что все переезжают в Париж), но средств к существованию у них не было, и они прозябали в эмиграции, не имея возможности ни вернуться домой, ни как-то поправить свое положение (я думаю, они в начале XX века так и говорили – «поправить свое положение»).
Мои представления основывались на историях двух женщин: графини Веры Русаковой из книг Агаты Кристи и художницы Зинаиды Серебряковой из истории русской живописи (вы знаете ее, это ее нежная картина-автопортрет, с расческой у зеркала). И обе истории были совершенно такие отлакированные, я видела их издалека, из своего XXI века, при этом одна из них в принципе никогда не существовала и была собирательным образом белой эмигрантки.
Мне казалось тогда, что эмиграция – это что-то из начала XX века.
История художницы Зинаиды Серебряковой особенно трагична не просто тем, что она – реальная женщина, в отличие от Веры Русаковой, но и тем, что Серебрякова вообще не планировала никуда эмигрировать. Художница родилась в знаменитой и талантливой семье Бенуа-Лансере в 1884 году. Ее дед был знаменитым архитектором, отец – известным скульптором, мама – художником-графиком. Зинаида всегда рисовала, и ее картины показывали мир, как мне кажется, более красивым, чем он есть на самом деле. Ее пейзажи, такие светлые и спокойные, кажутся мне написанными человеком, искренне любящим свою родину, свой дом, умеющим увидеть красоту Земли. Серебрякова по приглашению своего дяди, Александра Бенуа, принимала участие и в крупных проектах, например в росписи Казанского вокзала в Москве.
После революции жизнь семьи Серебряковых изменилась. Им пришлось переехать из своего поместья в съемную квартиру, участились случаи грабежей помещиков, и оставаться там с детьми было небезопасно. А в 1919 году муж Зинаиды умер от сыпного тифа, оставив ее одну с четырьмя детьми и больной матерью, совершенно без средств к существованию. У нее не было даже красок, пришлось перейти на уголь и карандаш. Серебрякова старалась обеспечить большую семью, хваталась за любую работу и в 1924 году соглашается на заказ в Париже: ее пригласили создать большое декоративное панно, денег должно будет хватить на какое-то время.
Она отправляла заработанные в Париже деньги матери, которая осталась с четырьмя детьми, через год работы смогла организовать перевозку к себе в Париж сына, через три года – дочери. Но двое детей и мама оставались в СССР. Работа на родине ее не ждала, она искала заказы в Европе, но, когда началась Вторая мировая война и Франция была оккупирована, за советское гражданство ей грозил концлагерь. Зинаиде пришлось отказаться от советского паспорта и принять французское гражданство. Путь домой был закрыт, работы было мало, Зинаида с двумя детьми жила бедно, по натуре она не была предпринимателем, не умела привлечь внимание к своим работам, часто не брала деньги с заказчиков, соглашаясь на работу за рекомендации и рекламу… Я читала ее дневники и письма, мне кажется, это была очень грустная, очень скромная женщина…
Только в середине 50-х годов, после смерти Сталина, власти СССР позволили возобновить контакты с родственниками за границей, и Зинаида ждет еще двоих детей к себе, в Париж. После 36 лет разлуки к ней приезжает дочь Татьяна, она помогает организовать выставки мамы в Москве; картины Серебряковой пользуются популярностью, хотя она до последнего сомневается и стесняется отправлять свои работы на Родину.
История Серебряковой была одной из первых историй, которые заставили меня когда-то задуматься, что, возможно, эмиграция – это не сплошное развлечение и веселье. Потом в моей жизни случились четыре года жизни на Кипре. Мы приехали туда, когда моей дочери было полтора года. Я сидела одна в доме с маленьким ребенком и тихонько сходила с ума. Было невероятно жарко, зимой – невероятно холодно (а я родилась в Эстонии и думала тогда, что кое-что знаю о холоде) и абсолютно, бесконечно одиноко. Когда я иду по Москве, особенно в центре, почти каждая улица что-то да значит для меня. Здесь мы пили кофе с мужем, тут мы гуляли долгими летними вечерами с мамой, а в этом клубе можно было купить алкогольные коктейли, хотя нам, первокурсницам, еще не было Сюда – в ГМИИ имени Пушкина – мама отправляла меня каждое воскресенье, и я проводила часы в Египетском зале с аудиогидом. А если вот тут повернуть налево, то можно увидеть здание, в котором я проводила первую презентацию своей первой книги. Вот этот университет – тот, в который я не поступила. А вот в этом провела шесть лет, причем мы учились шесть дней в неделю, в субботу тоже. Каждый шаг в этом городе – часть моей личности. На Кипре этого не было: чтобы обрасти такими воспоминаниями и ощущениями, нужно время. И я просто сходила с ума, разговаривая с полуторагодовалым ребенком, нашей собакой и кипрскими кошками (уж их-то было предостаточно, но беседы все равно выходили скучные). Потом, конечно, мы построили свой мир на Кипре, появились друзья, любимые места, традиции, дочь пошла в садик, но после этого опыта я навсегда разучилась думать об эмиграции как о развлечении. Это сложно, и я слышу об этом сейчас от моих друзей, которые уехали. Где-то я читала, что эмиграция отбрасывает человека на пять-шесть лет назад, как будто вы теряете эти годы и должны делать все, что делали тогда, заново.
Поэтому, читая книгу Нины Берберовой «Курсив мой», я уже не удивлялась ее рассказам о трудностях после переезда. Нина Берберова – русская писательница, поэтесса, педагог, автор документально-биографических исследований и мемуаров, в 1922 году она с мужем Владиславом Ходасевичем уехала из СССР в Берлин, официально – чтобы поправить здоровье и пополнить образование. Долгие годы Берберова и Ходасевич боялись признаваться даже себе в своей эмиграции, например она пишет, как они выбирали, куда ехать дальше:
«Когда мы выехали 4 ноября 1923 года в Прагу, Марина Ивановна Цветаева уже давно была там. Мы не остались в Берлине, где жить нам было нечем, мы не поехали в Италию, как Зайцевы, потому что у нас не было ни виз, ни денег, и мы не поехали в Париж, как Ремизовы, потому что боялись Парижа, да, мы оба боялись Парижа, боялись эмиграции, боялись безвозвратности, окончательности нашей судьбы и бесповоротного решения остаться в изгнании. Кажется, нам хотелось еще немного продлить неустойчивость. И мы поехали в Прагу»[22].
Берберова не только подробно и увлекательно рассказывает о жизни ее маленькой семьи после эмиграции, но и подбирает очень точную метафору для переехавших:
«В том неустойчивом мире, в котором мы жили в то время, где ничего не было решено и где мы вторично – за два года – растеряли людей и „атмосферу“, которой я уже сильно начинала дорожить, я не смогла по-настоящему оценить Прагу: она показалась мне и благороднее Берлина, и захолустнее его.
В эти недели в Праге и Ходасевич, и я, вероятно, могли бы зацепиться за что-нибудь, с огромным трудом поставить одну ногу – как альпинисты, перебросить веревку, подтянуться… поставить другую… В такие минуты одна дружеская рука может удержать человека даже на острове Пасхи, но никто не удержал нас. И, вероятно, хорошо сделал».
Для меня эта формулировка – как альпинисты: перебросить веревку, подтянуться, поставить ногу – очень понятна и кажется правдивой, я чувствовала себя именно так, несмотря даже на то, что я знала, в отличие от Берберовой, что точно вернусь домой, в Москву. Она в свой Петербург не вернулась. Пережив Вторую мировую войну в Париже, похоронив там бывшего уже мужа Ходасевича и потеряв друзей в концлагерях, она оставила нам уникальную историю эмигрантов XX века. Думаю, вы уже поняли, что она очень похожа и на истории эмигрантов XXI века.
Правда, я для себя вижу как минимум одно значительное отличие – интернет и, соответственно, возможность работать из любой точки мира. Когда советские эмигранты переезжали в Париж, Берлин, Прагу, многим негде было работать – они не говорили на языке, их образование не было интересно европейским работодателям, они в буквальном смысле перебивались с хлеба на воду. Берберова пишет, как они с Ходасевичем несколько недель копили на одеяло. Кроме того, сейчас есть возможность поддерживать контакт с близкими: есть мессенджеры, видеосвязь, социальные сети. Можно даже завтракать вместе с друзьями в Зуме. Уехавших в 20-е годы из СССР лишали возможности даже переписываться бумажными письмами. Сначала Берберова получила от родителей письмо с просьбой не писать им больше, ограничиться открытками. Через какое-то время и на открытки они перестали отвечать. К ним стали приходить люди в черных плащах и задавать вопросы об уехавшей дочери. Письма, очевидно, были вскрыты еще на почте. Переписка с родственниками за границей становилась небезопасной, и она прервалась. Только в 60-х годах Нина Берберова узнала о судьбе своих родителей: они погибли в эвакуации в 1942 году.
Теперь для меня истории об эмиграции – это не волшебная сказка о том, как хорошо «там», а более глубокое понимание сложности вот этого «все бросить и свалить». Это бывает действительно непросто, и я не питаю иллюзий.
Я дописывала эту книгу здесь и чувствовала, что уехать из Москвы для меня – как отдать что-то, что я не хочу отдавать.
• Какие ассоциации у вас со словом «эмиграция»?
• О чем для вас были истории Зинаиды Серебряковой и Нины Берберовой? Что вы знали об этих героинях раньше?
• Если вы уже переживали эмиграцию, что вам помогло? Что было самым сложным? Что бы вы посоветовали тем, кто уезжает из своей страны?