У меня есть страшный секрет, или давайте назовем его лучше guilty pleasure[19], звучит приятнее: я обожаю реалити-шоу. И вот недавно смотрела одно про любовь: героям и героиням предлагают встретиться в специальных комнатах, где они могут слышать друг друга, но не могут видеть. Шоу называется «Love is blind»[20]. Девушки и молодые люди общаются друг с другом, задают друг другу вопросы, чтобы лучше познакомиться, рассказывают о себе, делятся сокровенным, иногда, конечно, врут – все как в жизни. По итогам этих разговоров они должны выбрать, за кого хотят выйти замуж или на ком жениться, основываясь только на том, что услышали от потенциальной второй половинки, не видя ее ни разу в жизни. И вот в одном из эпизодов девушки собрались в своей гостиной (молодые люди и девушки живут отдельно, понятное дело, чтобы друг друга не видеть) и стали обсуждать, какие вопросы точно стоит задавать потенциальному мужу: ты когда-нибудь изменял своей девушке/жене? у тебя есть кредиты? ты хочешь детей и если да, то сколько? И вдруг одна девушка говорит: «Я бы обязательно спросила, ходил ли он на психотерапию!» Остальные восхищенно аплодируют: «Да-да, ты права, точно, это обязательно надо спросить!»
Я думаю: «Ничего себе, вот это мы сделали виток за последние 50 лет – от того, чтобы скрывать поход к психологу и стесняться его, до того, чтобы обсуждать это на первом же свидании, да еще и свидании вслепую».
Но это, кажется, и правда важный вопрос: то, насколько человек психически и психологически устойчив, несомненно повлияет на ваши отношения. Правда, раньше «психичками» были только женщины.
Когда читаешь репортаж Нелли Блай о 10 днях, которые она провела в психиатрической клинике в качестве репортера под прикрытием, волосы шевелятся на голове. Одних описаний условий, в которых жили пациентки, было бы для этого достаточно. Безобразная, а иногда просто отсутствующая еда, унизительные условия проживания, жестокое обращение и фактические пытки – все это в медицинском учреждении, которое должно было помочь женщинами с психическими заболеваниями.
Но когда понимаешь, как Блай попала в психиатрическую клинику, становится еще страшнее.
Вообще, журналисткой она стала почти случайно: прочитав в 1885 году заметку «Для чего нам девочки» в газете «Pittsburgh Dispatch», Нелли пришла в ужас. Девочкам предлагали прожить жизнь домашнего персонала: автор заметки утверждала, что девочки хороши только для того, чтобы рожать детей и убираться в доме. Разгневанная, Блай написала в газету письмо, и оно так понравилось редактору, что ее пригласили писать для издания. Началось все хорошо: Нелли писала о необходимости большего разнообразия работы для женщин, лучших условиях труда, несправедливых законах о разводе и других важных социальных вопросах. Например, однажды она сделала репортаж об условиях труда женщин на одной из фабрик. Это не понравилось хозяину фабрики (еще бы), и он потребовал от руководства газеты прекратить всю эту свободу слова для молодой журналистки. Редакция перевела Нелли на статьи о светской жизни, моде и косметике.
Тогда она ушла. Она не хотела писать о вечеринках, она хотела «сделать что-то, чего не делала еще ни одна девушка».
Отправившись на полгода в Мексику, Нелли стала зарубежным корреспондентом. Она создала цикл статей о жизни в Мексике, что, конечно, тоже не понравилось правящему тогда Порфирио Диасу. Нелли стала получать угрозы, и ей пришлось покинуть страну.
Вернувшись в Америку, Нелли отправилась в Нью-Йорк, к человеку, который подарил свое имя Пулитцеровской премии, – Джозефу Пулитцеру. Именно в его газете, «New York World», она решила писать дальше и взялась за настоящее журналистское расследование женских психиатрических клиник. Она отправилась в небольшую гостиницу, где не спала всю ночь, чтобы выглядеть немного нестабильно, и начала вести себя странно при других жителях. Например, говорила: «Вокруг так много сумасшедших» – и отказывалась отправляться спать. Вызвали врача. Вот на этом моменте я уже ловлю мурашки от ужаса: то есть женщине надо просто отказываться спать, и уже можно попасть в психиатрическую клинику? Страшно. Нелли освидетельствовали полицейский, судья и врач и постановили: отправить ее на остров Блэкволл, в психиатрическую клинику закрытого типа, то есть такую, куда привозят женщин и там их оставляют. Врач вообще сказал: «Эта девушка безнадежна, ей уже ничего не поможет».
Вот это быстрое решение о том, что женщина сошла с ума, просто потому, что ведет себя как-то не так, ужасает больше всего. Так просто взять и отправить ее на остров, с которого ей никак не выбраться, в клинику, которая больше похожа на тюрьму. И это середина XIX века, уже изобретены фотография, граммофон и даже джинсы. Но женщине так просто оказаться в психиатрической клинике…
Дальше начинается самое страшное: если в гостинице и на осмотре врача Блай еще демонстрировала странное поведение, то, попав на остров, она начала вести себя как обычно. Но было уже поздно: на ней поставили клеймо «сумасшедшая» и все ее действия, какими бы разумными они ни были, персонал воспринимал как новый симптом ее заболевания. Пообщавшись с другими пациентками, Блай поняла, что и многие из них вполне себе в своем уме. У одной женщины, видимо, была послеродовая депрессия, у другой – травма после потери ребенка, третью на остров привез сын, чтобы занять ее дом. Но персонал это не смущало. Впрочем, лечить пациенток они тоже не собирались, в основном им просто приказывали помалкивать и били, если кто-то не слушался. Особенно буйных связывали друг с другом веревкой. Блай пишет в своем репортаже:
«Что, кроме пыток, могло бы вызвать безумие быстрее, чем такое обращение (как в клинике)? Вот группа женщин, отправленных на лечение. Я бы хотела, чтобы врачи-эксперты, осуждающие меня за мои действия, взяли совершенно вменяемую и здоровую женщину, заткнули ей рот и заставили сидеть с шести утра до восьми вечера на скамейках, с прямой спиной, не позволяя ей говорить или двигаться в эти часы, не давая ей читать и не позволяя ей ничего знать о мире и его делах, давая ей плохую еду и жестокое обращение, и посмотрели, сколько времени потребуется, чтобы свести ее с ума. Два месяца сделают ее моральной и физической развалиной».
Когда редакция «New York World» вытащила Блай с острова и она написала свой репортаж, разразился страшный скандал. Как это обычно бывает, Департамент здравоохранения, конечно, ничего не знал об условиях в клинике. Бюджет на психиатрическое лечение был поднят, началось расследование и поиски виноватых. Но очевидно, что одного виноватого тут не найти. Жители гостиницы, в которой Нелли изображала сумасшедшую, врачи, полицейские, судьи, персонал больницы, родственники пациенток, которые поддерживали стереотип о «сумасшедших» женщинах как бессмысленных и безнадежных представителях общества, – виноваты все.
Сейчас попасть в психиатрическую клинику гораздо сложнее и сам подход к психическому здоровью изменился. Кажется, люди действительно начинают задумываться о важности сохранения рассудка, и забота о нем становится привычной частью нашей жизни. Помню, какие споры в моем блоге вызвала история об американской олимпийской чемпионке по гимнастике Симон Байлз, которая, приехав на Олимпийские игры 2020 года и даже выступив в части программы, отказалась выступать в финале. Она сказала:
«Я говорю: ставьте психическое здоровье на первое место. Потому что, если вы этого не сделаете, вы не получите удовольствия от занятий спортом и не добьетесь столько успеха, сколько хотите. Так что иногда вполне нормально даже пропустить большое соревнование, чтобы сосредоточиться на себе, потому что это показывает, насколько вы на самом деле сильны как конкурент и человек».
Многие мои читатели считали, что Байлз таким образом подвела команду, ведь без нее в финале они были слабее, и она заняла чье-то место, кто-то мог поехать вместо нее на Олимпиаду, если бы она сказала об этом заранее. Другие говорили: «Правильно, психическое здоровье важнее, она молодец».
В русскоязычном интернете много разговоров вызвало интервью комика, актрисы, продюсера Юлии Ахмедовой о жизни с биполярным расстройством и депрессией. Юлия признавалась:
«Я была на дне. Я попала в отделение для суицидников. У меня не было попытки, потому что когда у тебя сильная депрессия, то вообще нет энергии. Я могла не вставать неделями, чтобы просто почистить зубы… Но самоубийство было навязчивой идеей. Я пошла к психологу, и она меня сразу же в этот день отправила в больницу к знакомому психиатру. Это было так тяжело. Я начала думать: „Ну вот, я в психушке“».
Я радуюсь, когда вижу, как публичные люди признаются, что живут с тем или иным диагнозом, борются, пытаются не позволить ему управлять своей жизнью. Это так важно – показывать пример в этом смысле, говорить о том, что лечиться или поддерживать себя не стыдно. Я благодарна каждому публичному человеку, который откровенно говорит о заботе о ментальном здоровье – от принца Гарри до певицы Саши Савельевой, рассказывавшей о послеродовой депрессии. Ахмедова говорит, что видела непонимание такой откровенности от других людей: «А что в этом стыдного? Сейчас в этом плане ситуация меняется в лучшую сторону. Но я искренне не понимала, когда меня спрашивали, не стыдно ли мне говорить об этом публично. А почему должно быть стыдно? В этом нет моей вины и нет ничего постыдного».
Я согласна, в этом нет ничего стыдного, и я тоже поделюсь.
Наш дом стоит близко к дороге. Дорога небольшая, но по ней все равно ездит какое-то количество машин, создавая некоторое количество шума. Каждый вечер наступает момент, когда все уже доехали до дома, машины не ездят так активно, и тогда я четко ощущаю, прямо всем телом, что стало тише. То есть шум от дороги и так как будто не замечается, но момент, когда он прекращается или становится тише, – да, ощущается.
Точно так же для меня сработали таблетки, которые мне выписал психиатр: как будто бы я и не замечала шума, а потом – раз, и он прекратился.
Мне поставили генерализованное тревожное расстройство, и я периодически принимаю противотревожные и антидепрессанты. Когда я начала пить их впервые, несколько дней я ходила с ощущением: «А что, так можно было? Неужели действительно бывает так, что в голове не происходит сто миллионов мыслей одновременно и не показывают восемь фильмов параллельно? Это что, обычные люди вот так живут?»
Я долгое время думала, что все живут с головой в режиме «открыто 80 вкладок, с одной из них играет музыка, но с какой – непонятно». Я правда думала, что так работает мозг. Но нет, так работает тревожный мозг. Такой, который не останавливается ни на секунду. И я не вижу ничего стыдного в том, что у меня он – такой. Я могу помочь ему с помощью не самых дорогих таблеток (мои таблетки против акне дороже примерно в три раза) и нескольких нехитрых шагов: больше спать, ходить на терапию, больше гулять, меньше нервничать (а на таблетках это значительно реальнее), делать то, что нравится, и не делать то, что не нравится, питаться нормальной едой и в нормальном режиме.
Недавно я спрашивала у своей подруги-психолога: можно ли не быть в терапии, не проходить ее вообще никогда, не сталкиваться с темой ментального здоровья вообще и жить себе прекрасно и припеваючи? Она сказала, что так бывает, бывают такие мозги, которые нетревожные; которые не беспокоятся сразу одновременно обо всем; не проверяют по пять раз, закрыли ли руки дверь; не оглядываются на каждый шаг, который делают ноги; не приезжают в аэропорт за пять часов, чтобы точно не опоздать. Такие мозги есть, у кого-то (не у меня). Такие мозги можно приводить периодически на терапию по конкретной ситуации – разобраться и подумать вместе с психологом.
Но у меня мозги не такие. Поэтому «ментальное здоровье» – еще один пункт в моем списке дел, и он уверенно двигается к верхушке по приоритетности. Я, кстати, вообще не рассматриваю тревожность как свое слабое место. В книге Сары Уилсон «First We Make the Beast Beautiful»[21] я нашла очень понятную мне философию о том, что тревожность может быть и нашей суперсилой. Во-первых, постоянная терапия сильно расширяет восприятие мира и людей, а еще – словарный запас. Я теперь знаю такие слова, как «выгорание», «типы привязанностей», «язык любви», а слово «генерализованное» как звучит! Во-вторых, Уилсон пишет в своей книге (и я с ней согласна): в бытовом смысле очень удобно быть тревожным. Например, моя нетревожная мама однажды полетела за границу, чтобы обнаружить на пункте таможенного досмотра, что у нее… кончилась виза. Месяц назад. У тревожного человека такое произойти не может: мы проверяем визу примерно каждый день в восемь утра, перед завтраком. Ну просто, на всякий случай. Мой брат однажды выехал на вокзал без загранпаспорта, а потом вообще не мог вспомнить, куда он его положил, и мы чудом нашли его и влетели, мокрые и с чемоданами, в свое купе в последний момент.
Еще мы, тревожные люди, очень внимательны к другим: мы все время переживаем, как бы не задеть кого-то, не обидеть, не сказать лишнего, поэтому мы всегда очень вежливые, с нами приятно общаться. Думаю, мы еще очень эмпатичны: мы знаем, как иногда тяжело быть человеком, и искренне сочувствуем всем соседям по планете.
Мне лично кажется, что именно из-за тревожности я очень смелая. Когда ты 24/7 переживаешь и тревожишься, уже не так страшно что-то делать. Я и так все время тревожусь, так почему бы мне не отправить рукопись книги в издательство? Не завести блог? Не написать книги? Не записать подкаст? Не выложить ролики в Сеть? Я же даже не буду дополнительно переживать, я и так просто все время переживаю. По шкале от 1 до 10 я уже на 10, а значит – не страшно действовать.
Еще это – объединяющий фактор для многих новых знакомств: например, если в компании кто-то тоже оказывается тревожным, вы сразу как будто на одной волне, и мемы вам смешны одни и те же. Лайфхак для социализации.
После того как настоящий врач сообщил мне о настоящем диагнозе, я много думала о том, как это влияет на мою жизнь. Это сложные размышления, даже с таблетками я вряд ли буду иметь такой мозг, какой имеет человек без тревожного расстройства. Недавно я услышала классную метафору для того, что происходит в моей голове: огненная карусель. Все крутится, и все в огне. С лечением она крутится медленнее и огонь не такой сильный, но все же.
С другой стороны, я точно не мой диагноз. Я гораздо больше, мою жизнь однозначно нельзя назвать какой-то неполноценной из-за тревожности. Я много всего делаю, вижу и успеваю, просто всегда в напряжении. Первое, что я слышу на маникюре: «Расслабьте пальцы».
«Я бы рада, – думаю я, – но это я еще не напрягалась».
Не знаю, как бы выглядела моя жизнь без тревожности, может быть (и даже вполне вероятно), я не была бы так продуктивна. Агата Кристи говорила:
«Счастливые люди – самые большие неудачники в жизни, их же вообще ничего не волнует».
Понятно одно: я никогда не смогу поменять свой мозг на какой-то другой, но в моих силах научиться заботиться о нем так, чтобы и ему, и мне было комфортно. Я стараюсь.
• Как вы оцениваете свое психологическое состояние? Как понимаете, что надо больше отдохнуть или еще как-то о себе позаботиться?
• Кто в вашем окружении откровенно говорит о своих эмоциях и состояниях? Что это дает вам?
• Что вы делаете для поддержания своего ментального здоровья?