Субботнее затишье закончилось. Первой вернулась тётя Маша… «В горе и радости» – говорят на свадьбах. И это очень важные слова, потому что горе меняет людей до неузнаваемости. А близкими-то становятся в радости. И вдруг близкий стал другим: бякой, букой, фырчащим горынычем. Как с таким жить? Как ему помочь?

Кристи с мамой понимающе переглянулись. Об этом они тоже успели поговорить.

– Ужинать будешь? – спросила Лена.

Тётя Маша устало кивнула.

– Что тебе приготовить?

Та безразлично махнула рукой.

– К ужину подать разговор или молчание? – спросила Кристи, размышляя, не скрыться ли у себя побыстрее, или чего-нибудь схомячить.

Тётя Маша взглянула исподлобья. Насупленный вид. Короткие чёрные волосы. По-прежнему любимые брюки.

– С тобой поговорю, если хочешь.

Кристи пробрал озноб:

– Я не умею поддерживать.

– А мне и не надо.

– Тогда посидите тут, девочки, – вмешалась Лена. – Я, как всё приготовлю, вас позову.

Кристи с тоской поглядела маме вслед, потом одёрнула майку, затеребила волосы.

– Боишься? – спросила тётя Маша.

– Не знаю, чего от тебя ждать. – Они с детства всё тыкали друг другу, сметая условности возраста.

– Горе разбивает человека. Нищета удручает. А ненужность разлагает. Всего лишь пять лет, а меня забыли, вычеркнули из жизни. Моё место заняли молодые и резвые – те, кто намного талантливее и свободнее.

Кристи вцепилась в синюю обивку дивана:

– Мне говорить, что хочу, или кивать, как полагается?

– Да говори, что думаешь. Руби с плеча. Дальше падать некуда.

Кристи сделала глубокий вздох:

– Такое не полагается озвучивать детям.

– Ты не ребёнок.

Брови Кристи поднялись, а медовые глаза вспыхнули – ну наконец-то кто-то заметил. И она выпалила:

– Ты хочешь звездить. Это приятно и привычно, а попробуй пожить простой рабочей жизнью. Когда выполняешь какую-то функцию, нужную другим.

– Какую?

– Да хоть полы мой.

Тётя Маша вскочила. Кристи сникла, потому что та, пылая гневом, выбежала из комнаты. Кристи поплелась на кухню:

– Мам, мне чего-нибудь по-быстрому на поднос – и я скроюсь. Кажется, я добавила масла в огонь.

Мама с улыбкой махнула рукой:

– Может, наконец-то у неё внутри весь накопленный хлам сгорит.

Тоненькие ломтики буженины легли на листья салата. К ним присоседились разрезанные пополам помидорчики черри. Первая сковородка жареной картошки тоже ссыпалась в тарелку Кристи. Последним на поднос встал бокал, полный апельсинового сока.

– Приятного аппетита, – крикнула мама вслед ускользающей Кристи.

В комнате девочка нацепила большие чёрные наушники и включила музыку погромче, чтобы в этом мире слышать только её.

Проблемы взрослой жизни иногда казались высосанными из пальца.

Пост в блоге «Жизнь, звучи!»

Быть травинкой ничуть не хуже, чем прорастать деревом.

Быть прекрасной розой ничуть не лучше, чем борщевиком.

Всё в мире красиво, просто мы сознательно закрываем глаза на эту красоту, равняясь на других.

Зачем?

Если это портит жизнь, то мне не туда.

И всем, кто горит желанием, чтобы я определилась, пишу: я определилась – пойду в феи чистоты. По-вашему, это значит быть уборщицей? Непрестижно? По-моему, это то, что дарит свободу.

Но чтобы вы совсем не испереживались, одиннадцать классов закончу, а то могла бы уже нырнуть в рабочие будни. Но подожду чуток.

Кристи с улыбкой растянулась на кровати. Внутри пузырилось детское ребячество, от которого хотелось кружиться. И она дала себе волю – вскочила и заносилась по комнате в невероятных «па», похожих на ритуальные танцы какого-нибудь африканского племени.

Как чудесно не решать, а быть. Как легко не обдумывать пути будущего, а прорастать в настоящем.

Из этого блаженства вырвал не просто стук в дверь, а дверное громыхание – всё-таки музыку Кристи врубила слишком громко. Э-э-эх… Наверное, мама пост прочитала. Кристи опустила наушники на шею и, раскрасневшаяся от танцев, открыла. Рафаэль?!

Кристи мотнула головой и кивнула ему:

– Заходи.

А сама отыскала телефон и выключила музыку, а потом вопросительно уставилась на парня. Тот смотрел хмуро, так, что хотелось провалиться сквозь пол и вылететь на улицу, где можно распахнуть руки и бежать вприпрыжку, ни о чём не думая.

– Что ты сказала маме?

– Если у тебя есть ко мне долгий разговор, то не здесь. – Кристи мельком посмотрела на царивший бардак. Явно тут не место для тет-а-тета с парнем. – Пошли гулять.

– Я только оттуда, – буркнул Рафаэль.

– Тогда в другой раз, – подняла Кристи руку в прощальном жесте.

– Ладно, жду у подъезда.

Отвязаться не удалось, тогда что надеть? До кучи ещё один разговор. Теперь вот она виновата в том, что высказала свои мысли. Джинсы и белую майку? Слишком просто. Фиолетовое платье? Вычурно. О, вот зелёная юбка, не очень мятая. И накинуть поверх рубашку. Она лёгкая, но не обтягивающая. В коридоре Кристи чмокнул усталый папа, для него явно было в новинку провести целый день с тремя мальчишками. Кристи натянула мокасы и выскочила за порог, пока на неё не накинулась малышня. Какая насыщенная суббота… И не в прятках, а в находилках. Как-то очень легко было внутри. Столько сил уходило, чтобы скрыть себя настоящую, а открываться оказалось страшно, но намного проще. Она даже чуть улыбнулась Рафаэлю, стоявшему у подъезда. Тот не оценил.

– Чего лезешь? – Вопрос – как камень, брошенный в надежде убить.

– Куда? Ко мне сейчас лезешь ты! – парировала Кристи.

– К маме.

Конечно, Кристи оказалась виновата, что послала тётю Машу в уборщицы. Она же нежная, творческая душа, очень ранимая и бла-бла-бла. Теперь плачет. Она и так уже все слёзы выплакала от потери любимого мужа, тут вроде подсобралась, искала варианты, а теперь хочет хоть на вокзал.

– Чего паришься? – наконец смогла вставить Кристи. – Папа снимет вам квартиру. Конечно, попроще.

– Она не примет от него денег.

– А сейчас тогда что?

– Это помощь близкого человека – Леночки.

– И мы должны ходить по струнке, чтобы ненароком не задеть?

Они уже зашли в дальнюю часть парка, которую обычный народ обходил стороной. Здесь тусовалась шумная молодёжь, желающая скрыться от посторонних глаз, а сейчас вообще никого не было: все на речке. Только пустые банки, окурки, следы кострищ напоминали о частых сборищах. Кристи и Рафаэль остановились друг напротив друга. Девочка была в ярости:

– Тебе, значит, можно говорить гадости? Можно игнорировать и ненавидеть? Малышне можно хамить, орать и портить чужой дом? Тёте Маше можно обижать маму? А нам? Тем, кто пустил вас к себе, старается помочь, нельзя ничего? Даже сказать, что думаешь? Хоть тётя Маша сама дала добро. Я спросила её для начала.

Кристи уже кричала и, подойдя вплотную к Рафаэлю, подняла руки, сжатые в кулаки. Хотелось от души ему вмазать за всё. Но он обхватил её запястья, легко остановив этот порыв. От прикосновения Кристи тут же обмякла. Сердце забилось часто-часто, в висках запульсировало.

– Прости, – выдавил Рафаэль, не отрываясь от её медовых глаз. – Не могу я с тобой, не могу, ведь есть Девочка со смартфоном.

Кристи вырвалась и со слезами бросилась прочь:

– Как ты не понимаешь, нет её! Нет!