– Маша.

Я вскочила, услышав его голос. Гриша стоял и смотрел на меня. Улыбался, но так грустно. Рука его лежала в платке, повязанном за шею. Я похолодела.

– Перелом? – прямо спросила я.

Он усмехнулся.

– Да нет, ушиб, наверное.

– А что твоя тётя-медик говорит?

– То же – ушиб, скорее всего. Только хочет, чтобы я в город ехал, говорит, нужен рентген.

Я замерла. Он уедет.

– Я не хочу ехать, но маме уже всё доложили. Женька ляпнул, что я с мотоцикла упал, и всё, понеслось. Вот кто его за язык тянул?

– Мне он сказал, что довёз тебя до дома и тут же уехал.

– Ага, как же. А теперь меня и на рентген, и к травматологу, то да сё.

Зачем же Женька рассказал родственникам Гриши про падение с мотоцикла? Ведь про то, что я едва не утонула, он промолчал. А тут как будто подставил Гришу. Может, он хотел, чтобы Гриша уехал? Или просто беспокоился о нём и хотел помочь?

– Нет, так даже лучше, пусть всё проверят, – сказала я. – Всем спокойнее будет. И мне тоже.

Гриша молчал и хмурился. Что-то он не договаривал.

– Что? Говори, – потребовала я.

– Если я уеду, то вряд ли смогу вернуться этим летом, – сдавленным голосом произнёс он.

– Почему? – вырвалось у меня.

– Мама расстроилась. Рвёт и мечет —так вроде говорят.

– Ясно, – выдавила из себя я.

Мне казалось, что я падаю куда-то вниз. Хотя я твёрдо стояла на ногах, что-то стремительно рухнуло внутри меня.

Гриша крепко прижал меня к себе одной рукой. Я отодвинулась, испугавшись, что могу навредить раненой руке, но он снова меня прижал к боку.

– Когда ты едешь?

– Сегодня.

– Сегодня?!

Ну конечно же, сегодня. Срочные визиты к врачу потому и срочные, что их не стоит откладывать на завтра.

Я в отчаянии перевела взгляд на реку. Река издалека ярко искрилась на солнце – наряднее, чем сегодня, на моей памяти она ещё не выглядела.

Гриша снял с моих волос заколку, простенькую, с зелёными пластмассовыми завитушками. Мы оба заворожённо наблюдали, как неожиданно красиво эти завитушки переливаются на солнце, а затем Гриша сунул заколку к себе в карман.

– Я возьму. На память, – сказал он, распустил мою косу и погладил волосы, рассыпавшиеся по плечам. Я попыталась запомнить это прикосновение.

– А у меня ничего не останется в память о тебе, – сказала я.

– Я принёс телефон, – оживился Гриша. – Ведь у нас даже нет фоток друг друга. Я, конечно, напишу тебе в соцсети, но ты сможешь сделать это только через месяц, когда приедешь в город. Здесь же интернета нет.

– Принесу свой телефон, – воскликнула я, соскочила со скамейки и понеслась в дом.

Я в панике начала искать телефон, но его нигде не было. Повытряхивала на кровать всё из сумки, перевернула все безделушки на бабушкином комоде. «Только бы найти, только бы найти», – вертелось в моей голове. Телефон нашёлся – на тумбе за телевизором, выключенный. А если он отключился потому, что батарейка села? Ну что за невезение! А, нет, включился. Половина заряда. Хоть тут повезло… Я помчалась обратно к скамейке.

Я сфотографировала Гришу первым, пока он не передумал. Ради фото он снял косынку и бросил её на скамейку. На первой и единственной фотографии он был запечатлён таким, каким был на самом деле – с улыбкой в прищуренных глазах, в его обычной непринуждённой позе, на фоне зелёной травы и голубого неба. Идеальное фото.

Я получилась на фото как всегда. Хоть и изо всех сил старалась не щуриться от солнца, всё равно смешно сморщилась. Зато волосы выглядели невероятно – такими рыжими, как на этом солнечном фото, они не выглядели никогда. Гриша оценил это фото, как «прекрасное, как ты сама».

Сложнее было сделать совместное фото. Мы установили таймер и пытались водрузить телефон на перевёрнутую лодку, да так, чтобы он стоял ровно, но безрезультатно. Наконец мы поймали Женьку, который вернулся на мотоцикле один, без Милы, и он нас сфотографировал на оба телефона.

Гриша обнял меня, и фото получилось очень личное. Мне было неловко оттого, что Женька его видел, да ещё и сам фотографировал, но я радовалась, что это фото у меня теперь есть. Оно словно доказательство того, что всё было по-настоящему.

Я не могла проводить Гришу до лодки. Так мне пришлось бы встретиться с его бабушкой, дедушкой, тётей, а это означало множество лишних взглядов и вопросов. Поэтому мы попрощались прямо у скамейки.

Гриша обнял меня в последний раз очень крепко и нежно и долго не отпускал. С одной стороны, хотелось, чтобы он никогда меня не отпускал, а с другой – мне уже не терпелось погрузиться в своё горе. Ведь оно неизбежно, зачем оттягивать?

– Я позвоню тебе. Давай запишу номер, – Гриша сохранил номер домашнего телефона бабушки.

– Код, – мой голос прозвучал глухо, словно был чужой.

– Какой код? – не понял Гриша.

– Нужен код города… То есть района… Ну, не знаю, как объяснить. Так просто ты на домашний не дозвонишься.

Голова совсем перестала соображать. Я не могла ни о чём серьёзном думать.

– Я у мамы узнаю код. Она же бабушке звонит. А ещё напишу тебе письмо, – сказал Гриша. – Самое настоящее письмо, на бумаге. Только ты ответь мне.

– Ладно, – просто ответила я, не в силах сказать что-то ещё. Я боялась, что мои эмоции выплеснутся наружу раньше, чем он уйдёт.

– Я люблю тебя, – сказал Гриша и посмотрел мне в глаза долго и внимательно.

– И я люблю тебя, – ответила я. Нет, я больше не могла это выносить.

«Уходи же скорее», – думала я.

Он ушёл. Несколько раз оглядывался и смотрел на меня. А я не отрывала взгляда, пока он не скрылся за последним поворотом. И готова поклясться, что в этот момент я увидела песчаный вихрь, взметнувшийся с земли…

Потом села на скамью и сидела до тех пор, пока не услышала звук лодочного мотора. Встала на скамейку, чтобы лучше видеть лодку. Я знала, что не смогу различить вдалеке даже силуэта Гриши, но мне хотелось проводить взглядом лодку. Больше мне ничего не оставалось. И проводила. Всё, он уехал, а я осталась одна.

Теперь наконец можно было погрузиться в своё горе. Я была к нему готова, но такой ошеломляющей пустоты не испытывала никогда.

Я спустилась к берегу, туда, где росла высокая трава, и легла. Я плакала, заглушая рыдания ладонью, рукавом, чем угодно, но слёзы не приносили никакого облегчения. К этому я тоже была готова.

Я потеряла надежду когда-нибудь успокоиться. Всё закончилось, и сейчас я почти жалела, что всё началось.

Наивная. В какой-то момент я посчитала, что обрести наконец любовь – это счастье. Но когда счастье оказывается таким мимолётным и так быстро покидает тебя, кажется, что уж лучше бы его не было вовсе. Как с той брошкой, которую мне пришлось вернуть… Лучше бы и Гриша не появлялся в моей жизни. Я бы так не страдала.

Все счастливые дни, проведённые с Гришей, словно смазались, подёрнулись дымкой. Наши прогулки наедине, встречи у черёмухи в сумерках, поцелуи и объятия. Было ли это? Было. И лучше бы не было.

Мои слёзы высохли или закончились. Возможно, мне просто нужно попить воды, чтобы они снова могли литься.

Как мне радоваться теперь солнцу, ясному небу, зелёной траве? Какой теперь смысл в этом лете и каникулах? Никакого смысла.

Но… ведь я не потеряла любовь Гриши. Он сказал, что любит меня. Он напишет мне. У меня есть его фотографии. Только я пока не могла на них смотреть. Мне казалось, что стоит вновь взглянуть на его лицо, и я этого не выдержу. Это стало бы невыносимым испытанием, к которому я не готова.

Я должна была идти домой, потому что знала, что отсутствую уже достаточно долго, и бабушка может начать беспокоиться. Но если она увидит меня в таком растрёпанном виде, то разволнуется ещё больше, а объяснить ей, что со мной, я точно не смогу. Я снова начну реветь, а этого допускать нельзя. Как нельзя и позволить, чтобы меня кто-то увидел валяющейся здесь в траве, всю в слезах.

Я села и вытерла лицо. Глубоко дышала, стараясь не думать ни о чём другом, кроме своего дыхания. И прекрасно представляла себе, как выгляжу. Надо было подождать, пока с моего опухшего лица уйдут все следы слёз.

Женька искал меня: издалека послышался его голос. Я сделала ещё несколько вдохов-выдохов и поднялась. Я в порядке. Пока что в порядке. До следующего приступа моего нескончаемого горя.