Ева

В такси Татум отписалась Наде, что Ева в порядке и будет ночевать у нее. Узнала, что Ника вернется поздно, а родители, уехавшие на новый объект куда-то в Екатеринбург, будут только к пятнице, и то не факт.

Девчонка что-то пьяно бормотала, пыталась улечься на коленях Дрейк и не запутаться в длинных волосах. Татум улыбалась, гладила Еву по щекам, как ребенка, убирала пряди волос с лица, с картинным укором жестами показывала, чтобы Маричева тише возмущалась, иначе таксист их высадит.

В голове промелькнула мысль, что пора перестать чувствовать такую ответственность за друзей. Дрейк – не Бог, она не может контролировать все. Еве нужно это время.

В семнадцать ты, не зная меры, пьешь, целуешься не с теми парнями и, стукаясь о каждый угол, пытаешься нащупать вокруг себя мир. Татум понимала, что каждый раз вытаскивает с вечеринки пьяную Еву и отвозит домой не просто так: она спасает в ней маленькую Татум.

Которую вовремя не вытащили, которую вытаскивать вообще никто не хотел. Дрейк понимала, что Ева не причинит вреда себе или другим, но отчаянно хотелось сгладить путь, где на каждом шагу твои мизинцы подстерегали острые углы тумбочек.

Дрейк задумчиво посмотрела в окно, на автомате перебирая мягкие волосы лежащей на коленях подруги, взглянула на Еву сверху вниз.

Маричева неловко хрюкнула, что-то бормоча себе под нос, почувствовала на себе взгляд Татум. Подняла на нее глаза и замерла. В горле и животе защекотало, дыхание участилось, будто Ева мгновенно разучилась делать плавные, глубокие вдохи.

Она не знала, почему Татум Дрейк на нее смотрела так… но отсутствие логичных причин ничего не меняло. Тат смотрела на Еву с нежностью, надеждой и всепоглощающей верой. Будто она только что объявила о желании поступить в Гарвард, а Татум кивнула: ты все сможешь.

Запершило в горле, к глазам подступили слезы: каждый ребенок мечтает, чтобы родители на него так смотрели. Ева знала, что нельзя сравнивать, но не могла – эта большая проблема человечества тихарится веками.

Детям нужно, чтобы их любили. Гордились ими, восхищались, поддерживали. Только те, кто получил все это, – в парадигме человеческой истории достижений неизвестны. Им было незачем.

Счастливые люди никому ничего не доказывают: они живут, любят то, что делают, и редко становятся знаменитыми. Потому что опыт предков подсказывает: реактивная тяга на злости работает лучше. Что делать со счастьем – разбирайся сам.

Мама Еву любила. Но любила обычно, как обычная мать любит свое дитя. Много работала, просила не возникать по поводу выбора университета, ведь она лучше знает.

Когда Еву травили в последнем классе, мама просила потерпеть и советовала отвечать: «Сами такие». Скупо улыбалась на средненькие результаты в танцах дочери, говорила, что можно лучше. Заботилась, покупала одежду, не знала про парней.

Ева маму любила. Но та никогда на нее не смотрела, как Татум Дрейк. Будто она – чистая, нетронутая этим миром душа, полная света. Будто прекрасна сама по себе, прямо сейчас, без любых достижений и побед, будто ею можно восхищаться просто так, без причины. Будто ее… достаточно.

Ева вывалилась у дома Дрейк из такси, совершенно потеряв от своих размышлений голову и равновесие. Тат беззлобно хохотнула и обхватила Маричеву за талию, одну руку закинув себе на плечо.

В нос ударил запах шоколада и мохито, которыми пахли волосы Дрейк. Маричева прикрыла глаза.

На второй этаж квартиры они пробрались тихо, стараясь не разбудить Нику, если та уже была дома. Ева упала на кровать, Дрейк села рядом, прихватив из коридора гитару: очевидно, к Нике приходил Люк, раз инструмент достали из кладовки.

– Ты играешь? – восхищенно воскликнула Ева, подперев ладошками щеки.

Подвинулась ближе к Тат.

– Уже нет. – Дрейк с ностальгической улыбкой хмыкнула, пальцами поглаживая корпус гитары, струны, гриф – будто слепой, узнавший родного человека по изгибам лица. Ее учил Виктор. – Раньше что-то могла изобразить, но уже все забыла. – Рука привычно легла на аккорд, Тат тихо, с шуршанием провела подушечками пальцев по струнам. Гитара еле слышно отозвалась. – Настроена, – с улыбкой произнесла Татум. Ева не могла оторвать взгляда от ее грустных глаз и тонких пальцев. – Какое-то время, помню, так разыгралась, что импровизировать могла. – Тат усмехнулась. Пальцы сложились в новый аккорд, но Дрейк опять лишь погладила струны, не выпуская из инструмента звук. – Придумывала маленькую мелодию-импровизацию, олицетворяющую каждого из друзей. – Она улыбнулась воспоминаниям. – Было весело.

Ева поднялась, скрестила ноги по-турецки, сев рядом с Татум. Она с замиранием сердца ловила каждое слово Дрейк и наверняка выглядела глупо с широко распахнутыми глазами, но Татум этого не замечала. Она кинула лишь один взгляд на Еву, весело подмигнула и вернула внимание к гитаре.

– А я какой была бы мелодией? – сипло проговорила Маричева: во рту мгновенно пересохло.

Она смотрела на Татум не как на остальных. Было ли дело в разнице в возрасте, которую Дрейк упоминала, или в чем-то еще – Ева не знала. Одно она знала точно: рядом с Татум хочется быть.

Несмотря на то, что Тат утверждала обратное, она знала себе цену. Хотя, может быть, ее якобы отсутствие самоуважения и было недосягаемой планкой для других.

Дрейк шла к друзьям на помощь по первому зову, несколько раз уходила с пар просто потому, что Люк попросил, и чуть не сорвалась в ночь, пьяная, забирать саму Еву с вечеринки. Да что говорить – Дрейк отвезла Еву к Наде еще в начале учебного года, когда не знала ее.

Маричева была для Тат незнакомой пьяной девчонкой, но та позаботилась о ней. Дрейк всегда помогала друзьям, но была у себя на первом месте. Так, по крайней мере, казалось Еве.

Ощущение холода и жесткости, которое исходило от Дрейк, на поверку оказалось силой. Она спокойно рассуждала о ненужности многих предметов, единственная не переживала во время сессии – говорила, что ничего не случится, если получить двойку.

Мол, есть вещи и похуже. И Ева ей верила: казалось, она знает, о чем говорит.

Ева рассказывала, как ее травили в старших классах новой школы. Истеричный учитель математики, заслуженный профессор, перед которым прогибались все, лишь бы не отхватить лишнего замечания, невзлюбил Еву с самого начала за спокойные, без страха в глазах ответы и неидеальное знание предмета. Ева унижаться не собиралась, и учитель выставлял виноватой ее за сорванные уроки, не учитывая свои истерики на грани психоза. Класс ополчился против Маричевой.

Ева помнила, когда рассказывала это Татум, поедая пиццу на этой самой кровати на каникулах: на глаза навернулись слезы, будто обида до сих пор больно жгла грудь. Учитель тот умер от приступа год назад, с бывшими одноклассниками она не общалась, а обидно было все равно.

Еще Ева рассказывала, как из-за отказавшегося ее обучать учителя она, глотая слезы, ездила к репетитору, чтобы сдать ЕГЭ, на что Татум лишь покачала головой.

– Надо было бить, – сказала она, – уведомить одноклассников, что это не их хреново дело, и на третий раз бить по лицу. Сразу. Чтобы как у собаки Павлова был рефлекс: не подходить, – уверенно кивнула Татум.

Ева нахмурилась.

– На третий?

– Первые два раза надо предупреждать. Мы же не звери, – усмехнулась она, а Ева поежилась. Тат выгнула бровь, скептично наблюдая за реакцией подруги, и вздохнула. – Ты сама сказала – тебя травили два года. Пацаны и девчонки. Что лучше: это или один-два раза ввязаться в драку, получить по зубам, промямлить об извинениях директору и затем оставшееся время жить спокойно, а? Почему мы про себя начинаем думать, когда уже поздно? До этого вечно думаем о других: что подумают, скажут, будут ли дружить, «так же себя не ведут». Знаешь, мы с моим другом в школе вели себя примерно одинаково. – Дрейк прямо посмотрела на Еву, она говорила серьезно. – Дрались, в переделки ввязывались, он, может, даже больше. Но. Угадай, кто угрызения совести испытывал по этому поводу, думал о последствиях, планы отхода составлял, а то вдруг что? Точно не он. – Татум цокнула. – Учись любить себя у мужчин, Ева. И бей первой.

Маричева восхищалась странной и непривычной философией Татум. Дрейк была той самой неожиданной героиней комиксов или книг, ожившей в реальности. Ей не нужно было стрелять молниями или управлять погодой, чтобы казаться человеком, наделенным суперсилами. Быть им.

Татум за два месяца с нуля подготовила открытие выставки и заработала на продаже картин. Она знала, кажется, сотню людей из разных направлений творчества и социальных слоев. В ее глазах Маричева видела опыт и догадывалась, что Дрейк повидала дерьма.

Она знала, что с Надей Татум делится бо́льшим, и не ревновала: Славянова сама пережила тяжелые времена. Насилие над ее телом сделало ее сильнее и благосклоннее к людям. На этом они с Татум сошлись: сломанные люди, очевидно, понимают друг друга лучше.

Потому что Ева Дрейк не понимала. Просто восхищалась ею.

– Какой бы ты была мелодией… – задумчиво проговорила Татум, перебирая подушечками пальцев гриф. – Не знаю на самом деле, я так давно не брала в руки гитару. – Она грустно усмехнулась. – Одно я знаю точно, – пальцы Дрейк замерли на струнах, она обернулась к Еве, – если бы ты была мелодией – я брала бы только звонкие ноты.

Маричева подавилась воздухом, захлебнулась фейерверком ощущений на сказанных хрипло словах. Рассудок выключился, и Ева сделала единственное, что сейчас могла: потянулась к Тат

Ева все еще была пьяна, но сейчас чувствовала себя как никогда трезвой.

Все ее существо тянулось к Татум, будто Маричева пыталась перенять часть ее способностей: дерзить, плевать на окружающих, сиять.

У Евы от переизбытка эмоций навернулись слезы. Татум повернулась к Маричевой, нависая над ней – телом, характером, личностью. Запустила пальцы в длинные волосы Маричевой, убирая их с лица Еве казалось, что чаще биться сердце не может, но оно взяло новые обороты: в ушах застучало, давление резко подскочило, ладони вспотели.

Короткое осознание того, что та загадочная Татум Дрейк, которую боится одна половина университета, а вторая презирает, которую стороной теперь обходят даже Примусы, которой Крис Вертинский, главный бабник района, предложил серьезные отношения; та Татум Дрейк, открывшая картинную галерею, куда в первый день пришло почти триста человек; та Татум Дрейк, которой восхищаются и которую ненавидят, находится сейчас с ней – Евой Маричевой.

Девчонке сорвало крышу, и черепицу разбросало по округе.

Она сейчас не с кем-нибудь, а с ней, с Евой. Взгляд Татум изменился.

Она выдохнула, прикрыла глаза. Хотела чего-то, сама не зная, чего. Пружина внутри наткнулась. И оборвалась.

Тат еще ничего не сделала, но Ева нутром почувствовала, как между ними что-то оборвалось. Та внутренняя связь истончились и начали угасать – она это увидела в открывшихся глазах Дрейк.

Татум выпрямилась. Выдохнула, мотнула головой, коротко облизала губы. Ева замерла.

– Это не то, чего ты хочешь, – хрипло проговорила Татум и мягко улыбнулась, видя изумленно выгнутую бровь Маричевой. – Тебе так кажется, но ты хочешь не этого, Ева.

Смятение бурей прошлось по телу.

– Тат, все нормально, я…

Ева попыталась оправдаться, если Дрейк боялась, что она не слишком трезва, или думает, что это начало глубоких отношений, то она ошибается! Ну, может быть… чувства у Евы были, только пока она не до конца понимала, какого рода и к кому – к Татум или к ее образу в голове Маричевой.

– Ты сейчас нащупываешь свои границы. – Тат с грустной улыбкой поджала губы, Румянец щипал ее за щеки. – Но, знаешь, в жизни нужно не только все попробовать, но и попробовать кое-что не попробовать. – Татум тихо хмыкнула себе под нос, оперлась локтями на колени, сев по-турецки, и посмотрела на девчонку. Снова – как на самое прекрасное, что видела. – То, что случилось бы между нами, было бы не экологично, поверь мне. Может, ты не знала, но секс никогда не бывает лекарством. Ни с кем и никогда – он, как и алкоголь, только временно притупляет чувства. Поиск – в твоем случае. – Дрейк произносила слова мягко, тягуче, с надеждой на то, что Ева ее поймет. – Пожалуйста, услышь именно то, что я хочу сказать, – с мольбой на благоразумие девчонки проговорила Татум. – Я тебя очень ценю, поэтому хотела бы, чтобы в случае, если между нами что-то произойдет – как развлечение или нет, – я была с тобой на сто процентов, понимаешь? Мне кажется, это честно чисто по-человечески. – Тат опустила голову, будто слова давались ей с трудом. Выровняла дыхание, удобнее уселась на кровати. Ева потянулась к Дрейк и взяла ее за ладони, прогоняя морок из головы. – А ты знаешь, что это не так. Я еще не выпустила из своего сердца Криса, как, впрочем, и ты. – Она криво усмехнулась, подняв на девчонку глаза.

Ева дико смутилась.

– Я… нет, я…

– Брось, я знаю, что он тебе нравится, – беззлобно отмахнулась Дрейк. – К сожалению, узнала это слишком поздно, прости, что не обсудила это с тобой. Легкая это симпатия или что-то большее – для искренних отношений нужно понимать расстановку сил, так сказать. – Тат хохотнула и успокаивающим жестом погладила краснеющую Еву большим пальцем по щеке. – Все хорошо? Давай закончим этот вечер на такой классной, чувственной ноте? – Татум вопросительно заглянула в глаза Маричевой и коротко улыбнулась. – Ты потрясающая девушка, Ева. – Девчонка опять задохнулась во всепоглащающей вере в нее. – Нежная, смешная, солнечная. Ты заслуживаешь, чтобы человек был поглощен тобой на двести процентов, понимаешь?

Слова Татум вскрывали застаревшие раны и все «как-нибудь потом», «отстань», «не мешай». Ева сглотнула ком освобождающих слез.

– Да, – тихо просипела она.

Татум улыбнулась.

– Хорошо. Не забывай об этом ни на секунду, – мягко, но серьезно проговорила Дрейк, сжимая ладонь Евы в своей. – Ты потрясающая. Смелая. Умная. Не бойся заглядывать за горизонт и никогда не извиняйся, не прячься от шторма – сама становись грозой. Слушай внутренний голос и смело отказывайся от тех, кто его перекрикивает. Береги свою искру, искренне смейся и помни, что ты достойна самого лучшего здесь. Не полумер и не потом – здесь и сейчас. – Татум говорила уверенно, смыслом своих слов перевешивая вину за оборванный момент настоящего искусства. – Береги близких тебе людей, делай, что нравится, и без сомнений бросай и отказывайся от тех, кто тянет тебя на дно, пожалуйста. Люби себя, цени себя и улыбайся в первую очередь себе. Стань ураганом. Пусть твои желания сойдут с ума от твоих возможностей, и никогда не соглашайся на меньшее, если есть шанс получить все, хорошо? – Она заглянула в глаза Евы. Не хотелось признавать, что Татум была права. Но она была. – Я тебе ни сейчас, ни, скорее всего, потом дать все не смогу. Как и Крис. И я не про нашу историю говорю, а в принципе. Ты достойна лучшего, самого лучшего. Не упускай возможности из-за легкого пути встретить тех, кто даст тебе все, Ева. Хорошо?

Маричева сидела с распахнутыми глазами и не могла поверить, что такая, как Татум Дрейк, говорит это ей. Ева не отрицала, что многие качества пририсовала Тат сама, очаровавшись загадочным образом девушки, но от ее слов сейчас у Евы вырастали крылья.

Казалось, она действительно может все и достойна лучшего. Даже лучшего, чем секс с легендой. Это должно быть не по пьяни после вечеринки. И не потому, что Ева сочла это за благосклонное снисхождение. Это должно быть искренне. С обеих сторон. Со стороны Евы – пару минут назад – было. Но глобально – нет.

Она хотела любви и ласки и согласна была даже на крупицы такого отношения. Но Дрейк говорила о том, что Ева заслуживает целого человека и все его чувства. Не частично и не от нужды.

Маричева с замиранием сердца слушала Дрейк, а слезы катились и катились по щекам. Но улыбка играла на губах тоже.

– Хорошо, – всхлипнув, кивнула Ева и порывисто обняла Дрейк.

Татум улыбнулась, обнимая Еву в ответ, и шептала успокаивающие слова ей на ухо, поглаживая по спине.

Ева была еще девчонкой, и ей действительно не нужно было растрачивать себя на эксперименты и не тех людей, чтобы поверить в себя за счет внушительного и необычного «послужного списка», как в свое время делала Дрейк.

Ей нужно поверить, что ее – достаточно. Ее опыта, ощущений, внутреннего голоса достаточно для того, чтобы ее любили и ею восхищались. Нужно просто найти подходящее окружение или быть достаточно сильной, чтобы проживать это одной.

– Не нужно смущаться, если на тебя смотрят косо, слыша отказ пить или вовсе не идти на вечеринку, потому что у тебя нет настроения, – говорила Татум. Ева ей верила: Дрейк не была голословна. – Никто не знает о жизни ничего. О твоей жизни – тем более. Никто не знает, как будет лучше для тебя, кроме тебя самой. Отсутствия настроения – достаточно. – Дрейк уверенно кивнула. – «Нет» – законченный ответ, не нуждающийся в аргументах. «Не знаю» – позиция, за которую не нужно оправдываться. Оправдываться не нужно ни перед кем и никогда. Ты сама – свой главный аргумент и повод. «Просто так» – тоже ответ. Не извиняйся. Не чувствуй неловкость. Уверенно делай, что хочешь, и слушай себя. Поверь, часто «делай что хочешь» означает остаться дома и есть пиццу, а не напиваться в хлам. Хочешь напиться – вперед, но убедись, что это лично твое решение и ты сможешь после него о себе позаботиться.

Татум улыбалась, поглаживая Еву по спине, и надеялась, что ее слова сегодня помогут Маричевой обогнуть в этой жизни хотя бы один острый угол из многих.

– Ложись спать. Я буду рядом.

Еве не нужно было слышать больше ничего.

Татум

Татум вскочила с кровати во втором часу ночи не от звонка первого будильника – от волнами расходящегося по стенам звука гулких ударов в дверь. Недоуменно пару секунд таращилась в темноту и прислушивалась, но долбеж с первого этажа не прекращался.

Дрейк окинула взглядом мирно спящую на кровати Еву, схватила со стула толстовку и телефон, спустилась по ступенькам.

Краем глаза заметила на экране смартфона уведомление о четырех непринятых вызовах Вертинского. Нахмурилась: на него не похоже – Крис никогда не звонил больше одного раза. Даже когда они были вместе.

Догадки вперемешку со страхом мгновенно начали выползать из всех щелей сознания, как только нога ступила на первый этаж темной прихожей, волнение жаркой волной прокатилось по телу с ног до головы.

Тат встала на цыпочки, цепляясь пальцами за верхнюю полку шкафа, выудила из-под шарфов и шапок потертую бейсбольную биту.

Гулкие, частые удары в дверь не прекращались – Тат вдохнула глубже и резко дернула ручку двери на себя. Тут же осеклась.

– Святое дерьмо.

Бита опустилась на пол, почти выпав из ослабевшей от шока руки, но беспокойство не уменьшилось.

На пороге, облокотившись о дверной косяк, стоял Крис, вытирая тыльной стороной руки текущую из брови кровь. За ним стоял Сухоруков, поддерживая уже, очевидно, почти бессознательное тело Сани. Еще двое за ними – Иван и Даня – воровато озирались по сторонам.

Тат никогда бы не подумала, что Марк может не сиять на солнце, небрежно поправляя челку, а стоять на чужом пороге в порванной ветровке и с фингалом под глазом. Вообще все, кто сейчас перед ней стоял, напоминали кляксу на изящной картине тихой лестничной клетки: парни выглядели помятыми, тяжело дышали и сыпали искрами из глаз.

Дрейк потрясла головой.

– Черт, заходите. – За окном послышался вой полицейской сирены, парни вваливались внутрь, волоча за собой еле стоящего на ногах Примуса. Тат оглядела окрестности за окном, чтобы проверить, не проснулись ли из-за шума соседи, и захлопнула дверь, закрыв ее на три оборота ключа. – Устраивали бы свои сходки утром, что ли. Вместо пробежки, так сказать: гемора было бы меньше. – Дрейк нервно усмехнулась, пытаясь пошутить, но юмор никто не оценил.

Тат прошла на кухню, включила свет.

– Очень, мать твою, смешно, – с задержкой ощетинился Саня, но его перебил Вертинский, кидая на парня убийственный взгляд:

– Закройся.

Тат передернула плечами и хотела уже что-то сказать, но на втором этаже послышались шаги, и через секунду на лестнице появилась завернутая в халат, заспанная Ника. Ева выглядывала из-за ее плеча.

– Что за…? – Младшая Дрейк запнулась, увидев толпу парней на кухне, и кинула удивленный взгляд на сестру.

Татум лишь поджала губы и сказала:

– Аптечка.

Ника понятливо кивнула и скрылась в своей комнате. Ева осталась стоять на лестнице. Вертинский переводил неоднозначный взгляд с полуголой девчонки на Татум. Дрейк потерла пальцами переносицу: начинала болеть голова.

– Ты действительно не проигрываешь, – с каким-то болезненным одобрением буркнул себе под нос Вертинский.

Тат закатила глаза и зыркнула в сторону Евы.

– Иди в комнату, – устало проговорила Дрейк, словно непослушному ребенку, но свою реплику дополнила взглядом, который говорил: «Нечего тебе здесь делать». – Садитесь, – обратилась она к парням, показывая на барные стулья на кухне. Саня уже лежал на диване. Дрейк вопросительно посмотрела на Криса, но тот покачал головой: с парнем не было ничего серьезного. На кухне появилась Ника с внушительной аптечкой под мышкой. Дрейк по очереди подошла к каждому из парней. – Тут промыть губу, достать мелкий гравий из скулы, здесь зашить бровь, тут бровь заживет сама, сюда охлаждающую мазь. – Татум заглядывала в лица Примусов, оценивала повреждения и диктовала Нике, что делать. – И всем холодный компресс. Вам повезло, что родителей нет дома.

– Я думал, нас подлатаешь ты, – сказал Марк, прижимая к щеке упаковку замороженного горошка.

Тат пожала плечами.

– Я не умею.

– Не умеешь? – В разговор вклинился удивленный Вертинский, последнюю минуту не сводивший взгляда с голых ног Дрейк под толстовкой. – Ты же вроде должна быть в теме, – с иронией поддел он девчонку, но фраза прозвучала миролюбиво.

Татум вздохнула, развернулась на пятках к парню, сложила руки на груди и подошла ближе: так, что его колени, пока он сидел на высоком стуле, упирались ей в живот.

– Ты умеешь зашивать рваные раны, Крис? – поинтересовалась Татум, с любопытством наклонив голову вбок.

Границы между их сторон баррикад стирала кровь. Крис чувствовал ее теплое, долетавшее до него дыхание, смотрел в темные глаза и понимал, что Татум одна не пропадет.

Две недели он крутил произошедшее в голове, придумывал варианты ее прошлого, но подтверждений не находил. Никаких. Идя сюда, гадал, как она отреагирует на него и ребят, но Дрейк была спокойна.

И его осенило. Он ничего не знал о ней. Догадок не было, потому что он ничего не знал о ее прошлом.

Она о нем знала все. Татум была права: спрос рождает предложение. А он не спрашивал. Жил в своем мире и не лез к ней в душу. А надо было.

И только теперь, глядя в ее темные глаза, начинал осознавать: он гадал не с той стороны. Помимо того, что не располагал информацией, он сосредоточился на Викторе и его связи с Дрейк – абсолютно не думал, что это значит для нее.

Но Татум невозмутимо разглядывала его рассеченную бровь, холодно оценивала состояние других парней и давала указания сестре как человек, не раз с этим сталкивавшийся.

Пазл вошел в его картинку мира неожиданно. Резко. Безжалостно. Заставил осознать собственную слепоту.

Как когда ты готовишься ко дню рождения друга: помнишь, какого числа праздник, организовываешь сюрприз, но лишь в назначенный день нужные нейроны в мозгу встречаются – нужен подарок! И понять не можешь, как, зная об этом за месяц, не совместил два простых понятия.

Так смотрел Крис на Татум: как опоздавший ко всем празднествам жизни идиот.

Она перестала быть дерзкой и беззащитной. Или он перестал ее таковой считать. Потому что ударил по больному, а она выжила и дала ему сдачи. К тому же в ее постели лежит Ева Маричева – Татум его переиграла.

Крису было стыдно в первую очередь перед самим собой за то, что он считал ее слабой. Никогда не презирал за это, помогал справиться с паническими атаками и знал, что Дрейк – свободная натура, но умилялся ее слабостям в виде паники при нарушении установленного порядка.

Это давало возможность побыть героем рядом с независимой Дрейк, только он, несмотря на понимание и заботу, был воспитан отцом и дядей, другим поколением, где единственный вариант панической атаки был после прохождения Чечни или Афганистана. Здесь было что? Наркотики, на которых она сидела год? Не считается.

Крис сам бы себе никогда не признался в таких мыслях, но они были. Эфемерные, неоформленные, стали понятными только сейчас, когда он заглянул за кулисы прошлого Татум.

– Нет, я не умею зашивать себе рваные раны, – не отводя взгляда от глаз Дрейк, произнес Вертинский.

– Почему? – Вопрос был задан лишь для того, чтобы Крис сам осознал свой ответ.

– Потому что обычно зашивают меня.

– Вот именно. – Улыбаясь глазами, Дрейк кивнула Крису, и пазл сложился.

То, что было с Татум раньше, он не считал таким серьезным. Потому что только сейчас начал ее уважать.

Перед ним стояла красивая, сильная, молодая женщина, а он никогда не видел картины целиком.

Парни рядом замолчали, почти не дыша наблюдали за их немым взаимодействием. Крис во все глаза смотрел на Дрейк, будто видел ее впервые.

Ему изначально понравился ее дерзкий, свободолюбивый образ. Было удобно играть именно в эту игру: добиваться внимания трепетной внутри, нежной, острой на язык девчонки. Он не попытался заглянуть дальше. А когда пытался, ему вполне хватило размытых ответов и только первых дверей.

В остальной лабиринт он даже не совался.

Она все это время была рядом с ним, но он даже не замечал. Смотрел, но не видел – маленький белый шрам на брови, на гладкую текстуру которого с трудом ложилась краска, когда Тат подчеркивала их карандашом.

Белые точки ожогов на запястье от сигарет, вечно красноватые и более выпирающие, чем другие, костяшки указательного и большого пальцев из-за ушибов суставов и натертости.

Крис все это видел раньше: обводил пальцами, рассматривал, но наслаждался этим и в целом Дрейк как образом, эстетикой, не заходя дальше, не задавая вопросов, не делая выводов. Его интересовали только ее отношения с Виктором, и сам Крис был эгоистом: тот факт, что Татум общалась с предводителем Якудз, волновал его, потому что и он общался с Татум. Он думал о себе – не о ней.

Он не просил показать старые фотографии, когда Тат упомянула, что в школе была блондинкой, – будто ему и так все было понятно. Не спрашивал и не узнавал, с чего началась ее тяга к контролю, проявляющаяся в определенном количестве ручек в сумке, расписании уборки кровати, обязательном наличии точки в предложении.

Не спрашивал, каково ей было общаться с Люком, проходившим сложную реабилитацию. Не узнавал, сложно ли ей было поддерживать друга в депрессии и что вообще сподвигло ее ввязаться в такую авантюру. Он узнавал об истории Люка и его состоянии, но ни разу не спрашивал про нее.

Татум с лишним не лезла. А Криса устраивало думать о бедном-несчастном себе и, кроме застоявшегося чувства вины, не думать больше вообще ни о чем.

И в тот день, когда Тат отвела его в Эрмитаж и рассказала часть своей истории, Крис наивно, по-детски эгоистично решил, что этого достаточно, чтобы узнать Татум Дрейк.

Это в нем дело – все это время Крис был рядом с Тат, и это его проблема, что наличие Виктора в ее жизни стало для него шоком. Дрейк, по сути, специально ничего не скрывала. Просто не говорила, если не спрашивали.

А он был так погружен в себя, свои проблемы и самомнение, что не видел половину происходящего. И вот сейчас перед ним стоял родной, но при этом абсолютно чужой человек. Со своими травмами, своим прошлым и без обиды во взгляде.

Крис протянул к Тат руку, но осекся и не стал касаться Дрейк без разрешения. Посмотрел на нее внимательно, по-новому и тихо, искренне произнес.

– Прости меня. Я был неправ и сильно облажался, решив, что мне все должны. – Слова давались на удивление легко. Будто теперь он дорос до них. – Я не должен был так с тобой поступать.

Татум резко выдохнула и коротко облизала губы, глотая внутренний трепет. Это было неожиданно. Она посмотрела на Криса: парень говорил от сердца. Затем кивнула в сторону прихожей.

– Пойдем. Надо поговорить.

Крис улыбнулся.

Татум захватила с дивана плед, сделала два шага к двери, но остановилась и задумалась. Развернулась, из-под ног дремлющего Сани вытащила второй плед и пошла на выход под аккомпанемент удивленного молчания Примусов. Крис вышел следом.

Он покорно проследовал за Дрейк на крыльцо, помог ей усесться и оставшимся куском ткани завернуть голые ноги. Сам опустился рядом – не близко и не далеко, как раз на расстоянии для серьезного разговора.

Татум привычным движением подпалила кончик сигареты, протянула Крису пачку, но тот отрицательно помотал головой: хотел с максимальной трезвостью, которая к концу вечеринки появилась только после крепкого удара по роже, воспринимать сказанное Дрейк.

Тат пожала плечами и устремила взгляд вперед. По всему ее существу было понятно, что Татум пришла сюда не оправдываться. Поговорить – возможно, что-то высказать – абсолютно, но оправдываться – никогда.

Потому что в их истории участвовали трое. Но по шкале человечности мудаком оказался только один.

Оба, сидящие в тишине ночи, были рады такому выводу Вертинского. Признание ошибки – уже половина исцеления.

Морозный воздух незаметно облизывал щеки, несмотря на сумеречный штиль: январь выдался бесснежным, колючим, безжалостным. Но Крис чувствовал, что никакая погода не сможет его наказать больше, чем он сам себя.

Он посмотрел на Дрейк. Она это почувствовала, окинула его взглядом, выдохнула дым Вертинскому в лицо и заговорила.

– Я была единственной девчонкой, участвовавшей в драках, – выстраивая в голове хронологию рассказа, начала Татум. – С той и этой стороны. – Она неопределенно махнула рукой с зажатой в ней сигаретой, не вдаваясь в подробности: оба знали, о ком идет речь. – Льстила ли мне такая исключительность? Невероятно. – Дрейк хмыкнула себе под нос. – Я ради этого жила: чтобы быть не такой, как все. Только теперь отдаю бешеные деньги психологу, чтобы снова стать обычной, нормальной и самой банальной. Потому что знаю, к чему эта особенность привела.

В ее улыбке было столько горечи, что Крис еще раз убедился: он ее совершенно не знал. Не спрашивал, кроме их первого раза, откуда у нее темные полосы шрамов на запястье.

В тот вечер это было пустым трепом, а месяцем ранее, когда они нежились в постели и Крис с удовольствием рассматривал тело Дрейк, спросил лишь: «Это чем?» Она пожала плечами и спокойно ответила: «Иголкой».

Тогда он не задавал вопросов: он наслаждался собой, ситуацией, атмосферой, ее присутствием, но не узнавал, что нужно Татум. Даже нежность, которую он выливал на Дрейк тоннами, отчего ей часто было не по себе, была будто ненастоящей – настоящей лишь для него.

Крису хотелось быть заботливым и нежным – он был таким. Потому что ему так нравилось, так хотелось и не хотелось иначе. Что думала по этому поводу Дрейк, его, признаться, не волновало. Ему нравилась сама идея влюбленности. Нравилось, что он начал отношения не с банальной девчонкой, а с такой сложной, как Татум Дрейк.

Только вот непонятную книгу он приобрел для красоты. Прочитал ее. Но понять не додумался.

– Мы все пытаемся создать свою семью, свой круг из друзей, – продолжила говорить Татум, перебирая файлы с воспоминаниями в чертогах разума, – вот и я, видимо, пыталась. Прибавь сюда борьбу якобы за правое дело, желание приключений, и ты получишь то, что имела я.

Она усмехнулась, с долей иронии посмотрев на Вертинского. Вот тебе – уродливая правда. Думал, она была до этого? Острота на язык никогда не была зазорной, как бы об этом ни трепались на каждом шагу. О по-настоящему стыдных и мерзких вещах, как эти, не рассказывают, чтобы выделиться в компании.

– Мы же с тобой не особо отличаемся, Крис. – Она кивнула парню. – Как и с Марком. Только вы не нуждались в деньгах и у вас было больше мозгов, – с ностальгическим скепсисом произнесла Дрейк. – Та стычка, в которой пострадал Люк, – мы и раньше были на ножах с теми парнями. – Криса пробрал холодок. У них действительно больше общего, чем можно было представить: одна трагедия на двоих. Только были они по разные стороны от скорби. – Теперь я знаю, что это Слава начал. Мы тоже были против наркотиков в школах, поэтому и цапались с ними. – Она многозначительно посмотрела на Вертинского и с небольшой долей разочарования увидела удивление в его глазах.

Это и требовалось ожидать: все это время парень вешал на Виктора все известные грехи. Понятно почему, но незнание не освобождает от ответственности.

– У меня и Виктора младшие сестры – мы якобы пытались возглавить то, что не могли остановить, и худо-бедно контролировали.

Тат не оправдывала свои действия, говорила спокойно и с пониманием того, как дико это звучало. Она лишь рассказывала о своей мотивации в то время. Дрейк правда верила, что грязным методом, но делает мир лучше.

– Мне льстила моя особенность в нашей банде, но, думаю, Вик воспринимал меня как цепного пса. – Дрейк с силой затянулась, выпуская дым через нос.

Это она поняла слишком поздно. Только в этом случае – лучше бы никогда.

– Знаешь, это же парни дерутся из-за конкуренции, чтобы запугать или самоутвердиться, – со знанием дела сказала Дрейк и улыбнулась, мол, представляешь, какой интересный факт! Крис только хмыкнул. – У девчонок в подкорке зашито другое. Я только сейчас понимаю, почему в замесах не участвовала – лишь начинала драку, была чем-то вроде мотивации для остальных. Виктор сразу после начала меня вытаскивал. Знаешь, почему я ни разу не проигрывала? Потому что шла не с целью подраться, напугать или отжать территорию.

Татум перевела взгляд с зажатой в пальцах сигареты на парня, и Крис испугался того, что увидел в них. Смесь отчаяния, скорби, иронии и понимания, что ничего уже нельзя изменить. И виноват в этом не кто-то – только она.

– С какой целью ты шла? – эхом повторил ее фразу Вертинский.

Татум не изменилась в лице: на губах застыла грустная улыбка, щеки розовели на морозе, темные глаза блестели в свете уличных фонарей. Только во взгляде ее на мгновение что-то умерло.

– Убивать, – просто сказала она. – Может, поэтому женские тюрьмы считаются жестче. – Тат задумчиво пожала плечами, выкидывая на землю окурок. – Я ждала до последнего, но, если вступала в перепалку, у меня была одна цель: убить противника. Буквально. – Она посмотрела на Вертинского и нервно хохотнула, разведя руками, как бы говоря: «Прикинь, как бывает в жизни?» – Просто Вик вытаскивал меня раньше. Но когда я поняла, что это не шутки, то ушла. Пропала, заблокировала всех, и мы переехали. Родители меня спасли. – Она посмотрела на Криса, и тот с пониманием кивнул: это была та самая часть истории, которую Дрейк рассказывала в музее. – А следующие три года я восстанавливала в себе человечность. Ты когда-нибудь дрался с целью убить человека, Крис? По-настоящему? – Во взгляде Дрейк было много застарелого отчаяния. Крис им захлебывался. – Это страшно. Думаю, я понимала, что без такой мотивации получу нож под ребра в первой же драке, а защитный механизм в итоге превратился в идеологию. – Дрейк мотнула головой: она могла только догадываться, когда все пошло по наклонной. Может, именно об этом стоило говорить с психологом? – Это страшно, и это очень сложно в себе изменить, выключить, когда тотально в это поверил. Вытравить эту не стихающую ярость из-под кожи. – Она знала, что Крис ее понимал. Сам лез в драки из-за той самой ярости, льющейся по венам. – Я смеялась, что единственная понимала Халка, когда Тони Старк спросил, как тот контролирует свою злость.

Вертинский покачал головой. Он тоже понимал.

– Он всегда был зол, – закончил Крис фразу.

Дрейк кисло улыбнулась.

– Как и я, – согласилась она. – В какой-то момент это начало меня деформировать – менять как личность. Когда я поняла, что у меня зависимость не только от транквилизаторов, я сдалась.

Крис не знал, заслуживает ли таких откровений. Но Татум говорила, а он слушал. Несмотря на то что был идиотом, может, он и не был последним дерьмом.

Татум сидела, окутанная морозным январским воздухом, и в объятиях зимы раскрывала перед ним свою пылающую душу. Не ждала сожалений или сочувствия – говорила как есть. И он наконец-то слушал.

– Не знаю, где нашла тогда силы. – Тяжело вздохнув, Тат поджала губы. – Наверное, секрет был в том, что их не осталось. Даже сил бояться получить нагоняй. Я так испугалась сама себя, что поняла: надо бросить. Все и всех. Навсегда. И у меня получилось. Гордость за это была единственным, что держало меня на плаву. А потом появился Слава. – Ироничная улыбка расползлась на ее губах, и Крис ее прекрасно понимал.

Святослав стал триггером. Ввинтился им в задницу профессионально, только оказалось, что не одному Крису есть что скрывать.

– Не только в твоей жизни, – вторила мыслям Криса Тат, будто читая их. – Он знал, что я не была раньше знакома с Люком, а я знала, что тот пострадал из-за Якудз. Он был моей ответственностью и стал моим искуплением, – честно призналась Дрейк. Почти во всем. По крайней мере, не врала. – Люк про это не знает, лишь вкратце про то, что я связалась с плохой компанией в свое время… Не знает, что я ее основала. И я вряд ли решусь когда-нибудь рассказать.

Крис нервно усмехнулся: чудовищную иронию опустила им на голову судьба со своим чувством юмора – потерявший память Люк не имел понятия, что вдобавок потерял лучшего друга, а близкая подруга знала, что с ним произошло.

Но ни одному из бывших или нынешних друзей не хватало смелости рассказать парню о составляющих его реальности. Вертинский с Дрейк действительно были очень похожи.

– Слава написал мне после уикенда, ему что-то нужно было от Якудз, а к Виктору он сунуться не решил, – задумчиво проговорила Тат и посмотрела на Вертинского.

Сил что-то скрывать не осталось, к тому же Крис был не тем, от кого надо это скрывать. Дрейк говорила почти обо всем.

– Я не знала, что ему известно, и так боялась, что мое настоящее столкнется с моим прошлым, что сама нырнула туда с головой.

Скептичная усмешка со скорбью о принятых решениях появилась на лице.

– За день до этого Виктор попросил поговорить с дилером. Выбора особо не было: не он, так другие начали бы покупать и продавать в школах. – В глазах Дрейк не было бездумной веры в лучшее.

Она понимала, что ситуация пахла дерьмом, но за неимением лучшего засучила рукава.

– Виктор вроде до сих пор придерживается идеи о продаже только взрослым и только в клубах. – Дрейк поджала губы: она ведь не проверяла.

Но надеялась.

Крису анализ ситуации давался тяжело, сложно было уложить в голове, что одна из основных претензий к Якудзам по поводу продажи наркоты детям оказалась ошибочной. И тот вечер, когда Люк пошел на подмогу к Славе, потому что тот связался с отпетыми наркоманами, был наполнен ложью.

Слава не пришел вообще, а Люк играл за темную сторону, сам того не зная. Он оказался не в том месте и не в то время, но кто про это знал? В извращенном смысле Якудзы тогда действительно боролись за правое дело.

Тат на некоторое время замолчала, давая Крису прийти в себя. Тот тяжело вздохнул, потер пальцами переносицу.

Они не были с Виктором на одной стороне. Совпадающие по некоторым параметрам ценности не считались. Парень все еще продавал наркотики и был предводителем банды. Крис нервно хохотнул: а кем были Примусы?

Сумбур в голове не давал успокоиться сердцу, но знание того, что это и есть окончательная правда, успокаивало. Он сможет подумать об этом и утром.

Крис посмотрел на Дрейк и коротко улыбнулся, давая понять, что готов слушать дальнейший рассказ.

Было необычно смотреть на Дрейк так: открыто, без придумывания в голове отдельных ее качеств. Теперь, на контрасте, Крис понимал, что идеализировал Дрейк. Не возносил на пьедестал, но умело втолкнул ее в дырку от недостающего элемента пазла, обманывая себя тем, что учел ее недостатки.

Но это было подлым и наглым враньем по отношению к самому себе. Так молодая девчонка, только открывшая блог, активно рассказывает, что любит и принимает себя любой: с растяжками, целлюлитом и ленью. А на деле это оказывается отобранным набором качеств, которые она готова в себе принять. Плохие отношения с отцом, отношения, в которых парень вытирает об нее ноги, отсутствие секса и работы в расчет не берутся.

Но со стороны кажется, это – любовь. К себе в первую очередь. Если не умеешь смотреть глубже.

Крис тоже подсознательно отобрал в Дрейк отрицательные качества, с которыми он был готов мириться: покусывание ногтей, тревожность и панические атаки, мат сапожника и чересчур острый язык. Остальное в свою картину мира и отношений он не пускал. Даже покрытое видимыми шрамами прошлое Дрейк.

Но видеть ее настоящую было удивительно.

– Взамен я попросила его прийти на встречу со Славой, – проговорила Тат. – Мне было страшно, чертовски страшно потерять то, что я такими усилиями построила из пепла. – В Вертинского впился взгляд человека отчаявшегося, но не перестающего надеяться вопреки всему. – Потерять себя. Потерять тебя.

Между ними не было фальши, Крис тогда очень зря наговорил все те слова. Дрейк умела профессионально врать, но находила в себе смелость не фальшивить – всегда, даже когда не нужно, была собой. Это тоже было недостатком, который Крис не хотел замечать. Но сейчас понимал: это было ее главным достоинством.

– Выяснилось, что Славе ничего и не было известно. – Тат хмыкнула. – Я его вежливо послала на хер, от нервов напилась с Виктором, как последняя тварь. – Крис замер и, кажется, не дышал. Она не будет беречь его чувства – скажет как есть. – Мы даже не разговаривали – просто пили и по очереди блевали в туалете раз пять за вечер. – Дрейк тихо хохотнула. – Он уснул на диване, утром приехал ты. Виктор ушел днем, предварительно отстирав от вина ковер. Больше мы не виделись.

Дрейк развела руками и покачала головой, мол, вот и вся драма. Крис озадаченно нахмурил брови.

– А те сообщения после праздничного ужина?

Татум непонимающе сощурилась, но затем до нее дошло. Дрейк усмехнулась: вот почему Крис так отреагировал. Просто все сложилось в один пазл: слова Славы, фото, сообщения Виктора, избиение Вани той же ночью. Его обида становилась понятнее. Но от этого не становилась взрослее.

У Татум отлегло от сердца, когда Крис извинился. При всех. Не потому, что сердце излечилось от ран, нанесенных острыми словами, а потому, что Дрейк чертовски сильно нужно было подтверждение, что влюбилась она не в эгоистичного, инфантильного мудака. Что у Криса осталась капля самоуважения и мозгов.

Осталась. Дрейк была этому безмерно рада: как и Вертинский со своим эгоизмом, она понимала, что ее эго не выдержит такого провала.

Они друг друга стоили. Тат пожала плечами, отвечая на вопрос парня.

– Я попросила дать мне номер бывшего одноклассника, который на программиста учился, хотела узнать, можно ли с помощью электронных следов выяснить, кто купил картины за миллион. – Дрейк поджала губы. – Оказалось, нельзя. – Она посмотрела на Криса, и глаза ее были отражением раненой, но сильной души. – Я глубоко сожалею обо всем, что тогда делала. – Тат сглотнула, не отводя от парня взгляда. Это признание давалось куда тяжелее и было намного значимее, чем слова про влюбленность вечером на праздничном ужине. – Каждый день. – Она кивнула в довесок ко своим словам и замолчала, переведя взгляд на пустую улицу.

Крис ничего не говорил: не знал, что ответить. Тоже думал над всем, что между ними произошло. Прошла минута. Затем еще две. Дрейк нарушила тишину спокойными словами.

– Если будешь бить, то не по ребрам. Они и так у меня в старых трещинах.

Она невесело усмехнулась, взглянув на Криса, но тот лишь отрицательно помотал головой. Если она думает, что заслуживает такого, это не его ответственность. И до рукоприкладства, как бы больно душе ни было, он никогда не дойдет.

Рядом с ним сидела Татум Дрейк – абсолютно неидеальная. Она и раньше такой была, только теперь недостатки были значительнее, чем отсутствующий маникюр. Например, ее прошлое.

Крис еще раз поднял на Тат взгляд, рассматривая профиль девчонки: темные волосы, вздернутый носик, полные губы. И самая белая роза отбрасывает тень – только за счет всего, хорошего и плохого, что с Тат произошло, из-за всех решений, верных и неверных, Дрейк стала такой, какая есть. И, несмотря на собственные эгоизм и слепоту, именно в Татум Крис влюбился. Не в кого-то еще.

И все, что он в ней любил, стоило того, что не было идеальным. В этом была ее суть.

Крис устало вздохнул, коротко улыбнулся, облокотился на крыльцо позади и зевнул.

– У тебя загранпаспорт действителен? – буднично поинтересовался он.

Татум заторможенно нахмурилась, пытаясь вспомнить дату в документах.

– Вроде да, – настороженно протянула она, от перегретых нервов и усталости не успевая за смыслом.

Крис сел обратно, приблизился к Дрейк, невесомо двумя пальцами провел по подбородку задержавшей дыхание девчонки. Дрейк пришлось многое пережить, но и с Крисом происходило в жизни многое не зря. У него были силы принять все это.

– Собирайся, – устало, но как-то довольно сказал Крис. – Мне нужен отдых, и мне нужна ты. А самолеты летают и ночью.

С эго Дрейк было все в порядке. О влюбленности в Криса Вертинского она не жалела.