Татум

Татум открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Воспоминания возвращались с трудом после сладкого сна: вчера они пришли в новую квартиру Криса такие уставшие, что не смогли добраться до второго этажа – рухнули в гостевой спальне на первом.

Тело ломила приятная истома, вставать не хотелось вообще. Дрейк повернулась на бок, оглядывая спящего в утренних лучах солнца парня.

Волосы Криса отливали темным медом, ресницы подрагивали, мышцы плеч были расслаблены. Татум почувствовала, как ухнуло в животе, волнами по организму разошелся трепет вперемешку с возбуждением.

Она никогда не задумывалась, насколько красива или привлекательна, какое впечатление производит на людей. А если и задумывалась, на результат наблюдений было плевать. Просто жила, делала то, что делала, и мечтала когда-нибудь стать счастливой. Но рядом с ней лежал такой… парнем Тат его назвать уже не могла: все изменилось за эти два с лишним месяца…

Мужчина. Да, определенно, это слово ему подходило.

Когда с тобой в одной кровати не раз и не два лежит такой мужчина… невольно задумываешься, что сама по себе – возможно – ты не такая простая личность.

Татум перевернулась на живот, разглядывая парня, и мысленно поцеловала его. Дрейк никогда не была фантазеркой, знала, если замечтаешься – можешь оступиться. Но, смотря на парня рядом, при виде которого внутри каждый раз расползалось тепло, понимала: если не мечтать – вовсе упадешь.

Окна гостевой спальни выходили на залив, встречая рассвет.

Крис недавно понял, что хочет жить отдельно. Отец никогда его не доставал с претензиями по поводу вечеринок или возвращения домой только под утро, но все же это был его дом – Крису хотелось иметь свой.

Он уже начал получать процент от зарплаты, так как запустил работу над проектом и официально трудоустроился в фирме отца с некоторыми оговорками по поводу начала полного рабочего дня через полгода. И ему как работнику высшего звена полагалась корпоративная квартира.

По трудовому договору Крис мог въехать в нее после двух лет работы на фирму, но здесь свою роль очень удачно сыграл факт того, что он был сыном владельца предприятия. Матвей Степанович эту идею одобрил: парню двадцать четыре, пора было делать поправку на его собственную будущую семью.

Вертинский-старший отчего-то был уверен, что сын не устроит в новой квартире частный притон, что было весьма вероятно еще полгода назад.

Татум, не прикасаясь к коже, кончиками пальцев провела по красивому профилю парня. Крис будто это почувствовал и открыл глаза.

В комнату проникали первые лучи позднего зимнего солнца. На душе расцветала весна.

Крис повернулся к Татум, посмотрел на нее сонно, нежно, как мог только он.

– У тебя красивые глаза, – хрипло выдохнула Дрейк, отвечая парню долгим, проницательным взглядом.

– Хочешь, у твоих детей будут такие же?

Тат захихикала, смущенно уткнулась носом в подушку. Вертинский произнес это с улыбкой, но так серьезно, что в животе что-то ухнуло.

Крис приподнялся на локтях, загреб Тат рукой и за талию притянул к себе. Девчонка хохотнула от неожиданности и замерла, когда Крис оказался сверху. Казалось, от его ребер тянутся невидимые нити и завязываются узелками на ее. Чем ближе они находились, тем сильнее было натяжение.

Вертинский погладил Дрейк большим пальцем, смахивая с ее лица прядь волос, наклонился и поцеловал. Так чувственно, что у Дрейк дыхание перехватило. Пульс обоих бился в унисон, набирая обороты.

Воздух вокруг завибрировал, как от глубокого голоса чтеца, цитирующего стихотворения романтиков серебряного века. Движения стали плавными, наполненными, смазанными медом. Они тянулись, касались, вдыхали друг друга полной грудью, забывая про кислород извне.

Губы Криса сами были на вкус как мед. Вертинский потянул ее на себя, Татум выдохнула и села парню на колени, обнимая за плечи. Царапала кончиками ногтей затылок, растворялась в его прикосновениях.

Крис вгрызся в шею Татум ярким поцелуем, сжимая девчонку в объятиях. Дрейк с выдохом выпустила из губ протяжный стон. В этот момент казалось, что в темной комнате засиял жаркий летний полдень.

Тело, разбитое утренней ломотой, вспыхнуло, как фитиль, опалило кожу Вертинского. Он рыкнул, беспорядочно осыпая плечи, шею и грудь Тат поцелуями, забираясь под ткань футболки. Моментами находил ее губы и снова замедлялся, желая продлить сладкое мгновение как можно дольше.

Татум поцеловала Криса в плечо, легко задела зубами ключицу, спустилась к груди, оторвалась от жаркой кожи парня, перевела дух, подняла на Криса затуманенный возбуждением взгляд.

У Вертинского выключился рубильник. Он прижал Тат к себе, намотал на кулак волосы на ее затылке, грубо поцеловал. Татум заразилась безумием: стянула через голову футболку, широко улыбнулась, толкнула Криса руками в грудь.

Дрейк нависла над парнем, тряхнула волосами, за шею притянула его к себе для поцелуя: жаркого, искрящегося.

Ладони Криса исследовали мягкие бедра Дрейк. Она легко касалась его кожи сосками, ласкала языком мочку уха и тихо порыкивала, опаляя щеки парня горячим дыханием.

Крис не выдержал, махом перевернул Дрейк, подмяв под себя, и медленно, тягуче, смотря в глаза, начал стаскивать с нее трусики. Татум приподнялась на локтях, с интересом наблюдая за томящей пыткой. Но когда Крис поцеловал внутреннюю сторону ее бедра, руки подогнулись, и Дрейк откинулась на спину, отдаваясь на волю сильным рукам парня и сладким ощущениям.

Давление внизу живота нарастало, поцелуи Криса шли дорожкой вверх, наконец достигнув очага возбуждения. Тат судорожно выдохнула, выпустив из легких громкий всхлип, сжала в ладонях простыни, попыталась сомкнуть колени, но плечи Вертинского помешали.

Проживаемый опыт был настолько интимным, сакральным, не до конца понятным, что сознание улетало в трубу – внутренности, интеллект и анализ исчезали. Органы, чувства становилась сжатым клубком нервов, на струнах которых филигранно играл Крис.

Татум становилась в его руках музыкальным инструментом, и эту симфонию Вертинский готов был слушать вечно. Язык его изучал каждый миллиметр тела Дрейк, губы проходились по пупку, груди, шее, останавливались на губах.

Крис будто хотел заключить Тат в объятия максимально крепко, входя в нее глубоко, бережно, томно. Всхлипы и стоны срывались с ее губ, когда Вертинский задевал нужную точку. Он не играл по нотам – каждый раз импровизировал, создавал нечто новое и никак не мог повторить.

Не хотел – исследовать оттенки эмоций было извращенным удовольствием, не сравнимым ни с одним химическим кайфом. Благодарная скрипка ее души и тела отзывалась на каждое движение, менялась, плавилась и возрождалась заново в его руках.

Каждая косточка, мышца, каждый сантиметр кожи звучали в его объятиях неповторимой мелодией жара, возбуждения, счастья. Это был его немой разговор с вечностью через тело Дрейк, которое пахло, лоснилось и на ощупь было приятнее самой мягкой перины.

Со страстью животного она, очнувшись от марева удовольствия, перехватывала инициативу, подражая семейству кошачьих: царапалась, кусалась, рычала и мяукала, пока не доходила до пика, срывая глотку сладкими, горячими стонами, и не начинала урчать, падая без сил.

Татум откинулась на подушки, тяжело дыша. Хотелось застыть в пространстве, чтобы ни один поток воздуха не касался иступленного негой тела. Каждая клетка вибрировала удовольствием, Дрейк прикрыла глаза и повернулась на бок.

Пальцы Криса нашли дорогу к груди Тат: он провел рукой по ее животу, легко шлепнул по бедру, Татум открыла глаза. Вертинский был похож на сытого кота, искупавшегося в сметане, он мечтательно зажмурился и улыбался, гладя ноги Татум.

Дрейк вздохнула. Она чувствовала себя в полной безопасности. Ощущала покой, расслабленность, нежность рядом с Крисом, только теперь это не казалось детской или даже подростковой забавой. Все было по-настоящему. Этим утром она не готова была сбежать. И не хотела.

Татум любовно убрала прядь волос Крису за ухо, поймала на себе его взгляд и выдохнула.

– У меня кошмарный сушняк, и я ужасно хочу есть. – Она мило улыбнулась, Крис довольно кивнул.

– Отлично, а то, глядя на тебя, уже подумал, что вытрахал весь твой характер.

Татум закатила глаза, прыснув со смеху, игриво взглянула на Криса, когда тот поднялся, чтобы натянуть штаны.

– Может, еще и завтрак в постель приготовишь? – Она иронично поиграла бровями и соблазнительно провела пальчиком по прессу Вертинского от груди до резинки штанов.

– Для меня это слишком банально. – Он постучал пальцем по подбородку, картинно задумавшись. – У меня есть идея получше, – сказал он, довольно кивнул и вышел из комнаты.

Татум лишь наклонила голову вбок, провожая Криса похабным взглядом, откинулась на подушки, счастливо улыбаясь.

Зазвонил телефон. Тат хрустнула шеей и ответила на звонок, отметив про себя, что уже девять утра. Звонила Надя.

– Доброе. Все в порядке? Я только недавно проснулась, – чуть сиплым, сорванным от жарких стонов голосом проговорила Татум, зная, что это вполне сойдет за сонную хрипотцу.

– Привет, да, все хорошо. – Славянова улыбнулась на том конце провода. – Вчера был замечательный вечер, думаю, через неделю нужно повторить, чтобы попали все желающие. Пиар пойдет на пользу.

– Да, вполне, как раз исправим все недочеты, что были вчера. – Тат задумчиво кивнула и вздохнула. – Ты звонишь по конкретному поводу или просто так? – вежливо поинтересовалась она. В комнату вернулся Крис, и Дрейк с подозрением косилась на парня: слишком уж у того было загадочное лицо.

– Да, по конкретному. Вчера было продано восемь картин из двенадцати, – гордо произнесла Надя, будто сама эти полотна писала.

Тат восторженно улыбнулась и рассыпалась в благодарностях.

– Черт, Надя, это просто прекрасно! Спасибо большое, что взяла это на себя, сама бы я не справилась! – Татум зажмурилась, не веря, что это происходит с ней, но затем открыла глаза, потому что Крис приближался к кровати явно с каким-то четким намерением. – Крис! – Татум взвизгнула и по инерции завалилась назад, почти сделав кувырок, когда Вертинский, не обращая внимания на ее телефонный разговор, с едкой улыбочкой дернул железный каркас на себя, со скрипом протащив ножки кровати на метр вперед. – Прости, тут просто…

– Я поняла. – Надя проглотила смешок. Татум вопросительно уставилась на парня и развела руками, одними губами спрашивая: «Что ты делаешь»? – Только последнее скажу: вчера, еще во время выставки, на почту, которую мы оставляли в рекламных афишах, написал человек. Он хочет купить картины Глеба. Не знаю, кто это, у него электронный адрес безличный какой-то, а когда я спросила имя, он драматично назвался анонимным покупателем.

Дрейк кивала на слова Нади, пытаясь ничего не пропустить, но при этом ей приходилось крепко держаться за спинку кровати, потому что Крис планомерно вытаскивал ту из комнаты, таща по первому этажу к кухне. Квартира была двухуровневой, свет из окон в главном холле слепил глаза.

– Угу, это странно, но прикольно. – Тат пожала плечами.

– Да, но это не все, – продолжила Славянова. – Он не хочет платить заявленную стоимость и предлагает свою цену.

Татум мгновенно протрезвела.

– Это как? Мы и так поставили вполне приемлемую для той аудитории – двадцать пять тысяч. Ниже просто нельзя, надо держать планку, – раздраженно проговорила она.

Надя опять вздохнула, Татум насторожилась, но с весельем наблюдала, как ее вместе с кроватью тащат по полу на кухню.

– Нет, он не хочет ниже.

– То есть как? – Татум осеклась.

– Он хочет заплатить больше, – вкрадчиво произнесла Надя, и Татум с непониманием перевела взгляд на Криса.

Он остановил кровать у барной стойки и сел рядом с Тат, которая удобно примостилась по-турецки между подушек.

– Больше? Насколько больше? – растерянно спросила она.

Надя сделала глубокий вдох.

– Миллион.

– Что? – Татум тупо уставилась на парня и переспросила еще два раза.

– Знаю. – Славянова нервно усмехнулась. – Когда я уточнила, зачем ему это, написал, что знает цену искусству и это стоит именно столько. Деньги он уже перевел.

Татум выдохнула, стеклянными глазами смотря перед собой.

– Ладно, спасибо. Я это переварю и перезвоню тебе, – сказала она и сбросила вызов. Крис улыбался, глядя на Дрейк: он слышал разговор. – Я действительно столько стою? – наивно переспросила она, поднимая на парня потерянный взгляд.

– Нет конечно, – фыркнул Крис. – Этот кретин еще продешевил, ты стоишь намного больше. – Он растянул губы в улыбке, и Татум снова начала дышать. Но Крис не дал ей времени – притянул к себе для поцелуя. – Вместо завтрака в постель – кровать к завтраку, – заявил он, и Тат захихикала.

– Мне нравится, что ты мой, – вдруг выдохнула она, совсем без смущения глядя на Криса.

Вертинский наблюдал в ее темных карих глазах честность, нежность и, может быть, любовь. Дрейк была соткана из этих чувств.

– А я хочу привязать тебя к себе, чтобы всю жизнь целовать.

– Но сначала еда.

– Но сначала еда, – согласился он.

Татум

Спустя неделю Татум снова проснулась с улыбкой на губах, но затем нахмурилась. Не верила, что все это действительно с ней происходит. Что она действительно с каждым днем все больше влюбляется в Криса и даже не опасается этого. По крайней мере, не так, как раньше. Он это, казалось, понимал и вел себя так, будто Дрейк – лучшее, что он встречал в жизни.

Было до абсурда смешно, когда Тат между парами подходила к компании Примусов и Вертинский без стеснения восклицал: «Господи! Хвала небесам, она пришла! Я думал, уже ничего не спасет мой мрачный день, но появилась ты, солнце. Как настроение, Дрейк? Мне нужно узнать твое мнение об этой песне». А потом нагло уводил ее в сторону и давал надеть наушники. У него всегда с собой был специальный адаптер, чтобы музыку могли слушать двое. И это было незабываемо.

Вертинский уже будто все решил. Объявил всему миру, что она – его. И действительно изменил свое отношение к Татум. Через два дня после открытия выставки он впервые позвал Дрейк на официальное свидание.

– Надень что-нибудь миленькое. Я заеду за тобой.

Он так хитро, с прищуром улыбался, что очень заинтриговал Тат. Внутри у нее закружился ураган предвкушения, но Дрейк отказалась, сославшись на вечернюю лекцию по экономике.

Глупо: Татум никогда не брезговала прогулами, но быстрое развитие событий и серьезный тон Вертинского заставляли ее тушеваться. Хотелось растянуть нынешний период трепетного начала отношений и ничего не портить.

Крис только с улыбкой пожал плечами, ничуть не смутившись.

– Миленькое все равно что-нибудь надень. Мало ли что может случиться на лекции по экономике. – Он загадочно усмехнулся и собственнически, нежно чмокнул Дрейк в губы, заставив смуглые щеки Тат покраснеть.

Он будто ожидал ее отказа и подготовил запасной план на такой случай. Дрейк лишь покачала тогда головой и отправилась на курсы.

Сорок минут Татум пыталась не заснуть от нудного голоса профессора, заслуженного доктора экономических наук. Но на сорок первой минуте дверь в аудиторию с грохотом распахнулась, и в помещение влетел запыхавшийся Вертинский.

От неожиданности Дрейк подскочила на месте и уронила несколько карандашей, которые в воцарившейся тишине с громким стуком попадали на пол. Крис сразу заметил Тат на последнем ряду и, расталкивая студентов, начал причитать с половины пути:

– Господи, Дрейк! Тетя Маня! Ей… у нее инфаркт! Она… ее золотая рыбка, Степан, он скончался сегодня утром, она заметила… и ей… в общем, ее удар хватил! – Он так переживал и отчаянно торопился, что Татум впала в ступор. Парень добрался до ее парты, начал судорожно, трясущимися руками собирать тетради и ручки со стола, кое-как запихивая их в сумку. – Ты… ты просто не представляешь! Она упала, и… и ее протез сломался, вспорол ей брюхо! Господи, Дрейк! Там столько крови! Скорее, нам нужно попрощаться! Ее… она хочет видеть тебя! – Крис говорил так сбивчиво и эмоционально, что до Татум только через минуту дошло, что тети Мани у нее и в помине не было. Вертинский схватил Дрейк под руку и потащил к выходу из аудитории. Она, все еще ведя себя как бревно, старалась спрятать глупую улыбку. – Черт, Тат, у нас мало времени, поторопись! – В аудитории послышались тихие смешки.

Уже когда они были у двери, профессор очнулась от шока и остановила парочку строгим тоном:

– Молодой человек, вы серьезно? – Она уперла руки в бока, чтобы казаться более устрашающей, но это мало помогало с ее ростом в сто пятьдесят сантиметров.

– Что, по-вашему, из того, что я сказал, звучало несерьезно? – Вертинский был невозмутим и, не дождавшись реакции профессора, потянул Дрейк за дверь.

Они оказались одни в пустом коридоре, Татум распирало изнутри чувство щекочущей радости: она хотела расплакаться от счастья.

Когда, стоя у двери аудитории, они смотрели друг другу в глаза, а Дрейк была готова расхохотаться от абсурдности ситуации и выдать их обоих с потрохами, Крис просто ее поцеловал.

Вжал Татум в дверь той самой аудитории, в которой был слышен глухой стук ее тела о деревянную поверхность, и целовал так, будто ее губы были для него кислородом.

У Дрейк в глазах заплясали звезды, ноги неконтролируемо подкосились, а из груди вырвалось хныканье. Она утробно рыкнула от того, как ей было хорошо.

Весь мир Дрейк в тот момент сузился до холодной древесины за спиной и горячего парня, который забрал ее сердце. В тот момент Тат его любила и ненавидела, потому что знала: это переломный момент. Хребет Тат подожгли и опустили в кислоту, а в животе появлялись, о нет, не бабочки – один за другим атомные взрывы.

Крис оторвался от девчонки и, запыхавшись, глядя в глаза, сказал:

– Прости, не удержался.

Дрейк совсем не понимала, откуда в нем столько смелости, с которой он открывает свою душу. С самого начала подготовки к открытию галереи Крис вовсе не скрывал, что Татум ему нравится. Сейчас и вовсе будто гордился этим. И эта честность, без всяких интриг и запутанных игр, подкупала.

Они выбежали из здания, по-ребячески смеясь и подпрыгивая. Татум подумала, что такой счастливой себя не чувствовала даже в детстве. Крис накупил кучу еды в «Бургер Кинге» и привез Дрейк в Пулковскую обсерваторию.

Сейчас ее сердце, даже если и было раздроблено прошлым, трепетало от нежности: все его части, каждый осколок и каждая крошка.

Пройдя несколько коридоров, они устроились на ступеньках большого кабинета, в котором через несколько минут включился фильм, проецировавшийся на сводчатый потолок.

Это был фильм про звездное небо, и это было потрясающе. Они будто находились одни во вселенной, в буквальном смысле. У Татум сердце выпрыгивало из груди от волшебства, происходившего вокруг.

– И что сподвигло тебя устроить такое «банальное» свидание, а, Вертинский? – Они ели наггетсы и смотрели на галактики. Тат все еще не верила в происходящее.

А Крис широко улыбался.

– Ну, я подумал: что может быть прекраснее, чем еда и звезды? Очевидно, что только ты. Так что я решил взорвать себе мозг этим комбо. – Он говорил это так просто и открыто, что Дрейк оставалось только смущаться и краснеть.

Он облизнул губы и посмотрел на Татум с прищуром, улыбаясь, отчего вокруг глаз у него появились лучистые морщинки.

Татум не могла поверить в это полностью, так как не могла поверить, что достойна. Она все рушит, как можно ее любить?

С того момента несколько недель кряду, до самого Нового года, они расставались, только чтобы уйти домой и поспать, но просыпались оба до будильника от предвкушения предстоящей встречи.

Обсуждали политику, музыку, искусство, Крис учил Татум высчитывать ки-пи-ай в столбцах расходов и доходов для галереи, Дрейк его – рисовать карикатуры.

Они ходили на хоккейные матчи и концерты классической музыки, но почти не замечали происходящего: важнее было слышать комментарии друг друга.

Вертинский открылся ей с совершенно новой стороны: несмотря на сбитые костяшки, сарказм и показательно ветреное отношение к окружающим, в нем было столько нерастраченной нежности, которую раньше, казалось, он запрещал себе показывать кому-либо, – сейчас Дрейк в ней буквально утопала.

«Если бы щенки могли посылать друг другу милые открытки, на них бы было твое изображение», – говорил он.

Говорил уверенно и без запинки – это даже нельзя было назвать чем-то банальным или «ванильным». Как уверенный мужчина признается в любви, Крис не боялся показаться мягким.

Он выбил у судьбы возможность быть с Татум, а от самой Дрейк получил заслуженное разрешение. Эти отношения дались ему нелегко, Вертинский считал своим неоспоримым правом быть нежным.

Татум же со своим недоверием к самой себе и миру из-за спрятанных в шкафу скелетов таяла, раскрывая перед парнем объятия своей души.

«Мне нравится смотреть на тебя больше, чем купаться в теплом вечернем озере голышом», – сказал он, смеясь, после выходных в поместье Вертинских, где были они одни.

Крис позаботился, чтобы не было даже прислуги. За два дня ни один так и не надел ничего из одежды.

«Мне нравится целовать тебя так же, как Дин Винчестер любит пироги. Может, даже больше», – говорил он с улыбкой.

Затем наматывал волосы Татум на кулак и контрастом мягкой улыбки и возбужденного взгляда сводил ее с ума.

Они трахались везде. Дрейк даже казалось, что она жестоко поступала с парнем, почти на два месяца в связи с последними перипетиями закрыв ему «доступ к телу». Однако совершенно не возражала, когда Крис уже на законных основаниях сорвался с цепи.

Вертинского всегда заводила Дрейк. Это глупо было отрицать, учитывая, что все их взаимодействие поначалу было завязано на контактах чисто сексуального характера. Но сейчас… для него все было иначе.

Если сначала его действительно возбуждало осознание того, что Татум в любой момент может исчезнуть, уйти и не попрощаться, понимание, что она ему не принадлежит ни на один процент, то сейчас Крису крышу сносило оттого, что Дрейк – его.

Он добился. Может теперь не оглядываться на условности, а целовать Дрейк когда захочет, даже в неподходящей ситуации. Он больше не ловил ее недоуменные взгляды, говорящие: «Мы же не в постели, что тебе от меня надо? Это что… нежность?!» Смешно было осознавать, что когда-то он писал ей грубости, боясь, что Тат желает привязанности.

Теперь он смело заявлял: «Да, нежность!» – и продолжал целовать Тат в щеки, будто любимого ребенка. Обнимал и кружил в воздухе, не слушая ее протесты, жарко дышал в шею, когда Дрейк пыталась приготовить более-менее недырявые блинчики на профессиональной дорогой кухне в особняке.

Крис окунал палец в тесто, проводил им по плечу Дрейк и затем, как примерный мальчик, убирал за собой. Языком. Татум хмурила брови, оборачивалась, держа ладони, испачканные в тесте, на весу, уже не обращая внимания на наготу их обоих, но не успевала возмутиться: Крис стискивал Тат в объятиях и затыкал поцелуем.

Снова к готовке Татум приступила только через два часа. А блинчики смогла испечь лишь к вечеру.

Шорты с топом Дрейк надела всего раз на полтора часа, когда Крис показал ей домашний спортивный зал. Татум хотела обойтись и без одежды, но на этом настоял уже Вертинский – попросил поберечь его нервы и дать хоть малейшую возможность позаниматься самому. Сказал, что с ее разгоряченным телом перед глазами он, вероятно, уронит себе на ноги двадцатичетырехкилограммовую гирю. Татум пожалела парня.

Крис показывал ей правильную технику занятий на тренажерах и удивлялся, что Татум не знает об этом с такой фигурой. Дрейк лишь загадочно улыбалась. Не говорить же ей, что из спорта у нее всю юность были только лазание по крышам, перепрыгивание заборов и, само собой, драки.

Тренажеры и спортивные залы казались тогда чем-то картонным и ненастоящим – Татум в юности очень боялась банальности. Поэтому совершенно небанально стала причиной особо тяжких.

Поэтому Крису она улыбалась и пожимала плечами, ссылаясь на магию.

Ему это давало отличную мотивацию стараться, даже когда хочется, не быть мудаком. Потому что у Криса тоже бывали плохие дни, но больше он не позволял себе срываться на Татум. Потому что в ней была эта «магия». Нечто необъяснимое, что Крис не мог разгадать. Несмотря на то что она была с ним, не убегала и не отталкивала, Вертинский не мог утверждать, что знает о ней все.

Дрейк была не по возрасту сложной книгой. Крис вроде читал ее, понимал слова, даже видел заложенные смыслы, но что-то между строк неуловимо просачивалось сквозь пальцы и не хотело оседать в сознании.

Была в глубине души Татум какая-то тайная, похороненная грусть, и Вертинский не мог сформулировать свои чувства по этому поводу. Просто неосознанно относился к Татум как к хрустальной куколке и не чувствовал себя при этом неправым.

Татум порой возмущенно бурчала по этому поводу, но в целом не сопротивлялась: ее израненной душе нужны были бережные руки. И хоть она не верила, что достойна такого, остро нуждалась в заботе.

– Проголодалась? – Крис оторвал ее от чтения на шезлонге у бассейна ровно в два часа дня.

За панорамными окнами лежал снег, вьюга пела свою арию, а Татум увлеченно перелистывала страницы «Лондонских полей».

Она подняла на него растерянный взгляд, в котором еще мелькали кадры интриг и вечерних огней столицы Великобритании, затем удивленно улыбнулась.

– Очень. Как ты догадался?

Крис только покачал головой и поцеловал Татум в макушку, кутая в халат. Знал, что когда Дрейк голодная, то начинает мерзнуть. Как бы ему ни нравилось наблюдать за изгибами ее тела и смуглой кожей бедер, живой блеск в глазах Тат ему нравился куда больше.

– Может, мне стать вегетарианкой? – Дрейк задумчиво крутила в руках кусок колбасы, помешивая лопаткой яичницу на сковородке.

Татум наслаждалась тишиной раннего воскресного утра и пыталась вспомнить, где лежал шпинат.

Пятничный и субботний завтрак заканчивались совершенно не трапезой – Дрейк боялась, что такими темпами станет совсем рассеянной. Хотя способ приобретения раннего Альцгеймера ее вполне устраивал. Из нее ведь практически буквально вытрахивали последние мозги.

Татум заглянула в холодильник, про себя отмечая, что на верхней полке до сих пор лежит хорошее шампанское.

– Вегетарианкой? Нет! – послышался возмущенный голос Вертинского из гостиной. – Я не смогу без орального секса!

Дрейк фыркнула и улыбнулась, добавляя в яичницу остатки колбасы.

– Мудила. – Она старалась быть серьезной, но все равно отвернулась, когда Крис ушел на кухню, вытирая волосы полотенцем после душа.

Татум незаметно скосила взгляд вбок, делая вид, что невозмутимо готовит завтрак, и оглядела Вертинского в одном полотенце. И то на голове – рельефный пресс и эти «штучки», уходящие по косой с низа живота под линию отсутствующего нижнего белья, заставляли Дрейк становиться глупой.

Тат прикусила язык от осознания того, что все это принадлежит ей. Она не задумывалась ни секунды, прежде чем в начале года прыгнуть к Вертинскому в постель, а на вопросы той же Нади «зачем» отвечала просто: «Потому что могу».

Но отчего-то простое «живем один раз» превратилось в нечто большее. «Ничего не истинно, все дозволено – и пусть Бог не вмешивается» – хотела когда-то она набить под ребрами, но Дрейк подумать не могла, что изменить ее жизнь может совсем не Бог.

Меняли многие: Виктор, Люк, – но ни один из них не вызывал такой дрожи в крови, как уже родное «Крис».

Тат вздрогнула непонятно от чего и, неаккуратно повернувшись, опрокинула наполовину полный (вот она, типичный оптимист) стакан с водой. Жидкость разлилась по столу, но Дрейк в срочном порядке незаметно все вытерла. Потому что знала: если женщина что-то бьет, сжигает, пересаливает на кухне – что-то не в порядке. А она в п о р я д к е.

– Не думал, что я такой мазохист. – Крис хохотнул, оставляя на щеке Тат влажный поцелуй, проходя рядом. – Она мне – «мудила», «придурок», «кретин», а я влюбился, – весело кинул Вертинский, наливая себе кофе.

Тат замерла. Задержала дыхание. Медленно обернулась к парню, с подозрением оглядывая его с ног до головы. Пьяный, что ли?

Но Вертинский, напротив, был игрив и трезв, несмотря на практически бессонную ночь. Он с удовольствием пил горячий кофе и хитро поглядывал на Дрейк, не собираясь отказываться от своих слов.

Задорно смотрел на нее, ожидая реакции, а Тат ничего сказать не могла. Она задохнулась от искренности парня и потерялась в пространстве.

Не мешкая сделала пару шагов навстречу Вертинскому и, притянув к себе за волосы на затылке, впечаталась в его губы поцелуем. Смело. Страстно. Так красноречиво.

Именно тогда Вертинский понял, что ярче, чем рядом с Дрейк, этот потерянный мир быть не может.

Татум оторвалась от Криса и схватила лежащую на стуле зимнюю куртку. Вещи на этих выходных ни разу не лежали на своих законных местах.

– Ты куда? – Вертинский непонимающе посмотрел на нее, открывая пачку чипсов: он собирался насладиться новыми сериями «Бумажного дома» и не делать сегодня абсолютно ничего.

– Гулять, – спокойно проговорила Дрейк, застегивая кофту.

Ей нужно было подышать свежим воздухом, чтобы ураган чувств внутри не превратился в паническую атаку. Оказывается, необязательно перегреваться чем-то плохим. Выжигать изнутри расшатанную психику может и трепет.

– В смысле – гулять? – удивленно воскликнул Крис и подорвался с места, подходя к запутавшейся в шарфе Тат.

– Гулять – это значит отталкиваться ногами от земли и рассекать личиком воздух. – Она криво усмехнулась, борясь с шарфом.

– Какая ты токсичная. – Крис расплылся в улыбке, помогая Дрейк вылезти из цепкого капкана ткани. – Надень перчатки. – Он взял ее ладони в свои, дохнул на тонкие пальцы Дрейк горячим воздухом и оставил на девичьих костяшках нежный поцелуй.

Крису нравилась Татум. Ему нравилось с ней разговаривать, шутить и делать-абсолютно-все. Дрейк для него была дерзкой и грубой, не давала расслабиться, но также она была интересной, нежной и родной.

– Ты знаешь, что смех – второй лучший способ затащить девушку в постель? – спросил с улыбкой Вертинский, подсаживаясь к Дрейк на диван.

Музыка долбила по ушам, пара девчонок уже оказывала Крису знаки внимания, но на вечеринку он пришел с Дрейк.

Была в этом странная доля ревности: Татум не хотела на публике быть вместе. Не отказывалась, но и не понимала, зачем на всеобщее обозрение выставлять то, что они пришли на вечеринку Сани как пара. Дрейк не приводила никаких аргументов, но подсознание Криса шептало ему, что Тат не хочет отказываться от внимания других людей, как он раньше.

Эта игра была ему по душе.

– А какой первый? – Тат заинтересованно подняла брови, заглядывая парню в глаза.

– Огромный нож, – ухмыльнулся Вертинский.

Он не был уверен, смешная ли это шутка вообще, но был достаточно пьян от алкоголя и компании собеседницы, чтобы не сомневаться в своем чувстве юмора.

– Ты смешной. – Татум хихикнула и сделала вызывающе большой глоток пива, закидывая ногу на ногу.

– Разумный выбор, – произнес, улыбаясь, Крис.

Татум забрала все его внимание и другим не оставила шансов.

Они играли в незнакомцев не специально: просто то, что хранилось глубоко в душе Татум, не позволяло ей расслабиться и быть девушкой в отношениях. Татум всегда хотела большего. И Крису это нравилось.

Крису нравилась Тат, потому что она безбашенная и смелая.

– Пятнадцать литров вина, пожалуйста. – Татум одарила продавца пьяной улыбкой. Они ушли с вечеринки среди ночи, никого не предупредив.

Было интереснее спорить об искусстве Гая Ричи друг с другом.

– У вас есть для этого емкость? – Продавец недоверчиво покосился на нетрезвую девчонку, но прекрасный актерский талант Вертинского внушал доверие.

– Вы с ней разговариваете, – совершенно серьезно ответила Дрейк.

Крис упал на корточки от смеха, а потом выволок Татум из магазина, понимая, что хочет прямо сейчас ее поцеловать.

Татум не сопротивлялась: ответила с жаром и нежностью, сама щелкнула брелком его «мерседеса». Терпеть до дома не было сил.

Оседлала его на переднем сиденье, задрала край юбки и отодвинула кромку трусиков. У Вертинского мозг плавился от осознания того, что эта неукротимая, легендарная женщина находится сейчас с ним. Флиртует со всеми, но хочет только его. И только он имеет право к ней прикасаться.

Крис рыкнул Дрейк в шею, вцепился пальцами в ее бедра и насадил на член, умирая от возбуждения. Татум не закрывала глаз, стонала ему в лицо, не прерывая зрительного контакта – даже сейчас смотрела пронзительно и томно.

Вертинский не верил в происходящее. Но впитывал каждый всхлип наслаждения, каждое движение Татум. Его Дрейк.

Крису нравилась Татум, потому что она саркастичная язва и незнайка: он месяц «подтягивал» ее по истории и экономике.

– Что празднуется каждый третий день февраля в США? – Крис щурился, накладывая на тарелку макароны. – Мы учили, помнишь? – Он кивнул на несколько учебников, которые подпирали ножку стола для пинг-понга, а Дрейк лишь закатила глаза.

– День президента. – Она пожала плечами, будто это самый тупой вопрос на свете.

– А что означает день президента? – будто папочка, спрашивал Вертинский, отправляя в рот спагетти.

Тат фыркнула.

Крис выжидающе посмотрел на нее, надеясь услышать ответ, хотя бы отдаленно напоминающий информацию из учебника, и налил себе чашку чая. Дрейк поставила локти на стол и серьезно произнесла:

– День президента – это когда президент выходит из дома, и если он увидит свою тень, то у населения будет еще один бредовый год.

Обжигающий чай вылился через нос Криса.

Вертинскому нравилась Дрейк за ее непосредственность.

Кому: !!!!!

Приходи ко мне.

Крис ревностно относился к именам в телефонной книжке, всегда вкладывал в это особенный смысл или отсылку для своих. Но недавно понял, что, кроме как пятью восклицательными знаками, свои чувства к Дрейк объяснить не может.

От кого: !!!!!

А у тебя есть покушать?

Кому: !!!!!

У меня в квартире нет бассейна, а отец удачно на работе, я у него.

От кого: !!!!!

Он вернется с едой?

Крису нравилось в Дрейк то, что она не строит из себя независимую. Она просто открытая.

– Я сейчас приду, расскажешь потом, что тут у них было. – Крис поднялся с кресла, стараясь не опрокинуть огромную банку попкорна, которую они еще не съели даже наполовину.

– Куда ты? – Татум растерянно подняла брови, мол, не пущу.

Дрейк не нравилось смотреть кино в его домашнем кинотеатре. Нравилось, чем это заканчивалось, но тем не менее она предпочитала многолюдные места. Говорила, что в этом весь смысл.

– Я выпил две бутылки пива, как думаешь, куда я? – прошептал Крис, наблюдая недобрые взгляды сзади сидящих.

– За третьей?

Да, Крису нравилась Татум. Но тем утром он сказал все верно: он в нее в л ю б л е н.