Пич действительно уже проснулась, когда я влетел в дом, и она действительно плакала. Практически бросилась мне в объятия. Обычно я был бы польщен или рассердился (временами Пич могла быть настоящей липучкой), теперь же чувствовал только вину. Глубокую, болезненную, душераздирающую вину.

Она прохныкала, что у меня проблемы.

Как бы виноват ни был, я улыбнулся при мысли, что сестренка меня накажет.

– Ладно, – сказал я. – Неделю буду подавать тебе завтрак в постель.

Она отстранилась и подняла голову, заглядывая мне в лицо. Желтая нитка соплей упала с ее носа мне на футболку.

– Не со мной, глупый. Проблемы с мамой.

Я нахмурился, вытащил пару бумажных салфеток из коробки и вытер сперва футболку, потом лицо Пич.

– А что не так с мамой? – спросил я. В сумасшедшей спешке домой я совсем о ней забыл.

– Она взбесилась, что ты сбежал, – объяснила Пич. – Все время кому-то звонила.

Я знал, что должен чувствовать себя виноватым, но единственными эмоциями, которые вызвали во мне слова сестры, были гнев и обида. Какого черта мама взбесилась, что меня нет дома? Это ведь я уложил Пич в кровать. Я убедился, что она почистила зубы и надела пижаму правильной стороной. Я поставил стакан воды на столик у кровати – на случай, если она проснется среди ночи и захочет пить.

Да, я ушел из дома и никого не предупредил. И что? Мне просто не повезло, что моя недомолвка совпала с побегом серийного убийцы.

При мысли о Карле Паджетте я снова подумал о Пич. Как много она знала? Конечно, мама не сглупила и не стала рассказывать ей о нем.

Нужно было следить за словами.

Мы подошли к дивану и сели. Я спросил:

– Что тебя разбудило?

Она посмотрела на меня с ужасом в глазах, изобразить который под силу лишь шестилеткам.

– Я услышала ее крики.

Я мог бы счесть это преувеличением, но факт оставался фактом: реакции мамы были нездоровыми. Я вполне представлял, как она испугалась, когда увидела репортаж о Карле Паджетте.

– И что ты сделала? – спросил я Пич.

Она опустила глаза, сплетая и расплетая пальцы.

– Спряталась под одеяло.

– Умница.

Она посмотрела на меня, и я увидел слезы в ее глазах.

– Я даже не проверила, где ты.

С ужасом я понял, что она действительно чувствует себя виноватой. Моя милая, чистая шестилетняя сестра винила себя за то, что не попыталась меня защитить.

Комок застрял у меня в горле, но кое-как я сумел выдавить:

– Ты все сделала правильно. – Я приобнял ее. – Помнишь, как я учил тебя никому не открывать дверь?

Она кивнула.

– Что ж, теперь все еще серьезней. Честно говоря, – сказал я, – с этого дня я не хочу, чтобы ты играла во дворе, если меня нет рядом.

Она отстранилась.

– Даже днем?

– Никогда, – сказал я. – Если я не с тобой, сиди дома и запрись.

Она заглянула мне в глаза.

– Уилл… что так напугало маму?

Я молчал, решая, что бы ответить. Пич была очень умной, и я знал, что она спросит об этом. Но легче мне не стало. Я думал солгать ей, но на ум не приходило ничего правдоподобного.

– Очень плохой человек сбежал из тюрьмы этой ночью, – сказал я.

– Кто? – Голосок Пич был очень тихим.

– Ты его не знаешь, но сейчас важно…

– Да что с тобой не так? – прошипел голос из коридора. Мы с Пич подскочили.

Мама смотрела на нас из теней.

Я сглотнул.

– И долго ты там стоишь?

Она двинулась к нам.

– Достаточно, чтобы понять, как сильно ты пугаешь ее. Господи, Уилл.

В горле у меня пересохло. Я почувствовал тошнотворный прилив гнева и угрызений. Часть меня была в ярости оттого, что мама считает себя правой, но, хотя мне и не хотелось этого признавать, она действительно была права. Не стоило говорить Пич о Лунном Убийце.

Мама приблизилась, сложив на груди руки со вздувшимися венами.

– Я поставила в известность родителей Дэйла и Криса, и вы втроем расскажете о том, где были.

Я уставился на маму. В эту минуту я ее ненавидел. Ненавидел кудрявые каштановые волосы, на окраску и укладку которых она тратила так много денег. Ненавидел покрасневшие глаза и проколотые мочки – в каждой болталось по четыре или пять колечек: она думала, что это делает ее моложе. Ненавидел глупый пушистый розовый халат. Она купила его в «Викториа’с Сикрет». Потратила больше сотни долларов, хотя мы с Пич редко получали обновки.

Но больше всего я ненавидел ее обвиняющий, полный превосходства взгляд. Ненавидел ее ничем не обоснованную веру в то, что она может обращаться со мной как с ребенком, может наказывать, хотя давно уже перестала быть родителем. Сколько она готовила для нас? Раз в неделю, в лучшем случае. Когда последний раз купала Пич или заботилась о ней? Без меня у сестры давно бы уже сгнили зубы. Черт, да у нее кожа бы сгнила.

Но я не хотел говорить это сейчас. Не перед Пич.

Я сказал:

– Я ходил купаться с друзьями.

Издевательская улыбка скользнула по маминому лицу.

– Правда? Купаться с друзьями? Как мило! Я полагаю, там были только друзья-мальчики?

Я приложил все силы, чтобы мой голос звучал ровно.

– Там были парни и девчонки.

Я не хотел упоминать Мию или Ребекку. Только в самом крайнем случае.

Маму раззадорило мое признание. Она гадко улыбнулась.

– А у этих девчонок есть имена?

Я с тревогой заметил, что ее глаза уже несколько недель не были такими ясными, а речь – четкой.

«Она провела ужасную ночь, чтобы мыслить трезво», – подумал я.

Я знал, что так будет только хуже, но все равно проговорил:

– Я не скажу, как их зовут.

Ее улыбка исчезла, во взгляде появилась сталь.

– Скажешь. А я позвоню их родителям: уведомлю, где были их ненаглядные дочери.

Вот и все. Я подумал о Мии, о том, как она коснулась меня. Между нами было притяжение, да. И да, мы почти поцеловались. Но это не объясняло всего, что я тогда чувствовал и что, я надеялся, Мия чувствовала тоже. Мама бы не поняла этого, даже бы не стала меня слушать. Все, что она в этом увидит, – пару подростков, обжимающихся в воде: одного – без футболки, другую – в бюстгальтере.

Легче умереть, чем сказать ей.

Так что я встал с дивана и помог Пич подняться на ноги.

– Пойдем, малышка. Пора в кровать.

Изумленный взгляд матери обжигал мне лицо, горел на коже, словно луч солнца, упавший сквозь ветровое стекло.

– Ты скажешь, как их зовут. Немедленно.

Пич дрожала. Мы с мамой ругались нечасто, но, когда это случалось, крик был на весь дом. Сегодняшняя ссора грозила перерасти в настоящую бурю, и Пич это почувствовала.

Нужно было как-то это предотвратить.

– Мама, – сказал я, с усилием на нее посмотрев. Я был намного выше, но в этот момент, охваченная яростью, она будто бы возвышалась надо мной. – Мне жаль, что я ушел, не спросив. Это было безответственно. Но я устал, и Пич нужно в кровать.

Я подсадил сестренку к себе на бедро. Она прижалась ко мне, пристально следя за мамой.

Нехорошо.

– Не смей от меня уходить! – выкрикнула мама, когда я именно так и поступил. Следуя за нами по коридору, как зловещая тень, она продолжала:

– Я задала тебе вопрос и, черт побери, жду ответа. Немедленно, Уилл Берджесс.

«Как ты смеешь на меня орать?» – подумал я, сжимая зубы.

В коридоре у спален было очень темно, и я пытался не запнуться об игрушки Пич. Не хотел отправить нас в больницу со сломанными шеями. Но разглядеть что-либо было трудно, а еще трудней – не послать маму к черту, не назвать ее ленивым мешком мусора: именно им она и была.

Но если я это сделаю, то причиню боль сестре.

Мама проследовала за нами в спальню.

– Имена, Уилл.

– Не помню, – сказал я, опуская Пич на кровать. На покрывале сидели две дюжины мягких игрушек, так что пришлось поднять ее снова и убрать мини-зоопарк. Уложив сестру, я поцеловал ее в лоб и сказал, что скоро вернусь.

Она следила за мной большими глазами, когда я прошел мимо мамы – в коридор.

Мама вышла со мной.

– Ты лжешь! – Ее голос взвился.

Я закрыл дверь спальни и посмотрел на нее.

– Конечно. Можешь хоть раз отстать?

– Хоть раз? – Она презрительно рассмеялась. – Я ведь почти на тебя не кричу.

В висках запульсировала боль.

– И ты почти со мной не разговариваешь.

Она потрясенно уставилась на меня.

– О чем ты…

Я шагнул к ней, сжав зубы.

– Ты почти не готовишь, не убираешь. Когда ты в последний раз стирала? У нас моющее средство кончилось несколько недель назад. Кто, как думаешь, купил новую бутылку?

Она ответила – очень тихо:

– Я была занята… я…

– Глотала таблетки, – сказал я. – Убивала себя. А я присматривал за Пич. Я следил, чтобы она поела. Родители не должны быть настолько заняты, чтобы у них не оставалось времени на детей.

– Как ты смеешь так со мной говорить? Я твоя мать, Уилл!

– Ты – никто, – прорычал я, мой голос готов был сломаться. – Ты ленивая наркоманка и давным-давно забыла, что значит быть матерью. Хватит вести себя так, словно тебе не все равно.

Я протолкался мимо, оставив ее с открытым ртом в коридоре. Выскочил из задней двери, и глаза защипало от слез. Я не хотел, чтобы мама видела, как я плачу, так что я проковылял через двор, зашел за сарай, сел на траву и разревелся. За домом начиналась Лощина, так что можно было не волноваться, что кто-то меня увидит. Я знал, что мама тоже за мной не пойдет. Мои слова ранили ее – возможно, глубже, чем она заслуживала. Но я жалел не о них, только о сестренке, оставшейся в спальне. Велел себе вернуться и помочь ей заснуть.

Но я был эгоистом. Не хотел, чтобы мама знала, что я плакал, и поэтому оставался во дворе еще час, пока слезы не высохли, а огни в доме не погасли.

Когда я зашел в спальню, Пич уже спала. Прижимала к себе куколку-светлячка. В слабом свете из окна я увидел, что щеки у нее еще мокрые.

Волна ненависти к себе нахлынула на меня, и я сгорбился на кровати.

«Ты предал ее, – сказал себе я. – Ты – все, что у нее есть, и ты ее предал».

Я смотрел на Пич – темный холмик под одеялом – и ненавидел себя за то, что не мог быть лучшим братом. Я заснул, когда до рассвета оставалось всего ничего, и спал беспокойно.

* * *

Когда на следующее утро мы вошли в кухню, завтрак был на столе. Мама стояла у раковины и мыла посуду. Она улыбнулась Пич и кивком указала на яичницу на столе, но даже не взглянула в мою сторону.

Это меня устраивало.

В тревожной тишине мы завтракали яичницей с беконом и апельсиновым соком. Я больше не мог выносить молчания и спросил Пич:

– Хочешь поиграть с Джулиет Уоллес?

На лице Пич впервые за это утро появилось что-то кроме страха.

– Сегодня суббота, – объяснил я. – Уверен, ее родители не на работе.

Я знал, что мама слушала, стоя у раковины. Она только притворялась, что вытирает тарелки. Пич посмотрела на нее.

– Можно, мам?

Я жевал бекон, ожидая раздраженного ответа вроде: «Кого волнует теперь мое мнение? С каких это пор вы спрашиваете у меня разрешения?»

Но мама вела себя хорошо.

– Я позвоню Уоллесам через пару минут, милая. Если они разрешат, я не против.

По лицу Пич разлилась искренняя радость. Она даже подпрыгнула на стуле. Давно не выглядела такой оживленной.

Даже слишком давно, решил я.

Встав из-за стола, я кивнул в коридор.

– Пойдем, Пич. Соберемся.

– Я сама, – сказала мама.

Я обернулся и посмотрел на нее. Она все еще с каменным лицом вытирала тарелки.

– Все нормально, Уилл, – сказала мама, положив полотенце на раковину и собирая посуду со стола. – Я соберу ее.

Я помедлил еще несколько секунд. Молчание на кухне затянулось. Я не знал, чего ждать. Возможно, наказания за вчерашний проступок. В глубине души я чувствовал, что заслужил его, хотя, конечно, громко бы возмущался. А может, я ждал маминых извинений за то, что она так долго была ленивой засранкой.

Мама помогла Пич слезть со стула и ушла с ней из кухни.

Совершенно изумленный, я отправился к себе – одеваться.

Когда я почистил зубы и оделся для улицы, мама и Пич готовились в маминой спальне к походу в гости. За мной никто не следил, и я спешно вышел из дома. Обычно перед этим я звонил Крису или Барли с домашнего – ни у кого из нас не было мобильников, – но сегодня мне хотелось смыться из странной атмосферы, царившей в доме.

Я шагал по району, и чувство неправильности усилилось. Казалось, я попал в «Сумеречную Зону». Большинство моих сверстников не знали об этом сериале, но мы с Крисом и Барли смотрели его каждую ночь перед рождеством по «Сай-Фай Нетворк».

Словно в эпизоде «Сумеречной Зоны», район казался абсолютно заброшенным. Мой дом был на окраине, и сначала я свернул на Уолнат-стрит. В другие дни она была оживленной: внушительные двухэтажные дома с обеих сторон, раскидистые деревья и ухоженные лужайки делали улицу похожей на первоклассный парк. И все же, несмотря на солнечное субботнее утро – пятое июня, – я не увидел ни одного папочки с газонокосилкой, ни одной мамочки с коляской или на пробежке. Никаких детей на великах. У белого дома с зелеными ставнями я понял почему.

Все прилипли к экранам.

Я чувствовал себя странно, но не смог удержаться и шагнул на чужую дорожку, чтобы лучше расслышать голос из телевизора в гостиной.

– …не знают, куда Паджетт мог направиться, хотя украденный джип в последний раз видели на шоссе шестьдесят пять – он ехал на юг, – говорил ведущий. – Имена убитых охранников пока не разглашаются.

Я вспомнил одну из книг Барли, посвященную серийным убийцам. В ней была фотография Карла Паджетта. Темные глаза. Дерзкая улыбка, в которой не было ни капли раскаяния. Квадратная челюсть, заросшая черной щетиной.

Оживленный голос ведущего раздался вновь:

– …примерно в одиннадцать мужчина услышал крики, выйдя из местной аптеки.

Сбивчиво заговорил другой, высокий и тонкий голос, с южным акцентом.

– Я направился к машине и сначала подумал, что это радио. Сперва были крики, затем мужчина начал кого-то умолять. А потом я услышал другие звуки и понял, что все взаправду.

– Вы можете их описать? – спросила женщина-репортер.

– Ох, боже… я не знаю… это было ужасно. Просто ужасно. Долгое рычание, удары. А потом…

Пауза.

– Что вы услышали? – настаивала репортер.

– Кто-то жевал, – сказал мужчина. Таким голосом, словно его вот-вот вырвет.

Я его не винил.

Ведущий вернулся.

– Полиция подозревает, что Паджетт бросил черный «Шеви Тахо» где-то в северо-западной Индиане, но они не уверены, когда…

Я отошел от дома. Увидел тень, проплывшую у окна, и не хотел, чтобы меня пристрелили как нарушителя. Кроме того, нужно было срочно с кем-то поговорить.

Вот только с кем?

В обычных обстоятельствах я бы выбрал Криса, но велик остался дома, а идти до него целую вечность.

Пойду к Барли.

Я свернул на Монро-стрит, увидел впереди дом Барли и с тревогой понял, что не знаю, что сказать, если дверь откроют его родители. Они были милыми, но наверняка рассердились на него, а значит, и на меня, за наше ночное приключение. Я протянул руку и нажал на звонок.

Пока я ждал, на тротуар у крыльца сел воробей. Испуганно на меня посмотрел и улетел. Я проводил его взглядом, думая, что это первое живое существо, которое я видел сегодня на улице. Похоже, даже животные боялись Карла Паджетта.

Позади щелкнул замок. Я развернулся, молясь, чтобы открыл Барли.

Слава богу, это оказался он.

В черной футболке с надписью ЛАГЕРЬ ХРУСТАЛЬНОЕ ОЗЕРО, отсылающей к фильму «Пятница, 13-е», который Барли обожал. Он спросил:

– Тебя не наказали?

Я посмотрел на него, словно бы говоря: «Ты серьезно?»

Барли глянул через плечо, как будто предки хотели наброситься на него с разделочными ножами.

– Меня – да. Запретили неделю выходить на улицу.

– По крайней мере, ты – не Крис, – сказал я. – Он, наверное, ходит с отпечатком ладони на лице.

Барли нахмурился, уставился в пол.

– Не смешно.

Какого черта со мной творилось?

– Кто это, Дэйл? – раздался голос его мамы.

И тишина. Такая долгая, что я решил: она все-таки ищет разделочный нож.

Послышались шаги, и появилась мама Барли. Она была невысокой, пухленькой и – обычно – очень веселой.

Сегодня веселой она не выглядела.

– Дэйлу запрещено играть на улице, – сказала она. Барли сморщился, без сомнения – из-за слова играть. Я подавил усмешку, зная, что задразню Барли при первой возможности.

Изобразив сильнейшее раскаяние, я сказал:

– Понимаю, миссис Марли. Мне очень жаль, что мы так поступили. Это было безответственно.

Она смотрела на меня еще пару секунд, вздохнула и поджала губы. Я почувствовал, что мы почти достигли компромисса. Миссис Марли работала секретаршей в начальной школе и любила детей. Я чувствовал, что ей не нравилось наказывать сына.

Она сказала:

– Дэйлу нельзя выходить из дома, но вы можете поиграть в его комнате. Я не против.

Барли был уже не таким зеленым.

– Конечно, мам. Спасибо.

Я поблагодарил миссис Марли и поднялся за Барли на второй этаж – в его комнату. Я не был здесь уже несколько недель, и на стенах появились два новых постера. Первый – к старому фильму «День, когда Земля остановилась», второй – гигантский крупный план Ганнибала Лектера.

– Восхитительно, – сказал я, глядя в безумные глаза Ганнибала.

Он мрачно посмотрел на него.

– Уже не круто, после того как Карл Паджетт вырвался на свободу.

– Удивлен, что родители разрешили тебе его повесить.

– Маме он не нравится, но отец сказал ей, что вреда не будет. Мы с ним смотрели кино в прошлом месяце.

Я плюхнулся на красное кресло-мешок.

– Барли, мы смотрели его в четвертом классе.

Он вздохнул и пожал плечами.

– Ага, но мама и папа не в курсе. Я просто притворялся испуганным каждый раз, когда случалось что-то плохое.

– Уверен, было ужасно неловко смотреть «Молчание ягнят» с родителями.

– Ты даже не представляешь насколько.

– Что они сделали, когда Буффало Билл засунул причиндалы между ног и начал…

– Заткнись, ладно? Боже.

Я умолк, хихикая.

Покачав головой, он опустился на другое кресло-мешок – синее, с треснувшей виниловой поверхностью.

– Не могу поверить, что тебя не наказали.

Я поднял бровь.

– Хочешь обменяться родителями?

Он пожевал нижнюю губу.

– Думаю, нет.

Пока настроение не испортилось окончательно, я сказал:

– Ужасно мило, что ты пригласил меня поиграть.

– Иди к черту.

Я сделал невинное лицо.

– Что? Мне нравится играть с друзьями.

– Проклятье, Уилл, – пробормотал он. Схватил футляр от диска – фильма «Спуск» – и швырнул в меня. Конечно, промазал. – Не могу же я маме рот заткнуть.

– Расслабься, – сказал я. – У тебя крутая мама.

Его глаза сузились.

– Смеешься?

– Остынь, а? Я не смеюсь над ней. Она добрее ко мне, чем моя собственная мама.

Похоже, это его успокоило.

– Я правда рад, что ты пришел.

– Да?

Он кивнул.

– Я хотел поговорить с тобой кое о чем. С тобой и Крисом, конечно, но, раз уж он под домашним арестом, сгодишься и ты.

– Я польщен.

– Помнишь, что Мия видела в лесу прошлой ночью?

Я улыбнулся.

– Ты про гигантского Голлума с зелеными глазами и белой кожей?

Барли нахмурился, и я понял, что ему страшно.

– Не шути с этим, приятель. Это на самом деле очень плохо.

Я чуть посерьезнел, но не мог понять, чего бояться. Так и сказал.

Барли подался вперед, потные голени заскрипели по мешку. Он потел сильнее любого, кого я знал.

– Помнишь легенды, Уилл?

– Только не снова. Про конягу?

– Про Вендиго, – сказал он, выговаривая каждый слог с могильной серьезностью.

– Почему бы тебе не освежить мою память?

– Ты такой тупой, – заметил он, но в голосе прозвучало предвкушение. – Все это началось тысячи лет назад, когда единственными людьми здесь были алгонкины и ирокезы.

Я сел поудобней. Барли, конечно, был придурком, но рассказывать умел.

Он откинул со лба спутанные каштановые волосы.

– Мой папа слышал это от Фрэнка Красного Лося…

– От того чудика, что живет в лесу?

– Этот чудик, – сказал Барли таким тоном, словно я оскорбил папу римского, – единственный чистокровный индеец в этих краях.

– А я думал, он бабник и пьяница.

Барли отмахнулся.

– И что? Он все равно впечатляет. Хотел бы ты с ним связаться?

Барли был прав. Красный Лось был больше шести футов ростом и словно вытесан из гранита. Я редко видел его, но, когда это случалось, всегда нервничал.

– Красный Лось часто приходит в наш магазин, – продолжал Барли. – За бензином и всякой мелочью.

Я кивнул.

– Типа виски и презиков.

– Прояви хоть немного уважения!

– Прости.

– Короче, по вечерам работы почти нет, и, когда люди заходят, они болтают с отцом. – Барли пожал плечами. – Ты знаешь, с ним легко разговориться.

Я кивнул. Это было правдой. Мистер Марли не казался героем. Очкарик с брюшком, пять футов пять дюймов[6], он выглядел старше своего возраста – старше мужчины, двое детей которого еще ходят в школу. Но мистер Марли был приятнейшим человеком на свете. Если бы я мог выбрать отца, взял бы его.

– Иногда Красный Лось заходит перед самым закрытием и…

– Завязывай и переходи к части, где бармаглот.

– Вендиго, – поправил он. – Блин, иногда ты такой дурак. В общем, однажды Красный Лось влетел к нему на взводе. Это было пару месяцев назад. Спросил отца, сколько нужно пропана, чтобы взорвать дом.

– Я и сам часто об этом задумываюсь. У тебя случаем не найдется пропан?

– Отец спросил, почему он хочет взорвать дом. Красный Лось сказал, что он видел всякую чертовщину. Тварей. Бледные фигуры, мечущиеся среди деревьев. В окно к нему кто-то скребся. – Барли поежился. – Белые лица с зелеными глазами следили за ним из леса.

Внезапно мне расхотелось смеяться.

– Отец спросил его, что он сделает с пропаном. Красный Лось сказал: «Я хочу убедиться, что у меня будет последняя линия обороны, если они за мной явятся».

– Они?

Барли снова пожал плечами.

– Индейцы зовут их Детьми. Они живут под землей. Красный Лось сказал, что они жили здесь задолго до алгонкинов и ирокезов. Сказал, это из-за детей индейцы ушли из Мирной Долины. Слишком многих они сожрали заживо и утащили в пещеры.

– Я бы тоже ушел, – сказал я. – Но почему их зовут Детьми? Чьи они дети?

– Вендиго, – объяснил Барли. – Самого страшного зверя из всех.

Сердце заколотилось как ненормальное. Я знал, что в Мирной Долине есть пещеры. Они были главной причиной того, что здесь разбили национальный парк – Заповедник Мирной Долины. Черт, даже в Лощине рядом с моим домом были пещеры. Но эта история про Детей… совсем другое дело. Что, если Красный Лось действительно знал больше остальных?

Мия бы ему поверила.

Глаза Барли горели.

– Предположительно, Дети огромны. Легенды гласят, они выше десяти футов. Самые ужасные криптиды на планете.

– Криптиды?

Барли закатил глаза.

– Ты что, совсем ничего не знаешь? Монстры. Они убивают, пожирают или превращают тебя в одного из них. По легенде, они впали в бешенство и убили всех в округе. Прошло много лет, прежде чем здесь вновь поселились люди. – Барли мрачно кивнул. – Но тварей так и не уничтожили. Они просто затаились под землей.

Я поежился.

– Может, хватит говорить о криптидах?

Барли, похоже, меня не слышал.

– Боже, с Детьми и Лунным Убийцей на свободе – кто знает, сколько людей погибнет?

– Во-первых, Дети – это сказка. Их не существует. А Паджетт в бегах. Он не собирается устраивать бойню.

Барли взглянул на меня, округлив глаза.

– Разве его поймали?

Я неохотно признал, что нет.

– И все же, – сказал он. – Побег Паджетта пугает меня меньше, чем то, что видела Мия.

Он покачал головой.

– Рядом с Детьми Ганнибал Лектер кажется мирным парнем.

– Да что в них такого ужасного?

– Они в два раза больше человека и в три раза сильней.

– Ну, значит, они как Джеймс Леброн[7].

– Леброн не ест людей, – сказал Барли. – И у него нет тяги к женской плоти.

У меня по спине пробежал холодок.

– Так Красный Лось сказал?

– Знаю, это звучит ужасно, Уилл, но я почти хочу, чтобы Мия вчера увидела Карла Паджетта, а не ту тварь с огромными зелеными глазами.

– Очень мило.

– Я не шучу, – сказал он, его глаза были большими и серьезными. – Я боюсь, что что-то случится, а еще эта буря и остальное…

– Какая буря?

Он посмотрел на меня как на отсталого.

– Которая разразится в понедельник. Ты правда о ней не слышал?

Я поерзал на мешке.

– Я был занят.

– Считают, что она окажется крупнейшей за несколько лет. Будет куча повреждений, и дождя хватит, чтобы затопить Эверест. Уже говорят об отключениях электричества и миллионах долларов убытка.

Я хмыкнул при виде ужаса у него на лице.

– Ты ведешь себя так, словно мы в опасности, Барли. Это же Индиана.

Он мрачно покачал головой.

– Не знаю, чувак. Я чувствую по-настоящему дурные вибрации. Думаю, все окажется хуже, чем мы полагаем.

Я закатил глаза.

– Ничего не случится, Барли. Все будет хорошо.

Той ночью произошло первое убийство.