Мама проснулась раньше нас. Впрочем, мы с Пич проспали почти до полудня, и это не было таким уж достижением.

Во второй раз за долгое время завтрак был на столе. Вафли, сироп, молоко. Не пир для гурманов – вафли прямиком из упаковки, но то, что мама готовила уже пару дней, было просто подвигом. Сладость сиропа успокаивала, молоко было свежим и холодным. С изумлением я осознал, что она сходила с утра в магазин. Было воскресенье, и магазинчик Барли закрыт до полудня. Значит, ей пришлось ехать через город в «Пэйлесс», самый большой продуктовый в Шэйдленде. Множество мам не видели в этом ничего особенного, но для моей такое путешествие было сравнимо с перелетом через Атлантику на дельтаплане.

– Я подумала, – сказала она, отступая от стола к холодильнику, чтобы налить еще молока, – что мне нужно снова ходить в свою группу.

Я застыл с полным ртом. Мамина группа была сверхсекретной версией «Анонимных алкоголиков»: встречи в подвале лютеранской церкви для людей с разного рода зависимостями. По настоянию службы защиты детей она ходила туда пару лет назад. Побывала на двух занятиях. «У меня нет ничего общего с этими торчками», – пробормотала она, доказывая, почему именно ей не нужно туда ходить.

Теперь она хотела вернуться.

Я знал, что нужно подбирать слова.

– Конечно, мам. Иди когда хочешь. Ты знаешь, я могу приглядеть за Пич.

Она на меня не смотрела, но я заметил, что ее лицо исказилось от какого-то сильного чувства. Вины? Раздражения? Благодарности?

Кто знает? Когда дело касалось моей матери, человеческие законы утрачивали силу. Она была совершенно особенной.

– Конечно знаю, милый, – сказала она, наливая мне молоко. – И я хочу, чтобы ты знал: я ценю все, что ты делаешь для сестры.

Я не верил своим ушам и решил обратить все в шутку.

– Мне нравится с ней зависать, – сказал я, протянул руку через стол и взъерошил Пич волосы. – Она чокнутая, но нам хорошо вместе.

Мама улыбнулась, и на миг я увидел женщину, которую знал в далеком детстве. До аварии и травмы позвоночника, из-за которой она стала принимать обезболивающие, до того, как мы оказались в замкнутом кругу саморазрушения.

– Спасибо, Уилл, – сказала мама и – совсем неожиданно – наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. Выпрямилась, сморщившись от боли в спине, а Пич смотрела на меня большими глазами. Я ответил на ее взгляд с таким же изумлением. Потом мы оба улыбнулись.

Впервые за несколько дней я чувствовал себя хорошо.

Мама пошла к холодильнику и поставила пакет молока на полку. Закрыла дверцу, снова поморщилась, и я понял, что сегодня она таблеток не принимала. Вот почему ей было так больно, и вот почему она так ясно мыслила. Знаю, это звучит жестоко, но мне нравился такой обмен. По крайней мере, создавалось впечатление, что мы – семья.

Она подошла к раковине и налила себе воды.

Сказала:

– Уилл, прости за прошлую ночь. Я должна была забрать тебя из участка.

Болезненный жар подступил к горлу. Я понимал, что она правильно сделала, что извинилась, но обсуждение вчерашних событий пугало меня. Мамины слова означали, что она помнила визит Билла Стакли и знала, насколько небрежной была. Она, наверное, даже поняла, что я вернулся домой пешком среди ночи – по району, где орудовал похититель детей. Я знал, что заслуживал не одного извинения, но не хотел ничего слышать. Не теперь. День начинался так здорово. Мне не хотелось, чтобы чувство нормальности рассеялось.

Но мама продолжала:

– Вчера я тебя подвела. – Она помолчала, уставилась в пол. – Я не могу вернуться в прошлое и все исправить, но с этого дня буду стараться.

Ее лицо скривилось, в глазах у нее стояли слезы.

– Мне так жаль, милый.

От потрясения я лишился дара речи. Пич смотрела на меня. Ее карие глаза были еще больше, чем обычно, но я не мог ответить на взгляд. Я даже вафли жевать не мог. Сироп застыл у меня в горле.

– Это значит, – продолжала мама, – что сегодня я не отпущу тебя из дома.

Я нахмурился.

– Это не наказание, Уилл, – бросилась объяснять она. – Пожалуйста, поверь мне. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Говорят, что… это сбежавший убийца похитил Кайли Энн Любек, а значит, все дети в опасности, пока его не поймают.

– Мам, я…

Я осекся, взглянув ей в лицо. Ее губы дрожали. На щеках выступили пятна. Она прижала ладонь к губам. Ее плечи тряслись. Крупные слезы висели на ресницах.

Мне показалось, что меня сейчас вывернет. Я не знал, что делать: уйти с кухни, как-то ее утешить или просто отвернуться.

Я отвел глаза.

Сестра спросила:

– Все хорошо, мамочка?

Она всхлипнула.

– Мамочка в порядке, милая. И вы тоже, слава богу. Не мне. Но сейчас мы установим правила, чтобы вы оставались в безопасности.

Мне не понравилось, как это прозвучало, но атмосфера в кухне тоже была нездоровой: мамин плач, мое смятение, даже свет был каким-то не таким – небо за окном сделалось тошнотворно-желтоватым. В голове всплыли слова Барли о приближающейся буре, о том, какой ужасной она будет.

– Я не хочу, чтобы вы выходили из дома, – сказала мама. – Без меня.

– Даже во двор? – захныкала Пич.

– Играть у дома можно, если Уилл будет рядом, но со двора – ни шагу. И не спускайте друг с друга глаз.

– А ты что будешь делать? Спать? – спросил я прежде, чем сумел остановиться.

Мама чуть поморщилась, но не рассердилась.

– Я это заслужила. Я бы тоже злилась на себя. Теперь все наладится.

Я посмотрел на нее с сомнением.

– Обещаю, Уилл, – сказала она, вытирая глаза. – Я стану лучше. Мне просто… нужна твоя помощь.

Я ни капельки ей не верил, но решил, что спорить бесполезно. Если ее силы воли хватит на пару дней – по крайней мере, это будет приятная перемена. До этого времени я думал, что мама останется обдолбанным зомби до конца жизни. Видеть ее прежней было необычно.

Но я не стал питать ложных надежд. Слишком часто обжигался.

– С этого момента, – продолжила она, – будем проверять друг друга каждый час. Если я уйду куда-нибудь… сегодня воскресенье, так что я буду дома почти весь день, но если уйду, то скажу вам.

– Тебе завтра на работу, – сказал я.

– Значит, важно, чтобы вы с Пич держались вместе.

– Да! – выкрикнула Пич, подпрыгнув на сиденье.

Я посмотрел на нее с улыбкой. Странная атмосфера на кухне немного рассеялась. Мне не нравилось, что мама внезапно взялась играть роль домовладелицы, но, может, это было частью ее восстановления. Я по-прежнему в него не верил, она уже клялась исправиться раньше, но, говоря, что нам делать, она чувствовала, что контролирует происходящее. Я это переживу. Желтая пелена в небе подсказывала, что погода испортится. Я был уверен, что друзей тоже посадили под замок. Что еще оставалось делать? Бродить по Шэйдленду и надеяться, что зловещий «мустанг» Эрика Блэйдса не вырулит из-за угла, чтобы размазать меня по улице?

– Покачай меня на бу-бух, – попросила Пич.

Я хмыкнул.

– Конечно.

«Бу-бухом» Пич называла веревочные качели, которые я повесил на толстой ветке платана на заднем дворе. Дерево стояло в двадцати футах от леса, рядом с кладбищем, но за окном день, и мы будем вдвоем. Я вел себя так, словно смеялся над Пич, но и сам ждал этого. Мне нравилось раскачивать ее, глядя, как ее волосы развеваются на ветру. Она издавала восторженный громкий писк, и это тоже было забавно.

Мама улыбалась нам, стоя у раковины. Она держала чашку кофе, пар клубился у ее лица.

На секунду я почувствовал, что мы снова семья.

Это мгновение я вспоминаю, оглядываясь в прошлое, теперь, когда все хорошее в жизни уничтожено.

* * *

– Выше, – потребовала Пич.

Я понял, что задумался. Я смотрел на кладбище, вспоминая сумасшедший бег к дому прошлой ночью. Несмотря на то, что мы с Пич проспали до полудня, я все еще был сонным и, как всегда в таких случаях, чувствовал себя другим человеком. Во-первых, тише. Миссис Герберт назвала бы меня молчаливым. Во-вторых, более эмоциональным, и это тревожило. Я ненавидел слезы, но, честно говоря, плакал чаще, чем другие парни. Крис и Барли знали эту мою особенность и надо мной не смеялись, но все равно я злился, когда это случалось. Словно я был дефективным. Мне оставалось гадать, плакал бы я реже, если бы вырос с отцом. Люди, у которых он был, считали это чем-то само собой разумеющимся, я же чувствовал его отсутствие каждый день.

Впрочем, сейчас я плакать не собирался. Напротив. Я толкнул Пич сильнее и отступил в сторону, чтобы она не пнула меня в лицо. Вспомнил о Кайли Энн, о руке, метнувшейся из темноты прошлой ночью и зажавшей ей рот.

Мне не очень нравилась Кайли Энн. Ладно, мне она совсем не нравилась, но это не значит, что я хотел, чтобы ее похитили. Часть меня желала включить телевизор, посмотреть новости, но я не стал делать этого – возможно, потому, что чувствовал свою ответственность за ее похищение. Я знал, что сделал все, что мог, бросился за ними в погоню, получил по носу, но все равно чувствовал, что подвел ее. А теперь она…

Я вздрогнул, отбрасывая ужасные варианты случившегося.

Поднял голову и увидел Пич. Она скривилась от боли.

– Что такое? – спросил я.

Сестра пролетела мимо, ерзая на бу-бух.

– Животик болит, – простонала она. – Кажется, мне надо в туалет.

– А.

Когда она пролетела мимо меня снова, я схватил веревку, остановил ее так быстро, как мог, не раскручивая качели, и спустил ее с бу-бух. Держась за живот, она побежала к задней двери.

Я остался один во дворе. Вспомнил указание мамы: «Не спускайте друг с друга глаз», – и пошел к дому. Я знал, что реальной опасности не было. Кто бы ни похитил Кайли Энн, даже если Карл Паджетт, он не объявится среди бела дня. Паджетт был Лунным Убийцей, в конце концов. А у другого преступника духу не хватит похитить парня вроде меня, старшеклассника. Только не днем.

Я на это надеялся.

Мой взгляд упал на нишу между крыльцом и окном маминой комнаты. Это был маленький закуток, в котором мы хранили тачку и старые игрушки. Я двинулся к нему, бесцельно, надеясь только, что Пич добежала до ванной прежде, чем живот ее подвел. Убирать пришлось бы мне.

Дойдя до закутка, я посмотрел на ржавый трехколесный велосипед и потрескавшуюся биту.

Справа от них поросшая мхом лестница уводила в подвал.

Я уже год туда не спускался. И тогда был там, только чтобы включить запальник на нашем древнем водонагревателе. Но сегодня у меня было другое настроение. Возможно, из-за того, что случилось за последние пару суток. Из-за угроз Брэда и его приятелей. Из-за похищения Кайли Энн. Из-за того, что преступник ударил меня по лицу.

Я подумал, что никто не поинтересовался, как я себя чувствую. Если на тренировке мяч попадет тебе в голову, с тобой проведут дюжину тестов, чтобы понять, что обошлось без сотрясения. Тебе врезал опасный преступник – и никаких проверок. Где логика?

Как бы там ни было, темная лестница в подвал сегодня не раздражала, и я сошел по крутым ступенькам, чувствуя запах плесени из темного подземелья.

Я открыл дверь, и в нос ударили вонь стоячей воды, грязи и слабый запашок канализации. Заметил одну из своих самых нелюбимых вещей – цистерну для дождевой воды, которая должна была спасти подвал от затопления. А еще черную дыру в цементном полу, из которой, как я всегда воображал, вылезет демон, а может, и сам сатана.

И все же я вошел в подвал, понимая, что Пич просидит в туалете минут десять. Она никогда не торопилась, справляя нужду, а с расстройством желудка могла и час там проторчать. Я бы не волновался, будь у нас две ванные, но приходилось терпеть или идти в лес.

Часто я туда и уходил.

Но сегодня мне это не требовалось. По правде говоря, несмотря на все случившееся, я был даже доволен. Мамин приказ оставаться дома странным образом освобождал меня от ответственности. Я мог лениться, не чувствуя, будто что-то пропускаю.

Но это было еще не все.

Я читал об этих штуках, лозах, с помощью которых люди находят под землей воду, и чувствовал себя одной из них. Кости гудели, словно я поймал остаточное электричество от ближайшего трансформатора. Не знаю, было ли это предчувствием, но, когда я заметил кучу старых коробок на прогнившем деревянном стеллаже в дальнем углу подвала, мысленная лоза дернула меня вниз, предупреждая, что я нашел то, что нужно. Ведомый инстинктом, я шагал мимо обломков, которые мама оставила здесь: мимо собственного игрушечного паровозика, первой колыбельки Пич, микроволновки, сломавшейся много лет назад, – и опустился на колени перед полками.

Их было две. По бокам стояли закрытые жестянки с краской, которая, вероятно, высохла давным-давно. Я выбрал одну из коробок. Она была мокрой. Шесть дюймов высотой и пару футов шириной. Я попытался поднять ее, но она оказалась тяжелой. Я решил, что оторву руки, вынося ее из подвала. Вместо этого я подтащил коробку поближе и опустил ее на липкий пол. Смахнул паутину и сморщился при виде усохших мух и божьих коровок, попавших в сеть. Осторожно открыл коробку, опасаясь пауков-отшельников и других неприятных сюрпризов. Но, кроме затхлого запаха, внутри оказались лишь мои школьные проекты, некоторые из них даже времен детского сада. Кривая черно-зеленая глиняная чашка – подарок на День матери в первом классе. Я нашел целую пачку листов с оценками: орфографические тесты, тесты со сложением и вычитанием, первые сочинения. Одно было докладом о цунами, который я сделал в третьем классе. Другое, как я вспомнил с гордостью, того же года: самодельная книжка о волках, настоящий шедевр с картинками, вырезанными из журналов, и научными фактами, которые я переписал из энциклопедии. Всем плевать, если ты плагиатишь в третьем классе.

Все это было круто и вызывало бы ностальгию, если бы не начало гнить и разваливаться из-за здешней сырости. Меня разозлило, что мама не хранила эти вещи в шкафу дома. С отвращением я запихал все в коробку и сунул ее на полку. Если мои детские воспоминания ничего не значат для мамы, решил я, какое мне до них дело?

Часть меня сказала, что это глупо, но в тот момент я не хотел об этом думать. Мне было больно. Казалось, мама всегда меня ранила. Или я слишком остро реагировал и должен был стать жестче.

Я хотел уйти, но лоза дернула меня снова.

Руки сами потянулись вперед и схватили еще одну коробку, с нижней полки. Она была больше и тяжелее, и, когда я попытался подтащить ее, как первую, от нее оторвался большой кусок. Я наклонился к коробке и очень осторожно потащил ее на себя. Скоро она стояла передо мной на цементе.

Каждая клеточка моего тела гудела. Я раздвинул промокшие лохмотья, оставшиеся от крышки, и сморщился от вырвавшейся наружу вони. Вместо заданий по математике и научных отчетов в этой коробке было полно газетных вырезок. На первой – моя мама, королева Четырехлистника[9]. Или вице-мисс, поправил себя я. Вырезка отсырела, но на ней была абсолютная незнакомка. Эта Мишель Берджесс улыбалась. Она была красивой и, признаю, это меня встревожило… горячей. Четыре или пять фотографий из местных газет. Света хватило бы, чтобы прочитать подписи, но бумага отсырела, и слова размыло. Что ж, по крайней мере, мама и о своем прошлом забыла, раз оставила их гнить.

Под статьями о королеве я нашел несколько других, которые меня озадачили. Там был снимок магазина Барли – с открытия, двадцать лет назад. А еще статья о том, что агент по недвижимости открывает в Шэйдленде дело. Я никогда о нем не слышал.

Я порылся в куче и заметил еще несколько вырезок насчет этого агента. Его звали Тед Декстер. Он выглядел как актер из ситкома восьмидесятых. У него были волнистые волосы и обаятельная улыбка. Много вырезок были рекламой агентства Теда Декстера.

Ниже я нашел другие знакомые лица. Моего тренера. Управляющего школьной системой Джима Блэйдса, тогда – учителя технологии. Мне попалась статья о девочке-подростке, пропавшей шестнадцать лет назад. Действительно старая фотка молодого и стройного Брюса Кавано. Его засняли в прыжке во время школьного баскетбольного матча.

Затем я наткнулся на фотографию, от которой по коже побежали мурашки.

Карл Паджетт.

Дата наверху страницы говорила о том, что газете семнадцать лет.

Лунный Убийца вызывал не дрожь – ужас. С первого взгляда он казался нормальным парнем. Более того, озарило меня, он и был тогда нормальным парнем. По крайней мере, все так думали. Три фотографии запечатлели его в разной обстановке. В местном ресторане, который к этому дню уже закрылся. В баптистской церкви. На заправке. Паджетт выглядел нормальным во всем – от застегнутых рубашек до густых бакенбардов и веселой улыбки.

Он не походил на человека, убившего девять детей.

«Постой-ка», – подумал я. Газеты были местными, значит, Карл Паджетт бывал в Шэйдленде.

Не только бывал, решил я, но и знал многих известных мне людей.

Неужели он здесь когда-то жил?

– Что ты там делаешь? – раздался голос.

Взвизгнув от ужаса, я уронил дюжину вырезок.

– Уилл Берджесс, – сказала мама, ее голос звучал все ближе. – Ты обещал мне приглядывать за сестрой!

В спешке я попытался засунуть вырезки в коробку, но, когда услышал шаги за спиной, на полу еще оставалась дюжина листков.

– Что ты… – начала она спрашивать, а потом ахнула. – Ты не имеешь права на них смотреть!

Я был так потрясен гневом в ее голосе, что даже сжался. Неважно, что я был намного выше ее. Сейчас я съежился до размеров Пич.

Она прошла мимо, сложила оставшиеся вырезки в коробку, сунула ее на полку, не обращая внимания на расползающийся картон, и закрыла крышку, кипя от ярости.

Подняла указательный палец и сказала:

– Никогда больше сюда не заходи. Это тебя не касается.

В другое время я бы взбесился от ее слов, но сейчас момент был явно не тот. Я чувствовал, что, если попробую спросить о вырезках, она окончательно взбесится.

Я пошел к выходу из подвала, живот крутило.

– Крис на проводе, – пробормотала она.

Я повернулся и уставился на нее в полутьме.

– Что?

Она насмешливо на меня посмотрела.

– Крис Уоткинс. Твой лучший друг. Звонит. Вот почему я сюда спустилась. Ты оставил дверь открытой. Иначе я бы и не узнала, что ты не следишь за сестрой.

Это было слишком.

– Я слежу за ней. Забочусь о ней больше, чем ты – каждый божий день, и ты это знаешь.

Мой голос был хриплым и ломким. Несмотря на гнев, мама поняла, что зашла слишком далеко.

Она испустила долгий раздраженный вздох.

– Знаю. Я не это имела в виду… Слушай, Уилл, просто не трогай больше чужие вещи.

Я промолчал.

Она заглянула мне в глаза.

– Сколько ты… ох, неважно. Иди, поговори с Крисом.

В моей голове зазвучала тревога.

– Что-то не так?

Она помедлила.

– Думаю, это связано с девочкой Любеков.

* * *

– Крис? – позвал я. – Ты тут?

– Привет, Уилл. – Его голос звучал подавленно.

Чувствуя тошноту, я понял, что мама, скорее всего, права. Я не хотел задавать вопрос, но не смог промолчать.

– Есть новости о Кайли Энн?

– А ты не слышал?

– Не-а, – сказал я. – Плохие?

Он не отвечал так долго, что я решил: нас разъединили. Потом он вздохнул.

– Да.

С кошмарным предчувствием я понял, что он старается говорить ровно.

– Давай, чувак, что случилось?

В миллиардный раз я жалел, что моя семья живет без технологий. У скольких детей в западном полушарии не было доступа к Интернету или мобильного? Я узнавал все последним. Как какой-то первопроходец, чудом попавший в двадцать первый век.

– Все плохо, Уилл. Они еще не уверены, но, если это правда, все просто…

– Что плохо? Может, скажешь, наконец…

– Они кое-что нашли.

Я словно окаменел. Сидел, уставившись в кухонную стену, а в голове крутилось: «Они кое-что нашли. Они кое-что нашли. Они кое-что нашли. Они…»

– Крис, – медленно сказал я. – Хочешь сказать, они нашли доказательство похищения?

Он ответил:

– Ты знаешь, что у моего отца всегда включена полицейская рация.

Я знал. Отец Криса был юристом и должен был узнавать все, что творилось в Шэйдленде, как можно быстрее. Поэтому он часто надолго включал полицейскую рацию. Я предположил, что Крис, болтаясь без дела, сидел неподалеку в надежде услышать новости о Кайли Энн.

– Короче, – продолжал Крис, – нашел это помощник Шварбер. Думаю, случайно. Они шли вдоль ручья – в нескольких сотнях ярдов от того места, где Кайли Энн… ну, ты понял.

– Да, – сказал я.

– Ага.

Я сглотнул.

– Ты сказал, Шварбер нашел это, но не сказал, что именно. Это важно, знаешь ли…

– Руку, Уилл. Они нашли ее левую руку.