В городе выпал снег и сразу растаял. На дороге была каша из слякоти, бензина, грязи, растаявшего снега, песка и еще чего-то. Пока Анна дошла до работы, она пожалела, что не надела резиновые сапоги, потому что ее обычные кожаные были насквозь пропитаны этой жижей, а значит, пришли в негодность, причем вместе с ногами. В помещении уже топили, Анна открыла дверь и вбежала в центр с такой скоростью, как будто за ней гнался маньяк. Захлопнув дверь, сразу ощутила приятное и сухое тепло, нащупала на стене выключатель, щелкнула им, бросила сумку на диван, стоящий прямо у входа, прошла в раздевалку и сняла там пальто. Рядом со стойкой ресепшена стояла коробка, предназначенная для анонимных сообщений. Кроме двух записок про печеньки и признания в любви Анне, за год работы центра туда больше ничего не бросали. Но психолог все равно всегда заглядывала в коробку. Вот и сегодня ее взгляд по привычке тоже скользнул по отверстию, через которое всегда видно, не появилось ли что-то в коробке. Анна уже было отвернулась на автомате, но снова взглянула на отверстие, потому что в коробке явно было какое-то послание.

Она сходила за ключом от бокса. Коробка была на замке для соблюдения конфиденциальности и сохранности записок. Анна быстро открыла замочек, вынула записку, развернула ее и начала читать.

Текст был набран на компьютере и распечатан на обычной бумаге. Нет почерка, а значит, невозможно опознать, от кого он.

Женщина быстро читала.

«Здравствуйте, Анна.

Я надеюсь, что вы прочтете мою историю. Я больше не могу ее носить в себе. Мне кажется, что у меня остался только один выход. Я хожу иногда на ваши встречи и слышу, как вы разговариваете с ребятами. Мне кажется, вы могли бы меня понять.

Мне 17 лет. Я недавно приехала в этот город. Раньше мы жили не в России, скажем так. Мама работала в магазине завотделом. Мы, в принципе, хорошо жили. Но в какой-то момент магазин выкупили, мама осталась без работы. Мне было 14. Моя сестра тогда уже встречалась со своим женихом Пашей, он занимался продажей цветов на рынке, с деньгами у него было все нормально. Он стал нам помогать. Мама уже тогда начала выпивать. Как-то вечером я шла от подружки и услышала, что за мной кто-то бежит. Я тоже побежала. Наш район расположен в лесу и считается самым престижным. Я добежала до дороги, и возле меня остановилась машина. Это был наш сосед. Я видела его раньше, знала, как зовут, мы здоровались. Он сказал: «Садись, я тебя до дома довезу». Я села, мы поехали. Я пишу, а у меня на глазах слезы.

Сосед сказал, что поставит машину в гараж и проводит меня. Гараж находился напротив дома, большой такой, на много машин, и там было много сторожей. Мы заехали, и он начал ко мне приставать. Сказал, если не с ним, то позовет сейчас еще мужиков-сторожей, и они пустят меня по кругу. У меня раньше не было никого. Я очень испугалась. После этого он просто выкинул меня за двери гаража и сказал, чтоб молчала. Я шла домой, ревела и хотела все рассказать маме.

Но возле подъезда сидел Паша. Он стал меня успокаивать. Я ему во всем призналась. Он жалел меня, говорил, что сам разберется, что говорить никому не нужно, это стыд для семьи. И я поверила ему. А что мне оставалось? Я не хотела быть позором для дома, нам и так было непросто.

К нам часто приходили его друзья и партнеры. Мы с сестрой были как восточные женщины – накрывали на стол, прислуживали. А Паша вел себя как король, ведь он был единственным мужчиной у нас в доме – благодетель, кормилец (отец ушел от нас через год после моего рождения). Мама в Паше души не чаяла. Ведь когда у нас стало все плохо с деньгами, он выручил нашу семью.

Прошло какое-то время после той истории в гараже, я немного успокоилась. Ходила в школу с девчонками, отвлеклась, соседа больше не видела. Но однажды вечером к нам пришел Пашин друг. Паша очень уважительно с ним разговаривал, а потом попросил меня показать гостю дорогу до магазина. Я без задних мыслей согласилась. У друга была огромная новая «ауди» – я не видела таких раньше. В общем, мы поехали в магазин, правда, через лес. Но в лесу этот парень остановился, заблокировал двери и начал приставать ко мне… Я отбивалась, а он ударил меня под дых и сказал, что Паша меня ему продал.

Так и началось. Паша стал продавать меня постоянно. Я втихаря начала пить. В тот год я кое-как закончила девятый класс. Потом поступила в техникум. Сестра успела родить дочку, мама по-прежнему пила. Всем было на меня плевать, все были заняты. И никто не видел и не знал, что со мной происходит. Техникум уже на первом курсе я бросила, стала принимать вещества, на них подсадил меня тот же Паша.

Вы, наверное, читаете это и думаете, какая я ужасная, но мне все равно уже – хуже, чем тогда, быть не может.

Мне было 15 лет, а я стала «кормилицей». Знала все бани в городе. Туда меня обычно отвозили. Паша бил меня, если я отказывалась куда-то ехать, давил морально. Угрожал, что все обо всем узнают. Я хотела закончить это, но меня откачали. В больнице планировали даже в психушку положить, потому что говорили, что я для себя опасна, но мама не дала. Как-то после очередной такой поездки решила утром все рассказать маме. Она ответила, что я все придумываю. Я пошла на крышу – 9-й этаж – и хотела спрыгнуть. Но внизу стояла мама. Я не спрыгнула. Писать тяжело. Задыхаюсь.

У меня не было ни друзей, ни подруг. Боялась, что кто-то узнает о том, что я делаю. Я была проституткой. Так продолжалось все эти годы, пока я как-то не пришла домой, а Паши нет. Оказалось, его посадили в тюрьму.

Я была на седьмом небе от счастья: я свободна! О том, что со мной происходило, никто, кроме меня, не знает.

А сейчас еще проще: мама умерла, а меня как несовершеннолетнюю недавно отправили сюда к родственникам; здесь о моем прошлом никто не знает, и мне от этого хорошо. Но только от этого. От всего остального меня тошнит, я ненавижу мужчин, я не могу смотреть на девчонок своего возраста, у меня постоянно всплывают картинки перед глазами. У меня не было первой любви, романтики, только грязь. Я не вижу никакого смысла в жизни. Я вам подробности не описываю. Это было бы слишком. Но вы единственный человек, которому я все рассказала. Спасибо.

P.S. Не рассказывайте никому. Если вдруг кто-то узнает, я не переживу такого позора. А моя сестра считает Пашу хорошим, у нее растет дочь; они не переживут, если все узнают».

Анна сидела на диване как оглушенная. Еще раз пробежала глазами письмо. Встала. Снова села. Посмотрела на дверь, на часы, снова на дверь.

«Сейчас будут приходить дети. Они ведь еще маленькие! Как такое с детьми можно делать? Ни с кем нельзя». Мысли скакали, было трудно сосредоточиться и построить план действий.

Сначала Анна хотела позвонить знакомой-юристу. Но что ей сказать? Она не знает, кто это написал; если передать дело в полицию, дети вообще перестанут приходить. Но девочка попросила помощи, она не видит смысла в жизни. Именно об этом письмо. Если она решила поделиться, то будет ждать хотя бы какую-то обратную связь, уж точно не допросы.

Кто это? 17 лет. Должна, по идее, выглядеть старше других, хотя это не показатель. Может быть, это Гуля? Она из Казахстана. Но Гуле точно нет семнадцати. Это же уголовное дело – склонение ребенка к проституции и веществам! Надо поговорить с юристом. Но девочка попросила не рассказывать никому. Что делать-то? Как вообще помочь, когда не знаешь, кому помогать, и действовать в открытую нельзя?

Анна решительно встала с дивана, подошла к двери, вернулась обратно. Она никак не могла прийти в согласие с мыслями. Что делать?

Дверь открылась, и вошла Амира.

Девчонка, которой на вид дашь не больше 14 лет – хрупкая, бледная, с вытянутым лицом и пухлыми губами. Ее внешность была немного даже кукольной.

– Амира? Ты сегодня пораньше, проходи.

Как только вошел первый ребенок, Анна изменилась. Нет времени быть растерянной, каждый подросток приходит сюда за помощью, поддержкой, нужно взять себя в руки и продолжать. И девочке из письма она найдет способ помочь.

– Да, я рано освободилась.

– Хорошо, заходи, я рада. Давай чаю налью, на улице так промозгло.

Анна улыбнулась, а Амира кивнула в ответ.

«Вот и отлично! Если уж мы неуправляемую погоду можем победить при помощи чая с печеньем, то и все остальные проблемы решим».

Амира заулыбалась.

«Мы все решим», – крутилось у Анны в голове.