Сегодня перед конспиративной квартирой стоят четыре охранника, что вполне ожидаемо, учитывая, сколько придет людей.
– Босс, – кивают они в унисон, когда я прохожу мимо них, и ближайший ко мне открывает дверь.
Нино ждет у окна в первой комнате, потягивая какой-то напиток, а Альдо и Стефано сидят за столиком в углу, но быстро встают, как только видят меня.
– Томазо заговорил? – спрашиваю я.
– Он выдал нам за час. – Альдо указывает рукой на дверь справа. – Вы хотите поговорить с ним, босс?
– Нет. Насколько сильно вы его избили?
– Не хватает трех пальцев. Побои. Его было относительно легко сломать.
Я киваю и осматриваю окружение.
– Принесите мне стул в центр комнаты. У вас есть плоскогубцы и ножницы попрочнее?
Альдо смотрит на меня с недоумением в глазах, но потом берет себя в руки.
– Садовые подойдут?
– Да.
Телефон в моем кармане вибрирует. Когда я достаю его, нараставшая ранее тревога начинает отступать.
– Милена.
– Риггса вырвало на ковер.
– Что?
– Откуда мне, черт возьми, знать, Сальваторе? Похоже на шерсть и полупереваренный кошачий корм.
– Я выразил свое раздражение. Я не просил предоставить анализ кошачьей рвоты.
– Тебе нужно поработать над тем, чтобы выражать смысл своим голосом. У тебя хреновая интонация. Я должна пойти и прибраться. – Она бросает трубку. Очевидно, она восприняла мои слова о том, что неважно, о чем она говорит, буквально.
Я кладу телефон обратно в карман и вижу, что Альдо и Стефано изумленно смотрят на меня.
– Мы взяли кота. Он неполноценный, – говорю я и поворачиваюсь к двери как раз в тот момент, когда входят Козимо и Артуро. – Возьмите тот стул и приведите Томазо. Свяжите его покрепче.
Пятнадцать минут уходит на то, чтобы все собрались. Затем Нино приказывает присутствующим встать вдоль стены напротив стула, на котором сидит Томазо, связанный и с кляпом во рту. После того как Артуро кивает, давая понять, что все двенадцать человек, которых мы ждали, на месте, я подхожу к Томазо и поворачиваюсь к капо и главарям групп наших солдат.
– Томазо подумал, что подлизаться к властям и слить информацию о наших поставках товара – это хорошая идея, – говорю я, глядя на мужчин, стоящих вокруг в полной тишине.
Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула позади себя и закатываю рукава рубашки.
– Нино, вытащи кляп и открой ему рот. И держи его открытым.
Томазо хнычет и мотает головой из стороны в сторону, безуспешно пытаясь увернуться от рук Нино. Как только тот благополучно открывает парню рот, я беру со стола плоскогубцы и ножницы и встаю перед стукачом.
– Люди склонны забывать некоторые вещи, поэтому я подумал, что сейчас самое время напомнить всем, что мы делаем со стукачами, – говорю я.
Мне требуется несколько попыток, чтобы поймать язык Томазо плоскогубцами. Когда он оказывается в моих тисках, я вытаскиваю его и отрезаю садовыми ножницами от его предательского рта. Кровь брызжет на мою белую рубашку, а Томазо кричит. Я поворачиваюсь лицом к группе, каждый мужчина смотрит на кричащего Томазо, и бросаю плоскогубцы вместе со все еще зажатым в них розовым куском плоти на пол перед ними.
– Я не терплю предателей, – говорю я. Обойдя кресло и встав позади Томазо, я кладу правую руку ему на подбородок, а левую – на макушку. – Запомните это.
С этими словами я заставляю рот Томазо закрыться и держу его. Он дергается, захлебываясь собственной кровью, и я жду, пока его тело не замрет, прежде чем отпустить его.
Я беру со стола тряпку, чтобы вытереть руки. Кровь легко убирается с моей правой руки, но перчатка на левой насквозь пропиталась ею. Я снимаю ее и бросаю на пол, прямо в лужу крови, растекающуюся под телом убитого.
– Вы свободны, – говорю я и тянусь за своим пиджаком.
Милена уже спит, когда я прихожу домой. Я прислоняюсь плечом к дверному косяку и просто наблюдаю за ней, кажется, не меньше часа. Смотрела бы она на меня по-другому, если бы увидела, как я совершаю все эти отвратительные вещи, чтобы поддерживать репутацию этой организации? Позволит ли она прикоснуться к ней руками, которые были все в крови менее двух часов назад? Я знаю, что она в курсе того, как ведутся дела в Коза Ностре, но не думаю, что могу рисковать и допустить, чтобы она стала свидетелем этого. Это должно волновать меня – тот факт, что ее мнение для меня так важно. Я знаю, что за спиной меня называют монстром (и это, в общем, соответствует моему положению), но мне плевать, что обо мне думают другие. Но не она. Я хватаюсь за дверной проем изо всех сил, игнорируя боль, которая простреливает от левой руки до самой головы. Только не она.
Я чувствую легкое прикосновение к своему подбородку, после чего ощущаю, как палец очерчивает его линию. Твердые губы вскоре находят мои. Я сонно улыбаюсь и поворачиваю голову к теплу, которое ощущаю рядом с собой. Открыв глаза, я обнаруживаю, что Сальваторе смотрит на меня, развалившись на кровати.
– Ты разговариваешь во сне, – говорит он.
– Я знаю. – Я протягиваю руку, чтобы погладить его по волосам. – Надеюсь, я не выдала никаких секретов.
– Ты не можешь хранить от меня секреты, Милена. – Его палец скользит по моей шее, ниже и ниже. – Я уже говорил тебе, что ты обязана мне всем. – Его ладонь скользит между моих ног. – И это касается любых секретов, которые у тебя могут быть.
Я улыбаюсь, а затем резко вдыхаю, когда его палец входит в меня.
– Ты не можешь этого требовать.
– Еще как могу. – Другой палец скользит внутрь. – Я владею тобой. Твоим телом. Твоим разумом. – Его большой палец прижимается к моему клитору, и он дразнит меня своими умелыми пальцами. – Твоей улыбкой. И твоими секретами.
– Ты не можешь владеть человеком. – Я хватаю его за плечи и двигаюсь на его пальцах. То, что он может творить своими пальцами, противоречит всякой логике и здравому смыслу.
– Я не могу? – Он толкается пальцами так глубоко, что у меня перехватывает дыхание, и я всхлипываю, когда он сгибает их внутри меня. Он касается чувствительного местечка на верхней стенке влагалища, и я мгновенно бурно кончаю.
Я все еще тяжело дышу, пытаясь перевести дух, когда он накрывает меня своим телом, вдавливая в кровать.
– Ты весишь тонну, Сальваторе, – выдыхаю я, а затем вскрикиваю, когда его пальцы сменяются твердым, как сталь, членом.
– Кому, – он вводит кончик внутрь, но так медленно, что мне хочется застонать от неудовлетворенности, – ты принадлежишь, cara?
Я встречаю его ястребиный взгляд, улыбаюсь и кладу руку ему на шею. Когда я усиливаю свою хватку, Сальваторе издает рычание и вгоняет свой член до самого упора, заполняя меня настолько, что сознание покидает мое тело. Такое ощущение, что я лечу.
– Тебе, – шепчу я и скольжу ладонями по его спине до твердой задницы. – А ты принадлежишь мне, Торе?
Он не отвечает сразу, просто продолжает вбиваться в меня, пока мои стенки не сжимаются вокруг его члена, и я снова не кончаю от его изнурительного темпа. Опуская голову ниже, он целует меня в плечо и шепчет на ухо.
– Боюсь, что да, Милена. – Он впивается губами в мои губы и одновременно толкается в меня, наполняя своей горячей спермой.
Я сажусь на кровати и наблюдаю за тем, как Сальваторе подходит к шкафу в другом конце комнаты, достает рубашку и надевает ее. У него на спине четыре шрама от огнестрельных ранений. Один возле плеча, два слева и еще один в нескольких сантиметрах справа от позвоночника. С учетом ноги и царапины на правом бицепсе их общее количество составляет шесть.
– А где остальные? – спрашиваю я.
– Что?
– Огнестрельные ранения.
Он поворачивается, продолжая возиться с пуговицами на своей рубашке.
– Правое бедро и левая нога.
– Твою мать, Сальваторе. Когда ты успел получить все эти раны? – Я встаю с кровати и начинаю застегивать его рубашку.
– Ту, что у меня на плече, я получил несколько лет назад. Ранение в бедро было в прошлом году. – Он произносит это так, словно зачитывает список покупок. – Теми, что на левой ноге и на спине, я обзавелся в рамках одного и того же события. Семь лет назад.
Мои пальцы замирают на средней пуговице. Три пули в спину не получить в обычной перестрелке. Это была казнь.
– Кто это сделал?
– Старый дон отдал приказ, – говорит он. – А выполнил его один из капо.
– Почему?
– Предыдущее руководство стало жадным. Они решили оставить львиную долю денег себе.
Это безумие. Должно быть, я неправильно поняла.
– Они воровали у Семьи?
В Семьях Коза Ностры действуют очень строгие правила ведения дел, основанные прежде всего на доверии. Дон и капо отвечают за организацию бизнеса, но они имеют право только на часть прибыли. Остальные деньги распределяются между всеми членами организации, вплоть до рядовых. Размер доли зависит от положения человека в организации, но дон и капо никогда не получают больше сорока процентов от общего дохода. Я не знаю, сколько человек в нью-йоркской Семье, но в Чикаго их было не меньше сотни.
– Да, – говорит он. – И я узнал об этом.
– И поэтому они решили убить тебя?
– В конечном итоге да. – Он наклоняет голову и ведет своей щекой по моей. – Сначала они пытались вовлечь меня в свою маленькую схемку. Я был тогда капо и уже начал развивать свой собственный строительный бизнес. Он приносил много денег.
– Что случилось?
– Я сказал нет. Они пытались переубедить меня. – Он протягивает руку и обводит пальцем мой подбородок. – Пытались с большим энтузиазмом.
– Твоя рука? – спрашиваю я и накрываю ладонью его ладонь, ту, что ласкает мой подбородок.
– И моя нога.
– Господи, Торе. – Я моргаю, пытаясь сдержать слезы. – Как такое вообще можно пережить?
– Нино нашел меня на складе, куда меня пригласили на «встречу». У него есть привычка следовать за мной, даже когда я говорю ему этого не делать. Когда меня выписали из больницы, Артуро помог мне залечь на дно, пока я не поправился настолько, чтобы снова обсудить этот вопрос с доном и капо.
– Что ты им сказал?
– Ничего конкретного. Я лишь продемонстрировал, в чем они ошиблись. – Он прижимается губами к моим пальцам. – Когда ты действительно собираешься кого-то убить, ты целишься в голову.
– Ты убил дона?
– И всех шестерых капо.
Дрожь пробегает у меня по спине. Трудно принять тот факт, что мне нравится мужчина, который олицетворяет все то, от чего я хотела сбежать.
– Торе?
– Да?
– Сколько людей ты убил? – шепчу я. – Лично.
Он перемещает свой палец мне под подбородок и приподнимает мою голову. Наши глаза встречаются.
– Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос, cara?
Я пристально смотрю в эти янтарные глубины и, чувствуя себя величайшей лицемеркой на земле, медленно качаю головой. Нет, я не хочу знать. Но не потому, что я боюсь, что из-за этого он станет нравиться мне меньше. А потому, что я боюсь, что он будет мне нравиться все так же, каким бы ни был ответ.