У восточных славян, как и у других этносов, народная медицина восходит к глубокой древности и имеет многовековую традицию.
В Древней Руси были «знаткие» люди (назовем их так), обеспечивавшие связь людей в общине с окружающим миром (вернее, с божествами и духами, которые, как считалось, населяли его и могли быть настроены враждебно или дружелюбно, а порой обижались – поэтому с ними надо было правильно взаимодействовать). Эти же люди и лечили. «Бабки» («деды», «бабушки»), травники, костоправы и другие «знающие» были и остаются главными носителями знаний народной медицины у восточнославянских этносов. Долгое время они играли значительную роль в обеспечении здоровья всех членов общества.
Обычно знахари практикуют в таких областях, как терапия, акушерство и гинекология, педиатрия, мануальная терапия, отчасти ортопедия и хирургия. Кроме того, они занимаются лечением болезней, не признаваемых официальной медициной, например сглаза, порчи, испуга, «криксов» (плача) у детей. Некоторые из этих проблем постепенно входят в сферу внимания психотерапии. В других областях лечебной практики официальная медицина также обратила внимание на опыт народного врачевания. (В этом отношении показательны книги доктора медицинских наук В. И. Иванова «Сила заговорного слова» и «Исцеляющая сила рук», вышедшие в 2001 году. Кстати, и врачи, например педиатры, иногда могут посоветовать показать ребенка «бабушке». В таких случаях, конечно, рекомендации зависят от отношения врача к народным методам лечения.)
Князь Глеб Святославович убивает волхва на Новгородском вече. А. Рябушкин, 1898 г.
© Нижнетагильский музей изобразительных искусств
Знахарская лечебная практика включает комплексы лечебно-магических процедур с применением трав, заговоров (иногда называемых молитвами) и других видов воздействия на пациента, приемов мануальной терапии, психотерапии и прочего. Традиционно к целителям обращались в случаях грыжи, рожистых воспалений; также они врачевали зубную боль, лишай, «зоб», «костоед», иногда называемый «волосом» («когда кость изнутри гниет»), «черную болезнь» (припадки), боли в ухе, всевозможные нагноения («чирики»), ячмень на глазу, раневые кровотечения, различные заболевания опорно-двигательного аппарата, икоту и т. д. При этом использовались комплексы собственно лечебных и лечебно-магических процедур, особенные для каждой болезни и сопровождаемые заговорами. Кроме акушерско-гинекологической практики, почти во всех отмеченных областях знахарство и в наши дни действует параллельно с официальной медициной.
Своими корнями знахарство как часть народной медицины уходит в языческие времена. Первыми его представителями, по-видимому, можно считать волхвов, которые были неотъемлемой частью древних обществ. Существование этого сословия у древних славян подтверждают разнообразный археологический материал[57], летописи и другие древние письменные источники[58]. Роль волхвов в жизни древних славян была огромна: они занимались лечением людей и скота, гаданием, к ним обращались для определения времени сельскохозяйственных работ и т. д. Как отмечает Б. А. Рыбаков, «нередок взгляд на волхвов лишь как на деревенских колдунов, знахарей мелкого масштаба. Такими стали далекие потомки древних волхвов в XVI–XVII веках, по традиции все еще называвшиеся волхвами»[59].
«Знахарство известно у разных народов в широком разнообразии традиций, которые во многом зависят от особенностей развития конкретных обществ, от социального положения знахарей. Дать характеристику знахаря нелегко из-за чрезвычайно вольного обращения с терминами в этнографической литературе. Так, в англоязычных публикациях термин medicine man, обычно переводимый как «знахарь», на самом деле может обозначать и шамана, и колдуна. <…> Думается, что знахарем следует называть лицо, занятое только исцелением больных. Такого рода специалисты, очевидно, существовали и в древнейшую эпоху, когда лечебная практика, наряду с другими функциями, была сосредоточена в руках шаманов. Этнографический материал показывает, что обычно, кроме шаманов, способных исполнять широкий круг обязанностей, в обществе имеются и люди, которые могут взять на себя лишь отдельные их функции. Среди таких маргинальных фигур, вероятно, были и люди, владевшие приемами лечения, т. е. знахари. Следовательно, знахарство могло существовать уже в ранние периоды человеческой истории, но не как самостоятельное занятие, а как проявление одной из функций шамана, взятой на себя людьми, не сумевшими освоить в полном объеме необходимые премудрости. Становление знахарства как особой профессии происходит, очевидно, на достаточно высокой ступени общественного развития. В разных исторических условиях этот процесс мог идти различными путями, однако имелись и общие закономерности; в частности, развитию знахарства способствовали и постоянная утрата лечебных функций служителями культа, деятельность которых все больше сосредоточивалась, собственно, на культе, и накопление эмпирического медицинского опыта.
Формированию знахарства способствовали и мировые религии, устранявшие из жизни остатки жречества прежних религий. Христианская церковь жестко ограничила деятельность колдунов, наследников дохристианского жречества. Из всех их былых функций могла продолжать свободное развитие только одна – лекарская. В верованиях русских знахари считаются получившими свое знание от Бога, в отличие от колдунов, пользующихся помощью злых духов»[60].
Народ также наделял сверхъестественными способностями и других лиц, выделявшихся своим положением или профессиональными знаниями (пастухов, мельников, печников и др.). По мнению исследователей, такое отношение к представителям данных профессий сохранялось у восточных славян и в ХХ веке[61]. Тайное знание было недоступно непосвященному, прикоснуться к нему могли только избранные, а его передача из поколения в поколение санкционировалась и регламентировалась определенными обычаями и обрядами.
Этюд с пастухом. Н. Кошелев, конец XIX в.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Люди, которые владели профессиями, требующими специальных знаний (печники, кузнецы, плотники, мельники, пастухи, коновалы и др.), вызывали у обывателей уважительно-опасливое отношение. Поэтому при необходимости обратиться к такого рода специалистам всегда старались их задобрить, угодить им хорошим угощением и щедрой оплатой. Это связано прежде всего с представлениями о связи людей этих профессий с чужим, потусторонним миром: они находились в постоянном контакте с представителями этого мира (мельник – с водяным, пастух – с лешим и т. д.), обладали особым, тайным знанием, чем внушали страх окружающим. Уважали пчеловодов, которые, ухаживая за пчелами-труженицами, сами наблюдали за растениями и знали их полезные и вредные свойства. Считалось даже, что злому человеку лучше не заводить пчел. Обиженный скудной оплатой и плохим угощением печник мог по-своему отомстить: в печи начинало завывать (поскольку мастер вмазал в трубу пустые бутылки до горлышка), она дымила, не пропекался хлеб из-за неравномерного нагрева. В народной традиции кузнецами могли считаться Бог, Пресвятая Богородица, святые (Илья-пророк, Кузьма и Демьян и др.) и «бес». Кузнечное ремесло считалось высшим умением, искусством, связанным со сверхъестественным знанием, колдовством, в том числе общением с нечистой силой, чертями.
Пастухи считались посвященными в тайны общения с растениями и животными, выполняя роль посредника между людьми и «тем светом». Правильное поведение самого пастуха и взаимодействие с ним хозяев животных должно было оградить скот от хищников, потери, болезней. Поэтому предписывалось соблюдать ряд обрядов и условий как при первом в году выпасе скота, так и в последующие дни (например, выгонять утром коров простоволосой, босой, с голыми ногами, в подоткнутой юбке или рубахе без кофты). У славян пастух также играл важную роль во многих календарных праздниках (на Рождество, Святки, на Пасху, День святого Георгия).
Гончар (горшечник), как считалось, был связан с огнем, преисподней, нечистой силой. Изготовление гончарных изделий сопровождалось множеством суеверий, а сами горшечники якобы могли создавать посуду, обладающую магическими свойствами, например такую, в которой особенно хорошо получалась сметана (горшки из остатков глины; на рынке они продавались дороже), или изготовленную во время церковной службы в субботу на первой неделе Великого поста. Во время приезда гончара в селение проводились разнообразные магические обряды: либо гадания (девушки подкладывали в его телегу лапоть с правой ноги – в какую сторону отправится воз с горшками, с той стороны будет жених), либо обережного характера (чтобы волки не ходили вокруг села, для избавления от лихорадки).
Перечисленные персонажи – как правило, либо прохожие, странники, либо живущие на окраине селения; все они так или иначе имеют статус чужака и устойчивую репутацию «знающих».
Интересны выводы исследователей о связи коммуникативных и репродуктивных аспектов деятельности мужчин, обладающих профессиональными знаниями (иначе – магическими способностями), с женским полем деятельности (печь, горшки, домашний скот – женские занятия). По их мнению, «страх перед антикреативной деятельностью чужака был для него средством доступа в прокреативную сферу… некоторые мужские профессии, а точнее – их магический компонент (сила), оказывались для своего обладателя средством преодоления отчуждения, в том числе и репродуктивного»[62].
Почет и боязнь по отношению к людям особых профессий сохранялись в крестьянской среде еще очень долго (о чем свидетельствуют этнографические записи ХХ века). Несколько сложнее обстояло дело с явными носителями магико-мистических знаний – колдунами, знахарями и др. Считается, что до усвоения православия на Руси существовала народная, княжеская и ремесленная медицинская помощь. Врачи-ремесленники брали плату за свои услуги, в силу чего этот вид медицинской помощи, как и княжеская медицина, не был доступен большинству населения[63]. Знахари лечили «по требованию» – индивидуально каждого обращавшегося. С принятием православия, а позже строительством на Руси монастырей стали появляться и больницы. Возникновение организованной медицинской помощи связано прежде всего с созданием и развитием Киево-Печерского монастыря, при котором существовал больничный корпус («больничный монастырь») с отдельным, специально закрепленным штатом монахов. Долгое время монастырские больницы оставались единственными заведениями организованной медицинской помощи и существовали при Троице-Сергиевом, Кирилло-Белозерском, Новодевичьем и других монастырях. Этот период продолжался со второй половины XI века до 1844 года[64]. В Европе же, для сравнения, начало организованной медицинской помощи, так называемое рождение клиники, относится к первым десятилетиям XIX века[65].
До образования Киево-Печерского монастыря на Руси были и другие монастыри. Однако открытие первой общественной больницы состоялось именно там. Видимо, это связано с тем, что в этой обители впервые на Руси Феодосием Печерским был введен общежительный устав, воспринимавшийся русской церковной традицией как устав Студийского монастыря, или устав преподобного Феодора Студита, позже принятый всеми русскими монастырями и сохранявшийся в качестве единственного устава церковной жизни вплоть до второй половины XIV века, когда начался длительный процесс его замены Иерусалимским уставом.
Студийский устав известен тем, что в нем содержалась особая глава «О больнице и странноприимстве», регламентирующая основные принципы организации и функционирования лечебниц при монастырях: игумену следовало «тщатися» о больных, как живущих в монастыре, так и приходящих. В монастыре должен быть врач, заботящийся о больных («но врачем убо в монастыре якоже речено есть быти и потщатися: устроити же ему пластырь и масло и ино еже подобает уготовати на тех издание от хранительника подаемое»). Необходимые для лечения «зелия», мед и прочие ингредиенты нужно было готовить заранее. Больных и бездомных странников следовало обеспечить всем необходимым, обустроить их пребывание в «недужном храме, пока излечится», потом снабдить всем необходимым в дорогу. «Старым и всякия помощи не имущим» надо поставить «одры равночисленны» и обеспечить всем «потребным».
Весьма вероятно, что именно избрание Студийского устава для Киево-Печерского монастыря стало для преподобного Феодосия Печерского, тщательно следившего за четким соблюдением монашеских заповедей Феодора Студита и устраивавшего жизнь в своем монастыре строго по избранному уставу, идейным вдохновением и руководством по организации монастырской больницы. Феодосий Печерский первый понял и воплотил в жизнь идею социальной, общественно значимой работы Церкви, используя для этого византийский опыт обустройства монастырей. Примечательно, что, несмотря на замену Студийского устава Иерусалимским, некоторые главы, в том числе глава о больницах и странноприимцах, публикуются практически в неизменном виде в составе Церковного устава (Типикона) и в современных изданиях. Кроме того, в монастырях допускается исцеление по благодати или лечение по молитве святого, обладающего благодатным даром чудотворений. Несмотря на распространение государственных лечебных учреждений, организацию в России с 1865 года земской медицины (которая была делом новым, не имеющим примеров «за границей»), традиция помощи нуждающимся в лечении сохранялась в монастырях вплоть до Октябрьской революции. Например, учрежденный в Приморье в 1894 году Свято-Троицкий Николаевский мужской монастырь, несмотря на то что отстраивался с нуля, содержал собственную больницу.
Принятие Русью христианства стало началом новой вехи в существовании знахарства. В практикующих магические действия Церковь видела сторонников язычества и темных сил и старалась всячески им препятствовать.
Исследователями установлено, что первым нормативным правовым актом, принятым после усвоения православия в Киевской Руси, стал «Устав святого князя Володимира, крестившего Русьскую Землю, о церковных судех»[66]. Среди преступлений и проступков, находившихся в ведении церковного суда, указывались «ведьство» (под которым подразумевались волшебство и колдовство), «зелииничьство» (изготовление лекарственных средств, ядов и «приворотных» и «отворотных» зелий), «потвори» (изготовление талисманов и амулетов), «чародеяния» (совершение колдовских, магических действий, призывание потусторонних сил), «волхования» (совершение языческих обрядов и ритуалов).
В «Уставе» не указывались субъекты этих преступлений, но под ними явно подразумевались «ведуны» и «ведуньи» (колдуны и ведьмы), знахари, использовавшие заговоры, заклинания и ритуалы, языческие жрецы и жрицы. При этом в акте отсутствовали санкции за совершение религиозных преступлений и проступков.
Ведьма. Иллюстрация из альманаха «Живописная Россия», 1897 г.
Журнал «Живописная Россия», том 5, 1897. / Wikimedia Commons
Древнерусскими церковными нормами в качестве наказаний предусматривались такие меры воздействия, как «запрещение» (временное ограничение общения преступника с верующими – запрет на вход в церковь, на исповедь и причастие) и «отлучение» (полный разрыв Церкви с отлученным: «чужи имети от соборныа церкви и наших заповедей недостойны и непричастны»).
В «Уставе» Ярослава Мудрого 1051–1054 годов впервые говорится о колдовстве, а именно о телесном наказании мужьями жен за подобные деяния. Епископом Серапионом была подготовлена инструкция по изобличению чародеев с помощью воды (если утонет – невиновен, если всплывет – колдун). С этой же целью применялась и исповедь, а церковные суды стремились опираться на достоверные сведения и улики. Как отмечают исследователи, в XI–XIII веках репрессии в отношении волхвов носили, как правило, характер самосудов. Однако искоренить «волхование» не удалось.
В то же время некоторые представители феодальной аристократии вполне официально именовались «ведунами». Например, в «Сказании о Мамаевом побоище» Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский показан как «вещун», обладавший способностями «слушать» землю, птиц и зверей.
На ужесточение наказаний за совершение религиозных преступлений повлияло распространение в XIV–XV веках «городских ересей», вследствие чего духовенству предписывалось в первую очередь учить мирян обходиться без помощи «ведунов». Чуть позже последовали и сожжения[67].
В Московском государстве XV–XVII веков любое занятие магией считалось одним из наиболее опасных религиозных преступлений, запрещалось духовными и светскими властями, преследовалось законом и сурово наказывалось. В светских правовых источниках специальные статьи по поводу колдовства отсутствовали до XVII века. Наказание зависело от тяжести совершенного проступка: как к мужчинам, так и к женщинам применялись епитимьи и смертная казнь посредством утопления или сожжения.
Нередко обвинение в чародействе использовалось для устранения неугодных людей: так можно было оклеветать или учинить расправу над государственными преступниками. В XVII веке борьба с колдовством усилилась, что исследователи связывают с начавшимся очищением Церкви и обновлением православия. Запрет на колдовство был введен указом царя от 14 января 1653 года, предписывавшим после его оглашения: «хто учнет коренья держать и травы держать и траву чинить и костьми ворожить, хто учнет к ворожом ходить, того б государь великои жестоко казнил без пощады [и домы]». По сути, указ законодательно закрепил уже применявшуюся практику жестокой расправы над колдунами, и в результате число казней во второй половине XVII века возросло[68]. Обвинения в колдовстве применялись иерархами Церкви и в отношении «раскольников»[69]. В российском законодательстве колдовство как религиозное преступление было закреплено лишь в XVIII веке[70]. Именно поэтому всех, кто занимался ведовством (волхованием, чародейством и так далее), а также траволечением («зелейничеством»), предавали суду Церкви. А также были запрещены всяческие «лечебники», «травники» и «целебники», содержащие как описания лекарственных растений, так и магические заговоры и поверья. Такие книжицы могли стать серьезным свидетельством против их владельца. Исследователями установлено, например, что, согласно смоленским уставным грамотам XII века, к полномочию епископского суда относились дела, связанные с изготовлением «зелий» на дому, а не в монастырях[71].
Практика жестокого наказания чародеев продолжалась вплоть до второй половины XVIII века, что отражалось в различных указах монархов. В эпоху царствования Екатерины II произошла «фактическая декриминализация колдовства».
Портрет Екатерины II. И. Аргунов, XVIII в.
National Museum in Warsaw
Личный взгляд императрицы на религиозные преступления отражен в написанном ею «Наказе Комиссии по составлению нового Уложения»: «Между преступлениями, касающимися до закона и веры, я не полагаю никаких других… каковые суть прямые и явные святотатства». В соответствии с данным подходом Екатерина II изложила в «Наказе» и свое представление о колдовстве, которое рассматривается как плод больного воображения, свойственного невежественному простонародью, «склонному к заблуждениям». Причем императрица сосредоточивала внимание на особенностях расследования колдовских дел и предостережении от неправильных решений.
Подробный анализ изменений в законодательстве по делам о колдовстве можно найти в статье С. А. Лукьянова. Так, Екатерина II в «Наказе» настаивала: «Надлежит быть очень осторожным в исследовании дел о волшебстве и о еретичестве. Обвинение в сих двух преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан и быть еще источником безчисленных мучительств, если в законах пределу оному не положено». Исследователь отмечает: «Отдельным положением указа разрушалась сама мысль о возможности причинения какого-либо вреда путем колдовства, кроме как путем отравления: “Всякому благоразумному человеку ведати, что, давая употребить в пищу каких-либо вредных здравию человеческому вещей и составов, иными сверхъестественными средствами людей портить… отнюдь невозможно”. В указе назывались причины распространенности веры в колдовство: “По суеверию простого народа, наслышкою и воспитанием в него вперяемому, воображают себе различные к чародейственным порчам способы, и как кто из детства об оных наслышался, так слепо тому и верит; напротив, чего пронырливые, обращая легкомыслие их в свою пользу, умышленно затевают на себя чародейственное искусство и тем для корысти своей приводят себя у простаков в почтение и боязнь”. Признавалось, что все ранее принятые судебные и иные решения о колдовстве являлись ошибочными, а осужденные по этим делам “к жестокому наказанию” лица объявлялись осужденными “безвинно”. Судьям давалось указание не принимать подобных дел к рассмотрению и не давать повода к дальнейшему укреплению в народе “сумасбродства” и суеверия, а напротив – “того же часа принять объявление о сем чародействе за пустую, смеха и презрения паче, а не уважения достойную баснь”»[72].
Следствием «Наказа» стал указ от 14 мая 1770 года, который приравнял все связанное с колдовством к проступкам, совершенным слабоумными или малолетними. Дела по этим вопросам передавались в ведение «совестных» судов, а наказания предусматривались в виде денежного штрафа или порки плетьми. В дальнейшем российское законодательство по-прежнему содержало статьи за нарушения, ранее считавшиеся колдовством[73].
При этом исследователи отмечают, что незначительное внимание к колдовским вопросам позволяет сделать следующий вывод: «К началу XX века у светской власти сложилось впечатление о полном преодолении суеверий, могущих вызвать негативные последствия в сфере обеспечения общественного порядка и безопасности». Вот что историки права находят в законодательных актах: «В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года разглашение “ложных чудес” (ст. 1159), объявление себя колдуном или чародеем, лжепредсказания и лжепредзнаменования (ст. 1160), распространение слухов о мнимых видениях, продажа “мнимоволшебных напитков”, “составов” и талисманов (ст. 1161), кликушество (ст. 1163) рассматривались не как религиозные преступления, а как преступления, “нарушающие общественное спокойствие и порядок”, выражающиеся в “подложном проявлении чудес и других сего рода обманов”». Статьей 263 главы 12 «О нарушении постановлений, ограждающих общественное спокойствие» Уголовного уложения 1903 года предполагалась ответственность лишь за распространение «заведомо ложного, могущего возбудить общественную тревогу, слуха», а о народных суевериях упоминалось в статье 79 главы 2 «О нарушении ограждающих веру постановлений», предусматривавшей ответственность за похищение или поругание действием тела умершего «по суеверию, неразумению или невежеству»[74].
Однако в целом законы были мягкими, не рассматривали колдовство как реальную угрозу жизни и спокойствию граждан и государства.
Судебные процессы над ведьмами и ранее становились предметом изучения. Исследователь истории колдовства Я. А. Канторович, книга которого вышла в 1906 году, считал, что в России «не было систематизированного преследования ведьм, как на Западе, не было выработано никаких исключительных судопроизводственных порядков по делам о колдовстве, не было специальных законов о преступлении колдовства, обвиняемые не пытались, не сжигались на костре. Дела оканчивались обыкновенно вознаграждением потерпевшего или уплатою штрафа в пользу церкви, церковною эпитимиею или очистительною присягою… несмотря на слабое развитие демонологических понятий, Россия тем не менее также заплатила тяжелую дань суеверию колдовства… Первоначально духовная власть смотрела весьма мягко на преступление колдовства и не требовала наказания греха чародейства смертью. <…> Во второй половине XVIII столетия в народе существовало убеждение, что сожжение за колдовство – дело обычное и вполне законное. <…> Единичные случаи преследования мнимых ведьм повторяются очень часто в течение XVIII столетия. Дела… рассматривались в обыкновенных судах… как гражданские иски о причиненном колдовством вреде. Суды не придавали им никакого религиозного характера»[75]. Как видно из представленного фрагмента, автор в целом верно отметил основные этапы борьбы с чародейством. В его книге можно найти много примеров расследований и судов над колдунами, анализ литературных и фольклорных источников.
В XIX веке, по-видимому, колдовство и знахарство были довольно широко распространены как среди крестьян, так и у горожан. О бытовании знахарства в русской крестьянской среде свидетельствуют многочисленные заметки этнографов и исследователей-любителей XIX – ХХ веков. Так, И. П. Сахаров пишет: «Верование поселян наших в ведьм есть явление незапамятное – и так глубоко укоренилось, что никакие убеждения не в состоянии поколебать его. Там, где пронеслась молва, что завелась ведьма, все соседи в страхе, все ищут избавления. Знахари и колдуны являются к услугам, с обещаниями изгнать и уничтожить ведьм. Избавителей принимают с радостью, с подарками. Знахарь или колдун является ночью; одни только старшие в доме знают о его прибытии»[76].
В этот же период нередки были случаи довольно успешного сосуществования знахаря и сельской общины. Например, харьковское уездное земское собрание постановило выдавать знахарю Бондаренко до конца его жизни за лечение им собачьего бешенства по пять рублей в месяц. Причем постановление это сделано, несмотря на возражение управы и редакционной комиссии, которые находили неприличным покровительствовать знахарству. Схожая ситуация сложилась в селе Старое Сумского уезда Харьковской губернии, где «дiду», специалисту по лечению бешенства, селяне платили 24 рубля в год[77].
Потребность населения в медицинских услугах позволяла некоторым умельцам неплохо зарабатывать: «В 3 верстах от г. Сумы, на хуторе Косовщине, живет бабка Прасковья Богуш, пользующаяся такой известностью, что к ней стекаются больные даже издалека; приезжает немало и так называемых образованных людей. Избы в Косовщине превратились как бы в гостиницы. Приезжающие платят в месяц за квартиру по 30 рублей и, кроме того, за лечение более 40 рублей. Богуш лечит преимущественно потением, для чего делает ванны из соли, разных трав и, наконец, навоза. Кроме того, она дает скипидар внутрь и им же натирает больных. Богуш нажила уже капитал в несколько десятков тысяч рублей и 600 десятин земли»[78].
Следующий факт также свидетельствует о широком распространении неврачебной медицинской помощи: «Знахари, выходя из того… обстоятельства, что у нас – если и не совсем по закону, то de facto – могут врачевать все желающие, дошли, не без некоторой последовательности, и до выдачи врачебных свидетельств. Одному уволенному от службы кондуктору Самаро-Златоустовской дороги знахарка выдала для представления начальству следующее свидетельство: “О Колодине начальнику бригады г-ну Лосицкому удостоверение. Я удостоверяю, что был Колодин у меня, Шваревой, 2 сентября. Я с ним отваживалась, освобождала от болезни. Оказался солитер у Колодина, бывает у всякого человека, но редко очень. 1897 года, 3 сентября. Шварева, врач”»[79]. Необходимо отметить, что в двух рассмотренных выше эпизодах нельзя с уверенностью говорить, были ли врачеватели знахарями. Однако такие примеры свидетельствуют не только о фактах широкого распространения неофициальной медицины, но и об отношении окружающих к подобным целителям, а также состоянии врачебной помощи в российских регионах.
Несмотря на то что медицина в целом к началу ХХ века стала делать значительные успехи в лечении разного рода заболеваний, увлечение народными способами целительства было распространено весьма широко, хоть безопасность и успешность их применения у современных людей порой вызывают сомнения. Например, некоторые рецепты можно было узнать из настольных книг-календарей: «Народное средство против чахотки. Это – сало с молоком. Способ употребления следующий: свежий свиной жир (из сальника и брыжеек) отмачивают в течение суток в холодной воде, после чего отделяют от него пленки. Отвесив очищенного таким образом жира ¼—⅛ фунта, наливают его тремя стаканами цельного коровьего молока и кипятят на медленном огне до тех пор, пока не получится приблизительно около двух стаканов (что достигается после 3–4 часов кипячения). После этого жидкость процеживается сквозь кисею. Приготовленное таким образом питье дается больным, начиная с ¼—½ стакана 3 раза в день и доходя до 3 стаканов (в начале 3-й недели лечения) в день. Средство это очень благотворно действует на больных»[80].
Врачей и фельдшеров было так мало, что они почти не могли оказывать помощь сельскому населению. Так, исследуя народную медицину русских Сибири, В. А. Липинская пишет: «Врачей же было мало в самой России, что уж говорить о дальней Сибири… Простой народ, крестьянство лечились у своих врачевателей, живших поблизости, в тех же селениях. Так было с самого начала появления русских деревень за Уралом. Верхотурский воевода Всеволжский писал приказчику Ирбитской слободы Барыбину, что в городе и уезде “чародеев и богомерзских баб в дом к себе призывают и к малым детям. И те волхвы над больными и над младенцы чинят всякие бесовские волхования и от правоверия крестьян отлучают”. Как видим из этого письма, власти и Церковь не одобряли “волхвов и богомерзких баб”, но народ им верил. Да и как было не верить, если помощь нужна, а лечиться не у кого. Даже перед самой революцией из Томской губернии поступали сообщения, что крестьяне “во время болезней лекарств почти никаких не употребляют, кроме некоторых трав, ими самими в действиях испытанными” или “при болезнях лечатся деревенскими способами, кто какие скажет”. Распространенным способом было нашептывание заговоров»[81].
Из-за плохого медицинского обслуживания в сельской местности крестьяне были вынуждены обращаться к знахарям как единственным помощникам в борьбе с болезнью. Часто такая привычка приводила к недоверию к врачам. Вот, например, какие сведения можно найти в «Отчете по эпидемиям брюшного тифа и оспы в некоторых селах Тамбовского уезда»: «Отдаленность и плохие дороги… заставляют население, хотя бы для подачи первоначальной помощи, прибегать к бабкам и коновалам. Мне часто приходилось предостерегать своих тифозных больных от бабок и их своеобразных манипуляций… Удивительно, что… население любит своих бабок и знахарей и ни за что не выдаст их»[82].
Можно также вспомнить «Записки юного врача» Михаила Булгакова: молодой медик не переставал удивляться и ужасаться способам лечения, проводимым сельскими «специалистами», доверчивости к ним крестьян, а порой и их совершенно безответственному отношению к собственному здоровью.
Ниже приведена еще одна цитата, хорошо иллюстрирующая это явление: «…“правления животика”, который, как пришлось мне видеть в с. Васильевка, состоит в следующем: больного, предварительно раздетого, кладут животом на длинную деревянную скамейку; бабка, становясь сзади и охватив больного за бедра, начинает возить его взад и вперед по лавке, затем, насколько позволяют силы, руками разминает живот… был случай смерти. <…> Изобретательность коновалов или, как их тут называют, “захожих людей” идет еще дальше: мне самому пришлось лечить девушку с нагноением среднего уха, которой “захожий человек” посоветовал от головной боли класть в уши мерзлый овечий или козий помет; а затем крестьянина, чуть не отравившегося “мазью от чесотки”, составленною “захожим человеком” по такому рецепту: сулема (а у коновалов, кажется, она только один медикамент), зеленая мышьяковистая краска (французская ярь), поваренная простая соль, все растертое с водкой и постным маслом; в другой раз тащить осиновый кол из заднего отверстия, так как “захожий человек” посоветовал беспокоящее отверстие (у крестьянина была дизентерия) просто-напросто заткнуть»[83].
О том, как широко было распространено знахарство, свидетельствуют, например, статистические данные Саратовской губернской управы: знахарство «более всего развито в Сердобском и Царицынском уездах, менее всего в Вольском и Хвалынском. Детские болезни лечат так: от “крика” нашептывают молитвы по зарям; “носят детей под нашест в курятник”; “нашептывают и плюют по сторонам” и пр. Душевнобольных и “порченых” лечат “наговариванием на воду”; от испуга и младенческой – квасцами, белой нефтью, скипидаром и пр. При родах обыкновенно присутствуют повитухи. Внутренние болезни лечат “козьим молоком с примесью еще какого-то снадобья”, “наговариванием на кувшин с водой… причем больной должен выпить в течение недели 7–15 таких кувшинов”. При бугорчатке берут семена и корни чемерицы, кладут их на раскаленную сковороду, сажают больного под одуряющий дым от сковороды, заставляя глотать его, и т. д.»[84]. В целом наблюдения этнографов XIX – начала ХХ века в различных российских губерниях дают представление о повсеместном распространении знахарства в крестьянской среде.
Однако не всегда необычные, выделяющиеся своими способностями или поведением люди пользовались уважением и почитанием селян. Нередко их считали причиной всевозможных неприятностей: эпидемий, неурожая, стихийных бедствий. Представители особых профессий (мельник, печник, плотник и другие) также могли быть обвинены в неприятностях, обрушившихся на общину[85].
Одной из вероятных причин маргинального статуса знахаря, по-видимому, можно считать неоднозначность знахарско-колдовской практики: порой трудно разделить магические действия, направленные на «добро» и на «зло» (этот вопрос будет обсуждаться в других разделах книги). Чему, на наш взгляд, способствовали таинственность обрядов и скрытное поведение носителей магической традиции.
Нередко обыденное сознание приписывает колдовские и знахарские способности людям с различными физическими особенностями. Например, по севернорусским поверьям, люди с изъяном в зубах наделены вредоносными магическими способностями. Колдуном мог стать двоезубый ребенок (родившийся с двумя рядами зубов). Это представление нашло отражение в заговорах «от уроков» (сглаза): знахарка прогоняет «уроки, призоры, страхи, переполохи, ломотище, позевотище, потигатище, озевище», «приставшие» «от мужика-козняка, от косозубого, от разнозубого».
Столярная мастерская. Л. Плахов, около 1833 г.
© Государственное бюджетное учреждение культуры Тверской области «Тверская областная картинная галерея»
Вообще, согласно традиционным соматическим представлениям восточных славян, люди с различными патологиями являются опасными. Например, родившиеся в «сорочке» («рубашке») считаются наделенными сверхъестественными способностями[86]; как свидетельство связи с потусторонним миром воспринимается также немота. Патологические явления в организме человека воспринимаются как «особые» отметки и свидетельствуют о связи с «иным» миром, как и так называемая избыточность (например, второй ряд зубов, шестой палец на руке) физических признаков, которая, по-видимому, определила представление, что человек с отклонениями от нормы наделен большей жизненной энергией, чем обычные люди.
Я. А. Канторович составил обобщенный портрет ведьмы «по представлениям народной фантазии»: ведьма может быть прирожденная или ученая, это «пожилая женщина, чаще старуха, высокая, тонкая, худая, костлявая, несколько сгорбленная, растрепанные или выбившиеся из-под платка волосы, большие, с сердитым выражением глаза, желтые или серые, косой из-под насупленных бровей взгляд, всегда вбок, а никогда прямо в глаза другому человеку; в зрачках “мальчики” головою вниз; рот широкий, губы тонкие, подбородок, выдавшийся вперед, руки длинные. У прирожденной ведьмы всегда небольшой хвост и черная вдоль спины полоска волос от затылка до плеча»[87]. Похожим образом народное воображение рисует и колдуна: у него косматые брови, взгляд исподлобья, часто он бывает хромым.
По наблюдениям исследователей, для восточных славян характерно представление о том, что «люди, связанные с потусторонним миром, представляют систему “человек” с некоторыми изменениями в элементарном составе: набор элементов неполный, избыточный, трансформированный и т. д.»[88]. Кроме того, согласно традиционным воззрениям, некоторые жизненные ситуации также определяют вредоносные способности человека: способностью к сглазу, например, наделяются люди, которых мать дважды отнимала от груди; ребенку передаются и различные патологии его повивальной бабки (например, шестипалость)[89]. Как мы видим, по традиционным представлениям, причастность к сфере сакрального должна проявляться в патологии внешнего облика человека и предупреждать таким образом окружающих о его возможных вредоносных способностях.
В ХХ веке в Советской России магическое вмешательство в жизнь человека отрицалось, считалось суеверием и отсталостью, а сами знахари и колдуны порой подвергались гонениям. Поэтому многие из них прекращали заниматься широкой практикой, оставаясь лекарями для своей семьи и близких. Такое положение дел сказывалось и на работе собирателей и исследователей, способствовало не вполне адекватной оценке этого культурного явления: «В основе применения рациональных народных средств лежал богатый опыт, а магические приемы были основаны на ложных представлениях о происхождении болезней и на вере в могущество знахарей и колдунов»[90].
Однако в последние пару десятилетий ситуация изменилась: лечебно-магические занятия (не только у восточных славян, но и у других народов) уже не преследуются, появилась возможность всестороннего изучения этого феномена.
Обращение к целителям-знахарям и другим «знающим» людям для лечения тех или иных заболеваний, получения помощи и совета в различных ситуациях всегда было характерно для восточнославянского населения России – как постоянная практика, привычка. Много исследований этого феномена проведено на так называемых материнских территориях, где все традиции были устоявшимися: в заранее известных условиях, в привычном природном и социокультурном окружении. Однако думается, что при переносе магико-мистической традиции в совершенно иные, незнакомые условия могут проявиться какие-то очень важные ее черты. Это, безусловно, относится к крупным миграциям, а именно переселению славян на Дальний Восток.
В период освоения Дальневосточного региона, как на любой новой обживаемой территории, население страдало из-за недостатка медицинской помощи. Созданные медицинские пункты для гражданских лиц находились в сотнях верст от некоторых деревень и сел, и для их жителей профессиональная помощь по-прежнему оставалась недоступной. Поэтому крестьянам приходилось надеяться в основном на собственные умения и традиции в лечебном деле (семейный опыт и мастерство знахарей) и на приобретение нового опыта по использованию местных природных лекарственных ресурсов.
Колонизация Дальневосточного края первоначально шла преимущественно за счет казачьего сословия. В патриархальном быту казаков наряду с православными установками была широко распространена вера в порчу, колдовство, дурной глаз, заговоры, помощь знахарей.
Заговоры в различных сферах казачьего быта применялись довольно часто, о чем можно судить по публикациям К. Логиновского и М. Азадовского. Так, Логиновский отмечал, что свадебный обряд казаков сопровождался различными магическими действиями и заговорами, призванными способствовать благополучной жизни молодоженов. Интересны примечания М. Азадовского к опубликованным им заговорам амурских казаков. Исследователь отмечает, что большинство приведенных текстов записаны им со слов «знатоков», лиц преимущественно самого старшего поколения, три заговора записаны мужем одной из «шептуний», а часть взята из рукописей казака Филиппа К[91].
Практика обращения к «бабкам», знахарям сохранялась еще долго после Октябрьской революции. Основной причиной тому оставалось слабое медицинское обслуживание периферийных районов – «врачей раньше не было», а иногда – недоверие к медикам, вызванное пьянством («один[92] був и то вiн пил») или неопрятностью фельдшеров: «Ходил он почему-то все время в одной и той же засаленной одежде». В такой ситуации население предпочитало лечиться «своими средствами» и «кто как знал». В селениях всегда находились лекари, которые «заговаривали» и «травы знали». Одна из информанток, уроженка деревни Константиновка Приморского края, вспоминает о такой бабушке-знахарке, проживавшей в деревне Бусевка Спасского района Приморского края (в трех километрах от Константиновки), для лечения у которой собирали «детей со всей деревни, на подводу посадят и везут… Врачей-то нет». Интересно, что впоследствии она сама стала лекаркой и лечила своих детей (период 1950-х) и детей соседей и знакомых.
Интересно, что такие лекарки, как правило, специально не учились у знахарей. В опасную для здоровья ребенка минуту, по словам информантки, «оно само так получилось»: она применяла способы лечения, которые запомнились ей при общении со знахаркой в детстве. Приобретая положительный опыт во врачевании детей, знахарка лечила и взрослых. Некоторыми приемами овладевали в зрелом возрасте: например, знахарка вылечила у этой женщины «волос» (другие названия заболевания – «костогрыз», «костоед»). Запомнив соответствующий заговор и необходимые действия, бывшая пациентка стала успешно лечить эту болезнь у родственников и знакомых.
Мало упоминаний сохранилось о колдунах. Известно только, что некоторые из них могли помочь вылечить болезнь, но репутация их была не такая, как у знахарей: их считали «чернокнижниками», способными к колдовству и порче скота. Знахарство как лечебное дело на Дальнем Востоке особенно ярко проявилось в аспектах, о которых поговорим ниже.
Повивальное искусство
Почти до 1930-х годов сельские жительницы обычно рожали в домашних условиях, чаще в бане. Женщин, «специализировавшихся» на принятии родов, называли бабками, повитухами, повивалками, а про их деятельность говорили – «бабничать», «бабить», «ходить бабушкой» или «ходить по бабушкам» (сообщения о мужчинах, принимающих роды, встречаются гораздо реже). Практически в каждом селе была бабка-повитуха, а в крупных населенных пунктах – несколько. У староверов Приморья, которые нередко жили отдельными семьями в глухой тайге, роды принимала свекровь или любая другая пожилая женщина. У белорусов вместе с бабкой-повитухой оставалась только одна женщина – опытная молодица. По поверью, за каждого, кто стоит рядом, роженица мучится, и чем больше родственников присутствует, тем сильнее ей придется страдать.
Саломея помогает Богородице пеленать Христа. Фрагмент фрески «Рождество Христово», Джотто. Капелла Скровеньи, Падуя, 1266 г.
Musei Civici di Padova
К повитухе обращались уже с момента предположения о наступившей беременности. В этом случае «бабка» давала женщине рекомендации по поведению, питанию, а также пыталась определить по форме живота пол будущего ребенка. У восточных славян повивальная бабка в таких процедурах играла очень серьезную роль; и, хотя о поле будущего ребенка могли гадать многие (сама беременная, свекровь, мать или другие женщины), предпочтение всегда отдавалось повитухе[93].
Известно, что принятие родов сопровождалось магическими приемами и заговорами. Так, для облегчения процесса иногда прибегали к следующей процедуре. Готовили тесто и, помешивая его, говорили: «Я тебя, квашенка, творю недолго, тесто выходит и поднимается скоро, так рабе Божией (имя) мучиться недолго, часок минутный, а скорее тем паче, мученье легче». После этого замешанное тесто давали роженице с деревянной ложки, не бывшей в употреблении. Некоторые заговоры-молитвы произносились самими роженицами перед схватками, «чтоб родить легко», например: «Иисус Христос на небесах, живая душа в тельцах, да будьте мои слова лепки, крепки, легче острого ножа, легче булатного ножа. Зубы – ключ, уста – замок. Господи, прими дух мой. Аминь» – и т. п. Эти и подобные им процедуры и молитвы (заговоры), как правило, сопровождали родовспоможение.
В функции повитухи входила не только помощь при родах, но и наблюдение за правильным течением беременности. Опытная «бабка» должна была «ребеночка поправить», если неправильно лежит, помочь роженице как можно скорее оправиться, проследить, здоров ли новорожденный. Для этого использовали разные средства: после родов давали женщине стопку кагора, парили ее с ребенком в бане, делали особый чай из многих трав – «травнушку» или «сороковицу»: «Повивальная бабка составляла состав из 40 трав – сороковицу. За месяц-два до родов сделают бражку, накладут этих трав, после родов очень быстро поднимала на ноги – дня 2–3. Сороковица силы сильно дает». В случае опущения внутренних органов у роженицы ей также помогала повитуха: «Бабка Груня… гладила живот. Надо нащупать, где пупок бьется, и тогда накручиваешь его, матку поднимаешь». Правили животы и другими способами: с помощью горшка, массировали руками намыленный живот, катали по животу «под пупом» клубок шерстяных ниток и пр.
Родившегося ребенка повитуха парила в бане или купала в корытце, при этом обязательно выравнивала ему ручки, ножки, нос, «правила» голову, пупок подтягивала к центру живота. Эти процедуры, как правило, сопровождались словами и действиями магического характера. Так, купая ребенка, приговаривали: «Ручки, ростите, толстейте, ядрейте; ножки, ходите, свое тело носите; язык, говори, свою голову корми… Не будь седун, будь ходун; банюшки паруши слушай: пар да баня вольное дело… Живи да толстей, да ядреней»[94] и т. п. Принимался также ряд мер, чтобы оградить молодую мать и ребенка от сглаза и порчи и обеспечить благожелательное отношение людей к ребенку. Например, отрезанную пуповину клали за матицу или притолоку двери, «чтоб ребенку был почет»: «Сколько людей под ним пройдет, столько человеку чести будет»[95] и т. п. Как видим, повитуха не только выполняла функции акушерки, но и должна была оградить роженицу и новорожденного от возможного негативного воздействия и с помощью магических процедур способствовать благополучной адаптации ребенка в сообществе.
По традиционным воззрениям, роженица и новорожденный находятся в маргинальном состоянии (между своим и чужим, жизнью и смертью), а повитуха выполняет роль посредника между сферами земного и потустороннего миров, используя разнообразные приемы физического и магического воздействия. Кроме того, в мифической анатомии восточных славян матка представляется как потусторонний, мифологический предмет, «центр акта творения», «своего рода фокус, вбирающий в себя все многообразие мотивов и образов, составляющих мифопоэтическую картину мира»[96], и наделяется функциями рождения, перерождения и, следовательно, посвящения. По-видимому, связь деятельности повитухи с данным органом и главными участниками родильного обряда (женщиной и новорожденным ребенком), а также наличие особых магических компонентов в практике «бабок», которые будут подробнее рассматриваться ниже, повлияли в древности на формирование сакрального статуса повитухи, выделение ее в особую категорию в среде знахарей.
Как уже было сказано, занятия повитух охватывали различные области целительской практики. Примечательно, что многие современные знахари, «специализирующиеся» на различных областях врачевания (костоправстве, лечении травами, применении магических способов лечения), сообщают, что либо их матери или бабушки были повитухами, либо они сами владеют повивальным искусством. Сакрализованная деятельность повитух, включающая приемы акушерско-гинекологической помощи, магического воздействия, методы мануальной терапии, траволечения, была необходимой для селян и являлась одной из «отраслей» знахарской практики.
Крестьянские дети зимой в избе. Иллюстрация из книги Е. Покровского.
Покровский Е. А. Физическое воспитание детей у разных народов, преимущественно России: Материалы для медико-антропологического исследования Е. А. Покровского. – М.: тип. А. А. Карцева, 1884
Бабок-повитух хорошо знали в округе, поэтому нуждающийся в помощи обязательно ее получал. Например, старообрядцы помогали не только своим близким: «бабушка Маремьяна Даниловна… помогала при родах, знала травы. Не так ребенок лежит – поправит. Кореец за 10 километров ездил за бабкой русской, и она [жена его] родила. Бабушка наша помогла. Баню натопит, поправит головку ребенку». К повитухам обращались и после неудачных прерываний беременности, сделанных в больнице. Некоторые из них были настолько популярны, что к ним шли за помощью врачи, если сами были бессильны. При этом повитухи нередко проявляли чудеса акушерского искусства: «Моя мама и другим помогала; если позовут, то ходила. А там у нас[97] Галина Николаевна Варфоломеева, она врачиха… и она приходила принимать. А если роды неблагополучные, то она уже приходит и говорит: “Тетя Стеша, помогите!” А мама ребенка затолкает назад и ему поправит ноги и все… голову завернула ему в проход, и она родила».
Во второй половине XIX века была организована квалифицированная медицинская помощь сельскому населению Амурской и Приморской областей. Тогда в штатном расписании государственных медицинских учреждений появилась особая единица – «повивальная бабка». Были разработаны правила приема в родовспомогательные учебные заведения и повивальные школы для желающих получить звание повивальной бабки первого или второго разряда и правила для тех, кто хотел получить его, но не прошел курс обучения в специальных заведениях. Программа обучения государственных повивальных бабок включала разделы по анатомии и физиологии, акушерству, гинекологии, гигиене, а также дополнительные сведения по оказанию помощи при обморочных состояниях, ожогах, обморожениях, отравлениях, кровотечениях и других заболеваниях. Повивальные бабки второго разряда имели свидетельство о праве заниматься оспопрививанием.
В городах Дальнего Востока на рубеже XIX – ХХ веков деятельность государственных повивальных бабок была, по-видимому, востребована[98], однако в сельской местности предпочтение отдавалось обычным повитухам. Поэтому не раз поднимался вопрос об упразднении должностей старших и младших уездных повивальных бабок как утративших свое значение и излишних. Военный губернатор Амурской области по врачебному правлению писал по этому поводу в канцелярию приамурского генерал-губернатора 15 ноября 1906 года: «Замена повивальных бабок акушерками-фельдшерицами желательна потому, что, как показал опыт нескольких лет, деятельность повивальных бабок сводится к нулю, тогда как акушерки-фельдшерицы, обладая, кроме своих специальных знаний, еще и общемедицинскими, будут более полезными для сельского населения, приобретут его доверие и сумеют, может быть, привести его к сознанию необходимости обращаться к акушерской помощи, чем будет нанесен удар крайне опасной деятельности сельских повитух. Я полагал бы даже возможным упразднить должность уездной повивальной бабки, потому что она совершенно бесполезна».
Как видим, чиновники врачебного правления возлагали большие надежды на медицинское просвещение крестьян-переселенцев с помощью акушерок-фельдшериц, обладавших более глубокими, по их мнению, медицинскими познаниями. Однако в прошлом сельское население с недоверием относилось к молодым акушеркам или государственным повивальным бабкам. По традиционным воззрениям, повитухой могла быть пожилая женщина, у которой имелись дети. Порой обученная всем премудростям молодая женщина так и не становилась повитухой, потому что у нее не было своего ребенка[99]. Крайне редко мать-повитуха обучала своему искусству сына, которому впоследствии в силу обстоятельств приходилось оказывать помощь роженицам в довольно юном возрасте. Иногда при родах могла присутствовать «молодуха» как преемница старшей повитухи. В родовспомогательных же учебных заведениях могли обучаться женщины 18–35 лет. Очевидно, что, кроме устоявшейся традиции обращаться к «своим» бабкам, молодость, «незрелость» государственных повитух вызывала недоверие у крестьян.
Повитуха с младенцем на иконе «Рождество Богородицы». XIX в.
Wikimedia Commons
Только в ХХ веке, с развитием медицины и здравоохранения и появлением специальных медицинских заведений (родильных домов) потребность в услугах повивальных бабок исчезла.
Таким образом, институт сельских повитух как обладательниц специфического знахарского знания оставался важной составляющей традиционного здравоохранения и имел большое значение для крестьян Дальнего Востока до 1930–1940-х годов.
Лечение от укусов змеи
В условиях новой обживаемой территории, окруженной тайгой, население часто страдало от укусов змей. Считалось, что «гадюка укусит – рви баба зилле (трава гадючая – кипятят и прикладывают). А уж укусит – бери, баба, лопату и копай яму – помрет»[100]. «Пыль на дороге сантиметров 20… в етой пыли их было полно. Наступишь – змея подскочит, а ты еще выше. Кусали змеи часто». Обилие змей вынуждало искать способы борьбы с ними.
В связи с этим особым уважением пользовались знахари, умевшие заговаривать змеиные укусы. Находились «шептуны», авторитет которых в этой области был непререкаемым. Иногда в одном селении проживали несколько таких умельцев – тогда «если у кого-то был, то уже к другому можно не идти, они одинаково лечили». Знахари проявляли завидное усердие и внимание к больному; иногда лечение от змеиного укуса требовало неотрывной помощи в течение нескольких дней: «Ехал Федор Подколзин, змея с ветки укусила, так отец дня четыре над ним сидел». Заговоры от змеиного укуса, как особо ценные, хранили записанными на бумаге. Физическое воздействие на место укуса (например, прикладывание кислого молока, отсасывание яда и даже перевязывание конечности выше раны красной лентой) сопровождалось заговорами. Интересно, что и в конце ХХ века можно было услышать о могущественных знахарях, способных избавить от змей целые населенные пункты. Так, в селе Камень-Рыболов Приморского края мной записана информация о том, что сто лет назад это село «заговорил» некий «дед», и поэтому там нет змей.
Для спасения от зла, причиняемого змеями, применялись и способы, предлагаемые соседями-китайцами. Те умели высасывать змеиный яд из раны, так же как и знахари, прикладывали толченый корень лопуха и простоквашу. Опасность последствий змеиного укуса вынуждала обращаться не только к знахарю, но и к ближайшему «специалисту», который хоть как-то мог помочь в этой ситуации: «Меня змея кусала, так я даже сознание теряла. Укусила за пятку. Алешка-зять выдавливал – это я помню, а потом не помню. Лентой красной четыре раза перевязали. Последняя выше колен… Китаец от меня не отходил. Со всего Кавалерова несли молоко кислое, прикладывали. Принесли травы – по сенокосам росла, у нее длинный голубой цветок. Кипятили. Отходили меня. Китаец говорит: три года будет нога в тот день, как укусила змея, пухнуть».
Среди восточнославянского населения южной части Дальнего Востока России считается, что «от китайцев пошло: змея укусит – высасывать. От них пошло: если змея укусит, срочно лист маньчжурского ореха срывали, разламывали, разминали-растирали и привязывали».
Однако отличительная особенность знахарского лечения от укусов змей – непременное использование заговоров вкупе с применением лекарственных трав, кислого молока или других снадобий, например: «Бабка Малыш… лечила от змей. Шептать-то шептала, но она еще что-то прикладывала, какую-то траву. Вылечила мою дочь».
Примеры заговоров от укуса змеи
1. Стану благословесь, пойду перектестесь, из дверей в двери, из ворот в ворота, под восточну сторону, на океян-морё. На тем море выплыват бел горюч камень. На тем на бел горюче камне сидит девица Грица, волосогривица. Подойду поближэ, поклонюс понижэ: «Ой, еси, девица Грица, волосогривица, вытени и высоси звериное жало, утули шшыпоту и ломоту у раба Божия (имя)». Аминь[101].
2. Бежала змея из-под липового куста.
– Эй, змея Терпеня,
Не кусай меня, рабу Божью Лукерью.
Если ты меня укусищь, я тебя убью, на огне спалю,
Жало вытащу – пеплом засыплю.
Тебе – слово, мне – слово
По весь Господий день[102].
Лечение от укусов клещей
Еще одной проблемой, с которой пришлось столкнуться переселенцам, стали клещи. Сведения информантов о наличии опасных энцефалитных клещей разнятся, однако часто упоминается бытовой способ извлечения насекомого из тела: «Клещей много было, кусали… Бывало, так вопьется – только жопка чуть торчит. Керосином мазали, чтоб вылез».
Известно, что клещевой энцефалит имеет определенные географические границы. Его распространение характерно для лесной (таежной) зоны. По-видимому, обитая в течение многих столетий и даже тысячелетий в эндемических ареалах распространения болезней, люди в той или иной степени биологически приспосабливались к укусам клещей, у них вырабатывались более или менее стойкий иммунитет и другие защитные механизмы[103]. У новопоселенцев, особенно прибывших из европейских губерний России, такого иммунитета не было. Однако и тут на помощь приходили знахарские методы лечения. Например, знахари-шептуны знали особые заговоры, которые произносились перед выходом в лес.
Примеры заговоров от клещей
Батюшка лес, не шуми,
Поделись на четыре стороны.
На сторону западную, на сторону восточную,
На сторону северную, на сторону южную.
Пусть те стороны меня берегут,
От клещей стерегут, не дают клещам листовым,
Травным, кустовым, сподорожным,
С тропинок, с сухих былинок.
Все четыре меня сберегут, ни одному клещу
Хванеть не дадут. Аминь[104].
Я – в лес, клещуки – на лес.
Клещуки, не ешьте меня:
У меня кожа медная,
Кость железная.
Послушай, клещук,
Ешь сам себя[105].
Лечение сглаза и испуга
Традиционно к знахарям обращались в случаях сглаза, испуга, грыжи, рожистых воспалений. Сглазом обычно считаются недомогание или болезнь, вызванные недобрым, «черным» глазом, иначе говоря – следствие завистливых взглядов или речей. Основные симптомы таковы: человек часто зевает, его клонит в сон, «тянет» и «выворачивает» (проявляется особая слабость мышц), кружится голова. Информанты также сообщали, что сглаз «как-то раздражает нервную систему» или и вовсе разрушает ее.
Есть и определенные версии ответа на вопрос, почему некоторые люди, по мнению знахарей, обладают «черным» глазом. Чаще всего такая особенность не зависит от воли человека или настоящего цвета его глаз. Считается, что недобрый взгляд приобретают в раннем детстве, если после отлучения от груди ребенка через какое-то время снова начинали кормить грудным молоком. Нередко человека с «дурным» глазом знают в деревне и стараются избегать похвалы от него, не показывать ему маленьких детей. По традиционным воззрениям, особенно подвержены влиянию сглаза маленькие дети.
Существуют разные способы лечения сглаза: умывание «наговоренной» водой, «выливание» растопленного воска в холодную воду над головой пациента, «выкатывание на яйцо» вокруг головы и всего тела и др. Во время таких процедур и специального заговора, как правило, произносились слова вроде: «Избавь, Господи, от сглазу от разного: от белого и серого, от черного и прочего. Избавь раба Божия (имя) от всякого зла. Аминь». От сглаза избавляли также Прокловы росы (12 июля), которые знахарки собирали для лечения глазных болезней и от сглаза (глазного призора).
Судя по разному возрасту информантов, сообщивших заговоры, знания такого рода были широко распространены в прошлом и применяются до сих пор. Существовали и существуют способы профилактики сглаза. Так, можно незаметно сделать фигуру, известную под названием «кукиш» или «фига», на обеих руках или произнести охранительные слова, например: «Твои речи да на твои плечи». Помогает уберечься от сглаза английская булавка, вдетая в нижнее белье головкой вверх.
В некоторых случаях, по мнению знахарей, взрослый человек сам в состоянии оказать себе первую помощь, если почувствовал недомогание в результате сглаза. Необходимо опустить ноги в таз с холодной водой и подержать их так несколько минут. В качестве оберега также традиционно выступает соль. Например, широко известно применение четверговой соли. Ее готовят разными способами. В Чистый четверг, перед Пасхой, обжигают на сковороде и хранят весь год. Эту соль используют при явном недоброжелательном отношении со стороны другого человека, чтобы «отвести беду», либо рассыпают на пороге крестом: тогда, по традиционным воззрениям, человек с дурными намерениями не сможет переступить порог дома. Реже такую соль называют крещенской. Русские старожилы Сибири для получения четверговых соли и хлеба оставляли эти продукты в красном углу в ночь на Великий четверг и кормили ими скот «для здоровья». У славянских переселенцев в Амурской области четверговой считалась соль, поставленная на стол накануне Великого четверга и простоявшая весь следующий день. Такая соль также считалась средством от различных болезней.
Вообще, соль была после хлеба вторым по сакральности продуктом, защищающим от враждебных сил и влияний у русских и, по-видимому, украинцев и белорусов. Нами зафиксированы обережные манипуляции с солью у русских, украинцев. В опубликованных источниках также встречается информация об употреблении соли в целях защиты от мистических существ и у других народов. Например, у белорусов был распространен такой обычай: чтобы ребенок не кричал, надо во время еды перебросить через свою голову хлебные крошки и соль и произнести: «Криксы-вериксы, берите от меня хлеба-соли, дайте моему [имя ребенка] сна вволю».
Способы лечения испуга подобны лечению сглаза: по-видимому, эти болезни имеют схожую психосоматическую природу: «бабка Малышиха… шепчет и обкатывает, а потом белок выливает, и он показывает» (исход болезни или причину испуга). Некоторые современные знахари считают, что дети от испуга любую болезнь «принимают». В несложных случаях, например если ребенок беспокойно спит, знахарка может посоветовать матери самой лечить его и объясняет как: «Рано утром, часов в пять, встань, набери воды, желательно, чтоб посуда стеклянная была. Перекрести, если знаешь молитву – прочитай и дай ребенку; постельку побрызгай. И сразу поймешь – если стал спокойно спать, значит, был испуган». В восточнославянской традиции воде приписывались очистительные, целебные и магические свойства. Известны многочисленные заговоры, произносимые над водой; смывать «чахоту-сухоту» можно было не только с самого больного, но и с его рубашки, прополаскивая ее в «текучей» воде. Иногда у больного срезали ногти и волосы и затем бросали в реку.
Пример заговора от рожи
Шел старец, нес ларец,
Споткнулся и упал,
Все, что выронил, все собрал,
Забрал с раба [имя] рожу,
Положил ее в ларец,
А ларец в рогожу. Аминь.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
Рожа, ты, рожа, рожа белая,
Рожа синяя, рожа красная, рожа нагаданная,
От черного глазу, от худого часу,
Тут тебе, роже, не сидеть,
Желтой кости не ломить,
Красную кровь не пить,
Красного тела не сушить.
Иди ты, рожа, в темные леса,
На гнилые колоды, там для тебя, рожа,
Мягкая постель и теплая квартира, пенья,
Кременья и белые каменья. Аминь.
К знахарям обращались даже с просьбой вылечить последствия контузии, полученной во время войны. Так, в одном случае больного усадили на небольшой стульчик, а знахарка над его головой выливала разогретое олово в воду. «Оно кыпыть, он вздрагивае, и з його выходэ испуг, и все. Это специально так сделано старымы людямы». Сложность заболевания требовала долгого лечения: процедуры производились утром и вечером в течение четырех месяцев, после чего пациент смог работать сначала пастухом, а позже – комбайнером. Интересно, что в данном случае лекарка применяла олово, ведь во всех известных нам случаях для «выливания» испуга и прочего использовали воск. Возможно, это связано с личной практикой и знаниями самой знахарки, приобретенными ею, например, на родине, в западных регионах страны (известно, что олово, наравне с воском, применялось для гаданий). Представление о том, что страх можно изгнать из человека, до сих пор бытует в среде знахарей: испуг можно «вылить», поскольку «страх с головы выходит в воск». В данном случае, по сути, знахарь производит лечение оперативным путем: некая субстанция извлекается из организма больного и остается в виде отпечатков на воске или олове. Такой метод вполне соответствует традиционным славянским представлениям о болезни как некоем существе (персонифицировавшемся в мифологическом сознании древних в виде девиц-лихорадок, некоторых животных), которое необходимо изгнать из пациента. По-видимому, процедура выливания воска имеет своеобразный психотерапевтический эффект, что немаловажно для лечения психосоматических заболеваний.
Пример заговора «против соглазу»
Откуда ты? Чи ты девочий, чи ты женочий, чи ты человечий, мужской? Исчезни, пропади! Тут тебе не гулять, тут тебе не бывать, крови не пить, сердце не велить. На быстрые воды, на пошлые колоды водами переливать, песками пересыпать, где собаки не лают, где петухи не спевают. Каменями перегорать, водами переливать. Исчезни, пропади! Тьфу, тьфу, тьфу.
Пример заговора от головной боли
Адам передал боль Еве, Ева передала боль змее, змея передала боль яблоку, яблоко – ветру, ветер боль развеял.
Пример заговора от лишая
Лишай, лишаище, я от тебя молитву знаю. Тут тебе не стоять, червонной крови не сушить. Иди под колота на болото, от рабы Божьей (имя)! Я тебе ссылаю на перекресток дорог, где коня ходят, про тебя говорят. Они тебя копытами забьют, хвостом заметут, и лишаи пропадут. Аминь[106].
Траволечение
Лечение травами было неотъемлемой частью народной медицины, в том числе и практики знахарей. Как правило, в селении имелись люди, обладающие славой «знающих» травы. Они занимались сбором и заготовкой растений не только для себя и своей семьи, но и для возможной помощи односельчанам. Повсеместно встречаются сообщения о таких людях, мужчинах и женщинах, которые «знали много трав», хранили их у себя дома или на чердаке, давали их тем, кому было необходимо лечение, с рекомендациями по применению. Часто знахари, специализирующиеся в других областях (например, повивальном искусстве, костоправстве или шептании заговоров), также использовали траволечение, сами занимались заготовкой, хранением лекарственных растений и составлением лечебных сборов из них. В наши дни часто встречаются знахари, которые, кроме своей «основной» деятельности, применяют лекарственные растения для исцеления пациентов. Но есть и те, кто посвятил свою жизнь постижению именно искусства траволечения.
В повседневной жизни крестьяне обращались к знахарям только в особо сложных случаях, когда не помогали обычные приемы бытовой медицины. Традиционный опыт хранил средства лечения многих заболеваний: «Раньше люди практики хорошие были. Замечали, подмечали, что и как, из природы брали. Лечились в основном своими средствами». Некоторые народные средства лечения широко освещались в периодической печати на рубеже XIX – ХХ веков. Таков, например, способ исцеления от чахотки при помощи сала и молока, продемонстрированный выше.
Использовались в быту и магические, по сути, методы лечения. Такая особенность народно-бытовой медицины является традиционной, она принесена на Дальний Восток переселенцами вместе с культурой материнских территорий. Например, родинки лечили «тощей слюной» (взятой утром, до приема пищи и воды). «Заеды» (трещины в уголках губ) можно было исцелить, прикладывая к ним нож тупой стороной. Для лечения «желтухи» (гепатита) в еду (например, клубнику или хлеб) помещали живых вшей (нечетное количество) так, чтобы больной о них не знал. В случае успеха, по мнению информантов, должно было наступить исцеление.
Отметим, что некоторые заговоры и магические манипуляции, по мнению знахарей, может совершать почти каждый. Поэтому многим матерям малолетних детей они советуют простейшие приемы, способные избавить малышей от испуга, сглаза, «криксов» (бессонницы). Однако в сложных случаях необходимо привлекать знахарей.
Почти в каждой семье разводили домашние лекарственные растения вроде алоэ или герани, которые использовали при лечении гнойных ран; алоэ в смеси с медом и водкой применяли для лечения легочных заболеваний. Дикоросы широко употреблялись при лечении детских, гинекологических, желудочно-кишечных и других заболеваний. Иными словами, знание и использование общеупотребительных лекарственных растений не было привилегией исключительно знахарей. Травники отличались тем, что знали о растениях гораздо больше односельчан, им были известны тонкости сбора и нюансы приготовления лечебных снадобий и особенности их применения. Специфика обращения с лекарственными травами и приготовления с их помощью лечебных сборов во многом обусловлены мировоззрением знахаря.
Народная медицина в новых условиях
Обживание новых территорий, кроме недостатка квалифицированной медицинской помощи, всегда связано с трудностями адаптации к новым условиям природной среды, хозяйствования и взаимодействия с аборигенным населением. В сфере медицины славянское население Дальнего Востока в основном охотно перенимало знания и умения у соседей, например китайцев, которые «о травах не шибко распространялись, но сами травы давали» и были известны как «лекари-знахари». В среде старообрядцев, однако, не все предлагаемые китайцами способы адаптации к новой среде и составу пищи находили одобрение. Так, староверы не принимали в пищу «помидоры, не садили и чеснок, нельзя: китайская еда – грех». Однако со временем они стали использовать как противоцинготное средство черемшу и приучили к этому переселенцев, украинцев и белорусов.
Китайские целители помогали не только от укусов змей. Они учили использовать в лечебных целях мак, женьшень и другие дальневосточные растения (например, заваривать корни элеутерококка и делать настойки из него), продукты животного происхождения (например, желчи и струи кабарги), готовить яичное масло для лечения ожогов, лечить заболевания опорно-двигательного аппарата при помощи глины и прогревания.
Мак снотворный. Ботаническая иллюстрация, 1865 г.
Wellcome Collection
Вот как рассказывали о некоторых приемах китайского лечения переселенцы:
«Отец все лицо, руки опалил, грудь сильно погорела. Китаец пришел:
– Мадама, ханжа давай.
Смазал, перестала так пекти.
– Тыкву давай.
Тоненькими пластиками тыкву нарезал, обложил.
Назавтра пришел:
– Мадама, давай яички, пускай варятся, аж синие станут.
Желтки отделил (примерно десять на это масло). Сковородку на печку поставил, подклал под ее, чтоб скат был. Дым в хате; по сковородке сбегает, как деготь.
– Давай пиал.
Слил.
– А теперь будем смазывать. Три дня – и все хорошо будет.
Мажет, а оно аж черное. Мать не поверила… а что делать. Завязал:
– Снимать не надо.
Через три дня все побелело, зажило».
Подобные сообщения о том, как проживавшие на территории российского Дальнего Востока китайцы различными способами помогали переселенцам и учили их использованию местного природного сырья, встречаются очень часто.
Довольно быстро переселенцы оценили дальневосточное экзотическое лекарственное растение женьшень. По данным врача Н. В. Кирилова, к 1913 году «искателей женьшеня в Уссурийском крае имеется не менее 500 человек; часть из них выбирает у лесничих особые билеты на право поисков с платою по 10 рублей за год». Кроме того, Кирилов выступал с предложениями по «огородному» выращиванию хуторянами женьшеня (с привлечением на первых порах китайцев в качестве инструкторов), мака для получения аптечного средства, шелковицы (тутового дерева)[107].
Именно на Дальнем Востоке для лечения болезней суставов у людей и домашних животных переселенцы из Центральной России стали применять цветную глину, например: «Здесь уже свекровка Самусенка использовала зеленую глину для лечения, а белой белили».
Своеобразно складывались взаимоотношения переселенцев с местными жителями, которых называли «гольдами» независимо от национальной принадлежности: «Ходили друг к другу в гости, обменивались товарами. Я помню, во время войны старые гольды всегда с нами делились мясом… Гольды – умнейшие, благороднейшие люди. Ни одному русскому не удалось обмануть его. Только из скромности молчал гольд».
Однако в среде знахарей взаимодействие с местным и пришлым неславянским населением происходило иначе. Нуждающийся в помощи, например повитухи, обязательно ее получал. И сейчас, когда Дальневосточный регион России предстает по сравнению с началом ХХ века еще более пестрым в этническом отношении, знахари не отказывают человеку любой национальности: «Тазов знаю. Они приезжали ко мне лечиться. Они своим шаманам не верят. Я их спрашиваю: “Как вы еще не перемерли?” Они смеются. Они же с русскими смешиваются». Очевидно, это обусловлено тесным соседством с представителями различных этносов, спецификой знахарской практики как своеобразной системы медицинского содействия, а главное – мировоззрением целителя, видящего свое предназначение в помощи людям.
Условия новой экологической ниши вызывали изменения прежде всего в деятельности знахарей-травников, которые должны были освоить ресурсы дальневосточной флоры. Действительно, сейчас они широко применяют такие местные растения, как элеутерококк, лимонник и женьшень, которые стали использовать, перенимая опыт у китайцев («С китайцами в тайгу ходил. Они учили травы собирать»). Кроме того, по словам знахарей-травников, растения, распространенные в европейской части России и на Дальнем Востоке, могут различаться по своим свойствам или внешнему виду, например: «Копытень у нас и в европейской части много сходства имеет, но в лечебной сфере во многом отличаются. Омела белая: в европейской части у нее ягодка белая, у нас – красная, а свойства одинаковые». Значит, травник должен выявить такие различия и научиться использовать растения с учетом их дальневосточных особенностей.
Кроме лекарственной флоры, знахари осваивали некоторые лечебные природные ресурсы Дальнего Востока наравне с другими переселенцами: «Вот только кореец посоветовал нам медвежью желчь узнать – медвежья желчь или что-то другое. Вот взять чернило химическое, накапать в блюдце, если она вбирает чернила, желчь эта, значит, она медвежья, если расплывается – то это свининна желчь, – раньше диких кабанов били». Однако нам не встречалась информация о случаях, когда знахари обращались к китайцам или местным народам в лечебных целях.
В практике знахарей других «специализаций» явных влияний китайской медицины или лечебных практик местных народов не наблюдается. По-видимому, это связано с принципиально иными религиозно-мировоззренческими установками. Китайская медицина, основанная на теории пяти первоэлементов и двух источников жизненной энергии – инь и ян, – пронизанная, как считали наблюдатели начала ХХ века, мистицизмом и символизмом, допускающая использование, например, драгоценных камней в качестве лечебных амулетов, не могла найти отклика у знахарей, считающих себя в основном православными.
Очевидно, по этой же причине традиционная медицина коренных народов юга Дальнего Востока, в которой главным действующим лицом был шаман, не имела значимого влияния на практику восточнославянских знахарей. Кроме того, многие шептуны, например, считают исполнение заговора и магической процедуры без каких-либо изменений и новшеств обязательным условием их действенности. В то же время ощутимое сходство деятельности шамана и знахаря нашло отражение в бытовой лексике восточных славян: слово «шаманить» стало обозначать исполнение любого «суеверного» обряда, а шаманками и сейчас нередко зовут бабушек-знахарок.
Знахарка. Ф. Журавлев, конец XIX в.
Калужский музей изобразительных искусств
При этом знахари проявляли интерес к соседним народам, их культуре и медицинской практике. Нередко шаманы местных народов заслуживали очень высокую оценку знахарей: «Шаман – это прежде всего травник, целитель и высокообразованный человек». Однако принять «условия» шаманства знахари не могли, считая воззрения «гольдов» языческими: «Они чисто языческое такое, богов задабривали пищей… Обожествляют многое… Они и мне предлагали: переезжай к нам, мы сделаем тебя шаманом». Шаманизм оказался неприемлемым для знахаря-православного.
Наряду с этим знахарь готов перенимать полезные и отвечающие его мировоззрению знания других народов: «Они мне большой урок дали и в отношении к природе… Надо так у природы брать, как они. Испокон веков они жили, и природа не оскудевала… Это они меня научили: с тайгой на “ты” нельзя». Любознательность знахаря-травника порой простиралась настолько, что он даже пытался читать особые молитвы-заговоры, которые применяют «гольды» при сборе трав: «Это полунанайская, полукитайская молитва: лопото, лопото, панцуй дай, ципие, упие… Наши люди шибко бедные… и так далее. Они перечисляют все, это заговор, просьба к богам: жене нужно платье, детям в школу идти… В те времена и я читал их молитвы, но, когда попробовал читать свои, мне везло больше». По мнению знахаря, если во время сбора женьшеня читать такую молитву, она все равно будет помогать, поскольку он (знахарь) уже «намоленный».
Любопытно сравнить, как происходит взаимовлияние этносов в области духовной культуры. Например, проблема культурного взаимодействия славянских переселенцев с иноэтничным местным населением в Средней Азии поднимается в монографии О. И. Брусиной. Автор обращает внимание на различные аспекты жизнедеятельности новопоселенцев, в частности народную медицину: «Еще в наше время, когда медицинская культура, казалось бы, сделала огромнейший шаг вперед, большим авторитетом среди узбечек пользовались приемы народной медицины и знахарства, сохранившиеся в практике русских старожилов», причем русские никогда не пользуются услугами местных специалистов – бакши, «а скорее всего, и не знают об их существовании»[108].
В то же время, например, насаждение христианства среди коренных народов Амуро-Сахалинского региона в XIX веке не имело большого успеха: традиционные верования оказались более живучими. И только к концу ХХ века, под воздействием сначала православных и католических миссионеров, а затем советской власти, многие традиционные воззрения коренных народов Дальнего Востока были утрачены или трансформированы в соответствии с требованиями времени. Как видим, взаимодействие этносов в области духовной культуры происходит довольно медленно, а среди «специалистов» по магическим практикам, чья деятельность связана с сакральными традиционными представлениями и верованиями, такие взаимовлияния практически не наблюдаются[109].
Однако не на всех заселяемых территориях славянское население было настолько консервативным. Старожилы Сибири, по наблюдениям некоторых исследователей начала ХХ века, восприняли почитание местных шаманов наряду с «волхитками» и «еретиками»: «Православные – крестьяне, горожане, а иногда даже местное духовенство – призывают шаманов для врачевания своих болезней; их просят ворожить о пропажах, шаманить насчет судьбы, охоты и т. п.»[110]. При этом сохранялись традиционные для восточных славян воззрения по поводу лиц, практикующих магическую деятельность.
О подобных фактах, происходящих в Дальневосточном регионе, имеется только сообщение В. К. Арсеньева: «Русские крестьяне недалеко ушли от инородцев в своем духовном и умственном развитии. Так, крестьяне с Мариинского, если потеряют в лесу лошадь, идут к шаманам гиляков и просят их пошаманить и указать, где искать пропавшую скотину».
Итак, проследив бытование знахарства среди восточнославянского населения юга Дальнего Востока, можно сказать, что оно хорошо адаптировалось к условиям новой природной среды и нового этнического окружения (знахари стали использовать в своей практике дальневосточные растения, минералы, продукты животного происхождения). Кроме того, «знающие» проявили толерантность к другим народам (помогали и продолжают помогать людям иной национальности и вероисповедания). Стоит также отметить консервативность в области лечебно-магической практики (в деятельности знахарей не прослеживается влияние соседствующих религий и магических традиций – шаманизма, даосизма). Важно отметить, что знахарство играло большую роль в адаптации славянских переселенцев к новым условиям.