Я жду до полудня воскресенья, и только тогда пишу Айзее. Отправляю дурацкое сообщение: «Чем занимаешься?» – потому что не представляю, каким образом восстановить мост, который я разрушила вчера.
Обычно он отвечает быстро, но сейчас проходит почти полчаса, прежде чем на экране высвечивается: «Ничем».
Упав духом, пишу Паломе длиннющее сообщение – пересказываю весь вчерашний кошмарный провал. Палома с Лиамом частенько препираются. У них бывают разногласия и по важным вопросам, и по мелочам, но их преданность друг другу нерушима. Если кто и даст мне полезный совет, как заделать пробоину, которую я же и создала, – так это Палома.
Она мгновенно перезванивает:
– Подруга, тебе надо поговорить с ним лично.
– А если он больше не хочет иметь со мной ничего общего?
– Тогда он не тот, за кого мы его принимали.
– Палома, – я с трудом сглатываю ком тревоги, больше похожий на камень в горле, – а если я все разбила вдребезги?
От сочувствия в ее голосе я ощущаю себя еще более виноватой:
– Тогда я помогу тебе собрать осколки.
Наступает понедельник, и в школе меня грызет тревога – так, что болит живот. По расписанию я с Айзеей не пересекаюсь до последнего урока, керамики, а когда он наконец начинается, меня буквально трясет от волнения. Айзея неторопливо входит в гараж мисс Роббинс только в начале урока, тем самым лишив меня всякой возможности переговорить с ним до звонка.
Палома сочувственно пожимает плечами.
Мисс Роббинс напоминает нам о сроках сдачи работ, а потом мы приступаем к делу.
– Пожалуй, пойду покручу гончарный круг. – Палома соскакивает с табурета и, глядя на меня, едва заметно кивает на Айзею.
Он тоже встает, но отойти не успевает – я хватаю его за руку.
– Ты не поможешь мне выбрать глазурь?
Его темные глаза смотрят на меня с подозрением – он знает, что это просто предлог, – но все-таки идет за мной в кладовку. Я прикрываю за нами дверь, как мы делали всегда, когда тут уединялись, и поворачиваюсь к нему.
Его безразличный вид меня пугает.
– Я облажалась, – с места в карьер начинаю я разговор, который мысленно репетировала с субботнего вечера. – Я вела себя так, будто ты для меня ничего не значишь, и это было ужасно неправильно, и чувствую я прямо противоположное! Просто… для меня это ново – знакомить парня с родителями. И в нормальных обстоятельствах смутишься, а в моих… в наших, я хотела сказать, – все еще сложнее. Я пытаюсь понять, как лучше, и, возможно, не раз еще накосячу, но я учусь, стараюсь. Честное слово, Айзея, я больше никогда не буду обращаться с тобой как с пустым местом.
Лицо его непроницаемо.
Потом Айзея произносит:
– Ты переживала из-за этого все выходные?
– Я… да. Надеялась, что удастся поговорить вчера, но ты, похоже, не был готов к диалогу.
– Не был. – Он смотрит на меня так пристально, что я преодолеваю желание отвести взгляд. – Ты обошлась со мной хреново.
– Знаю.
– Не буду притворяться, что все понимаю.
– Я и не жду этого.
– Но я ценю твои извинения.
– Я говорила искренне.
– Знаю. Итак… вот она? Наша первая ссора?
Мне кажется – или в его голосе слышатся ироничные нотки?
– Наверное, – говорю я и рискую улыбнуться. – Пусть она же будет и последней.
Айзея подходит ко мне вплотную, прижимается щекой к моей макушке, и я выдыхаю тревогу, которая копилась с субботы. За последние несколько недель я прикипела к нему. Если он решит уйти – если я и дальше буду его отталкивать, – мне крышка. Меня все равно что выбросят без парашюта в свободное падение, и я буду падать, падать на твердую беспощадную землю.
– Не отказывайся от меня, – шепчу я в его толстовку.
Айзея целует меня – короткий поцелуй, но в нем – сдерживаемая страсть. Слегка отстраняется, будто вынужденно. Потом проводит ладонями вверх по моим предплечьям, возвращая меня в настоящее, и говорит:
– Лия, даже если бы я захотел – не смог бы.