Я смотрю, как Айзея удаляется, и у меня разрывается сердце. Особенно когда я думаю о том, что будет дальше. Айзея позвонит Марджори, чтобы она его подвезла. Забьется в свою комнату. Будет страдать.
И все из-за меня.
Я бреду по лужайке к крыльцу и скрываюсь в доме. В прихожую галопом вылетает Майор, виляет хвостом, тычется носом, ласкается. Я огибаю его, а в гостиной сажусь у стола и пристально таращусь на очередной семейный пазл – натюрморт с зелеными суккулентами. И жду родителей.
Я ожидаю ссоры.
Я даже хочу ссоры.
Я успеваю подобрать три краевые детали пазла, прежде чем папа и мама входят в дом.
Папа взвинчен.
Мама отводит глаза.
Они кладут на столешницу ключи, телефоны, кошельки.
Папа говорит:
– Лия, мы не сердимся.
Я ему не верю.
Девчонки были правы. Зря я не сказала родителям об Айзее сразу. Да, было бы непросто, но теперь, когда Айзея задет за живое, а родители потрясены – все гораздо хуже.
– Мы просто удивлены, – продолжает папа. – И растеряны.
Мама судорожно втягивает воздух.
– Кто он такой?
Мне не нравится, как они оба надо мной нависают. Сели бы, что ли! Чтобы мы разговаривали на равных.
– Знакомый по школе, – отвечаю я. – Он тоже ходит на керамику.
– А он… – мама осекается, замолкает, чтобы успокоиться. – Ты держала его за руку.
Понятия не имею, что ответить. Да, держала.
Разве это так ужасно?
Какая-то часть меня радуется, что тайное стало явным. Какая-то – жалеет, что не удалось сохранить Айзею только для себя. А какая-то желает просто гореть, гореть и сгореть дотла и чтобы пепел унесло и развеяло ветром.
Кем себя возомнили родители, если допрашивают меня, чего это я прошлась за руку с парнем? Когда я впервые поцеловалась с Беком у них на глазах, мне было пятнадцать и они тогда обрадовались. Потом месяцами твердили, что пора залечивать раны, двигаться дальше, прокладывать свой путь. А теперь, когда убедились, что именно это я и делаю, ведут себя как махровые лицемеры!
Мама топчется возле буфета, на котором гордо выставила мой кривой горшок, слепленный в прошлом месяце; он кренится набок, как Пизанская башня. Папа садится за стол. Наклоняется вперед, точно я солдатик-салага, который ему подчиняется.
– У вас с этим мальчиком все серьезно?
Вдох-выдох, секунду я подумываю соврать. Но не могу. Особенно после того, как на улице сделала вид, будто он мало для меня значит.
– Точно не несерьезно.
– Почему мы только сейчас о нем узнали?
– А вот поэтому, – отвечаю я настолько резко, что у обоих открываются рты. – Потому что вы смотрите на меня так, будто я чудовищно провинилась, будто отреклась от своей судьбы. Я знала, что все будет именно так!
– Лия… – начинает мама, но я прерываю ее:
– Ничего плохого я не совершаю. Я просто… просто пытаюсь дать жизни еще один шанс. Но вы глубоко заблуждаетесь, если решили, что меня не мучит чувство вины, когда я с Айзеей. Если вы считаете, что я больше не тоскую по Беку, – вы ошибаетесь. А если думаете, будто я способна полюбить лишь раз в жизни, – ну, тогда, возможно, вы меня вообще не знаете.
У папы в глазах блестят слезы.
Мама складывает руки, точно в молитве, лицо у нее искажено от огорчения.
– Просто мы беспокоимся, не слишком ли ты рано…
– А это уже не вам решать! – отрезаю я. – Вы потеряли право высказывать свое мнение ровно пять минут назад – там, во дворе. Как вы обошлись с Айзеей! Господи! Мне так стыдно. Страшно представить, каково ему.
Мама делает шаг ко мне:
– Деточка, прости меня. Прости нас.
Папа кивает:
– Мы все исправим. В следующий раз, когда увидимся с ним, все будет как надо.
У меня перед глазами Айзея, его убитое лицо.
Сомневаюсь, что будет следующий раз.
Мои родители причинили ему боль, но хуже всего поступила я.
Я позволила ему уйти.