Этот вопрос застает меня врасплох. Я отхожу на край площадки и сажусь на скамейку, возле которой дремлет Майор.
За ребрами что-то давит – там, где прежде ровно и четко билось сердце.
Айзея садится рядом, мяч кладет на траву и придерживает ногой. На потертом носке кеда – знакомая россыпь розовых звездочек, маленькая галактика.
– Мне интересно, – объясняет Айзея. – Я хочу тебя понять.
– Знаю. Просто… мне нелегко об этом говорить.
– Это я уловил. Не надо было мне…
Жестом останавливаю его. Набираю в грудь воздуха и делаю решительный рывок:
– В прошлом году, двадцать второго ноября, умер мой парень.
Взгляд Айзеи тускнеет, и мне становится страшно, что я погасила в нем эту искру, этот задор.
– Господи, Лия. Прости. Какой ужас. Я понятия не имел. А ты… ты так спокойно держишься.
– Нет. Я несчастна, как ты и говорил.
– Ты его знала по Вирджинии?
Киваю.
– И по Вашингтону и Северной Каролине. Его отец военный, как и мой. Наши родители дружили еще до нашего рождения.
Не знаю, зачем вываливаю Айзее все эти подробности, о которых он не спрашивал. Но тот день в школьном коридоре, внезапный поцелуй, несколько недель на керамике, несколько встреч в клубе искусств… все мое знакомство с Айзеей – цепочка коротких отрывочных эпизодов. Между ним и мной есть связь – теперь я это признаю. Но она совсем не такая, как годы и годы общих впечатлений и воспоминаний, уйма лишь нам двоим понятных шуток и совместная история длиной в жизнь, которая была у нас Беком.
И все же я доверяю Айзее.
Более того, мне не противны эти бабочки в животе – волнение, нежность и надежда, которые я испытываю рядом с ним.
Сердце щемит, когда думаю: каково было бы Беку, узнай он, что меня тянет к другому парню.
Однажды – мы тогда жили в Колорадо, и папа собирался в Афганистан – я услышала их с мамой разговор. Из-за двери родительской спальни доносились мамины рыдания, и я замерла на месте.
– А если ты не вернешься домой? – дрожащим голосом спросила она.
Папа ответил – мягким тоном, но решительно:
– Тогда ты найдешь кого-нибудь другого.
– Никогда в жизни.
Несколько секунд душераздирающей тишины, и снова папин голос:
– Ханна, я хочу, чтобы ты так поступила.
Я ушла к себе в комнату и расплакалась. Жалела маму и папу, ведь ужасно, когда тебя втягивают в такой разговор. Мы с Беком никогда не обсуждали «Что, если…» – мы были юны, порывисты, непобедимы. И все же я снова и снова терзаю себя этим непостижимым вопросом: что, если бы умерла я? Мне бы хотелось, чтобы Бек страдал вечно?
Или чтобы он полюбил кого-то еще?
– Что с ним случилось? – спрашивает Айзея.
– Сердечный приступ, – тихо-тихо отвечаю я. – Обширный инфаркт. На ровном месте.
– Господи. Сколько ему было лет?
– Восемнадцать.
– Он болел?
– Вообще нет!
Айзея с трудом переводит дыхание.
– Черт, Лия. Я тебе так сочувствую.
Ветер ерошит мне волосы. Майор вздыхает и сворачивается клубком, пряча нос. Смотрю на Айзею. А он смотрит в сторону, на площадку. Резкий профиль. Широкий лоб. Густые брови. Острые скулы. На переносице горбинка после перелома – кого другого, более тщеславного, она бы, может, и расстраивала. Уголки рта опущены, и от этого лицо кажется усталым.
В этом отношении Айзея совсем как Бек. У него всегда на лице написано, что он чувствует.
– Ты как? – спрашиваю я.
Он смотрит мне в глаза.
– Да не очень. А ты?
– Я уже давно не очень.
Айзея поворачивается ко мне:
– Чувствую себя полным идиотом. Теперь, когда уже знаю, что ты испытываешь… Ох, зря я тебе навязывался.
– Ты не навязывался.
– Да, это чушь собачья. Я тебя обнял еще прежде, чем узнал твое имя. Я пошел за тобой в кладовку. А теперь вот он я, в твоем чертовом районе. Ты же наверняка думаешь, что я спятил.
– Айзея, если бы мне не хотелось твоего внимания, дружбы или не хотелось разговаривать с тобой в кладовке, я бы тебе сказала. Честное слово.
Он наклоняется, гладит по голове пса:
– Как его зовут?
– Майор.
– Хороший мальчик.
– Это точно! Папа привез его в прошлом году, надеялся, что появится собака и станет получше.
– Стало?
Я задумываюсь:
– Пожалуй, терпимее. Я не могу выпасть из жизни даже в самые плохие дни. Потому что, у меня пес, который сжует мою обувь, если я его не выгуляю. Долгое время мне нужен был именно такой стимул.
– Плохие дни имеют свойство накапливаться, – говорит Айзея.
Хочется спросить, а как справляется с плохими днями он. Хочется узнать, как так случилось, что он поселился у Марджори. И какая у него любимая вредная еда, самая нелюбимая книга и что он думает делать после школы. Но солнце уже садится, и родители, наверное, ждут меня дома. И все-таки есть кое-что, чего я не могу не сказать.
Не сводя взгляда со звездочек у него на кеде, признаюсь:
– Я тоже хочу видеться с тобой не только на занятиях. Просто… я еще не разобралась в себе. Не знаю, что правильно, но стараюсь понять.
– Ты говоришь, что я должен набраться терпения, – отвечает Айзея.
– Я прошу тебя набраться терпения, – уточняю я. – И говорю, что ты мне нравишься.
На лице Айзеи снова улыбка.
– Тогда задавай темп. А я буду держаться рядом.