Мой портрет, который нарисовал Айзея, теперь висит на доске над столом. Странновато видеть этот рисунок рядом с фотографиями Бека, но мне нравится, как Айзея меня видит: девушка с искорками в глазах, с крошечным шрамом и уймой секретов.
Так рисунок висит несколько дней, а потом мама приносит мне одежду после стирки и замечает рисунок. Придвигается поближе:
– Это ты нарисовала?
Я сижу на кровати, занятая домашкой по физике.
– Нет. Это из клуба искусств.
– Ты туда вступила?
– Да, это школьный клуб, мы занимаемся по четвергам, в классный час.
Вот так-то. Больше никаких сведений. Надеюсь, маме этого хватит.
Но она садится рядом со мной на кровать, потревожив дремлющего Майора.
– Разве там не требовалось разрешение родителей?
– Чтобы рисовать на территории школы в учебное время? Нет.
Мама кивает на портрет:
– А кто автор?
– Еще один ученик из клуба.
– Подруга?
– Господи, мам. Ну что за допрос-то?
Она вздрагивает от моей резкости, как от удара. Обиженно моргает и говорит:
– В манере Пикассо. У нее хорошо получилось.
– У него, – поправляю я.
Это «у него» поражает маму как гром среди ясного неба. Она ахает.
– Его зовут Айзея, – объясняю я, смягчившись. – Мы вместе занимаемся на керамике. Когда он сказал мне, что в школе есть клуб искусств, я решила – наверное, интересно, и записалась.
– А-а… Что ж, это неплохое занятие для классного часа.
Оливковую ветвь, которую я протянула, мама принимает настороженно. Непривычно так общаться с ней – вся эта осторожность и вежливость – после того, как я так долго держала ее на расстоянии.
Я пожимаю плечами:
– Лучше, чем тусоваться с подружками в библиотеке.
Теперь мама улыбается.
– Не обесценивай дружбу. Мы с Берни бы друг без друга пропали. Кстати, о Берни. Она сказала, что обсуждала с тобой весенние каникулы. И что Коннор выходит в отставку. Мы с отцом надеемся, что ты поедешь на церемонию с нами. Остановимся у Бёрнов. Они будут рады принять и тебя.
На фразе «остановимся у Бёрнов» меня перемкнуло.
Дома у Коннора с Берни я не была с тех пор, как через неделю с лишним после похорон Бека проснулась среди ночи в холодном поту. До рассвета оставалось еще много времени, но я была настолько на взводе, что вылезла из постели. Набросила флисовую кофту, натянула шерстяные носки на легинсы, сунула ноги в сандалии. Прокралась на кухню, стащила папины ключи и смылась через парадную дверь.
На земле кое-где блестела наледь. Родители бы скорее отрубили себе руки, чем разрешили мне водить по скользким улицам, да еще когда я вымотанная и заплаканная. Но мне предстояла миссия. Ведь проснулась я потому, что вспомнила одно давнее сообщение от Бека – в нашем многолетнем чате.
«Если я сегодня умру, найди у меня в шкафу порножурналы… Выброси в помойку, чтобы мама не увидела».
Я написала Берни, что сейчас приеду.
Ехала, пригнувшись к рулю папиного «форда-эксплорера», каждые три метра притормаживала, потому что боялась, как бы внедорожник не занесло на гололеде, а то ведь недолго слететь в канаву и носом в подушку безопасности. Несколько раз я думала повернуть назад, но, клянусь Богом, журнальчики Бека словно призывали меня через весь город.
Берни ждала меня на крыльце – фланелевый халат поверх свободного свитшота с надписью «Команда легкоатлетов школы "Роузбелл"».
Свитшот Бека…
Я одолела скользкие ступеньки. Берни крепко обняла меня и провела в дом. В гостиной у нее было устроено гнездо из пледов на диване. На кофейном столике – кружка с недопитым чаем, и из нее свешивалась нитка от пакетика.
– Заварить тебе? – она перехватила мой взгляд.
– Нет, спасибо.
– Горячего какао?
– Тоже нет.
– Телевизор включить?
– Вообще-то я хотела в комнату Бека. Я там беспорядок устраивать не буду, – добавила я.
За полторы недели после смерти сына Берни у меня на глазах сорвалась только один раз. Накануне похорон она поймала близняшек в комнате Бека: они, стоя на четвереньках, светили фонариками под кровать и искали там брата. Берни вцепилась себе в волосы, побагровела и взорвалась от ярости.
– Нельзя ходить в комнату Бека! – закричала она тогда так страшно и дико, что Нора и Мэй ударились в слезы. Я стояла на лестнице и смотрела, как Коннор утешает малышек, а мама уводит рыдающую Берни в спальню.
– Я просто… – Мне с трудом удалось стряхнуть воспоминание. – Просто хочу быть ближе к нему.
– Лия, конечно, – ответила Берни. – Иди.
В комнату Бека я не заходила с того утра после его смерти. И, наверное, с минуту простояла под его дверью, прежде чем решилась войти. Казалось, он вот-вот вернется, влетит, сбрасывая обувь, плюхнется на постель и сгребет меня в охапку.
И это мне было нужно как воздух.
Я вошла, опустилась на коврик, прижалась лбом к одеялу.
Постель пахла Беком – чистый, знакомый запах.
Когда я осознала, что рано или поздно запах выветрится, у меня до боли сдавило грудь.
Я встала, включила настольную лампу, потом добрела до встроенного шкафа и отодвинула дверцу. Передо мной была одежда Бека, его спортивные принадлежности, несколько пар кроссовок, – и во всем этом его присутствие ощущалось так остро, что я вдохнула и не смогла выдохнуть и теперь хватала ртом воздух.
Должно быть, меня накрыла паническая атака: организм наконец сдался под напором горя.
Вдохнуть не получалось.
Сердце бешено стучало, голова шла кругом. Перед глазами все поплыло…
…а потом откуда-то донеслось, словно эхо: «Амелия, дыши!»
Я сделала судорожный вдох – воздуха не хватало, и все-таки он резал мне легкие.
Ослабев от головокружения, я ждала, пока сердце сбавит галоп, дыхание выровняется, и только тогда заглянула на верхнюю полку шкафа. Да, верно, коробка, и на ней наклейка «Солдатики». Я поставила коробку на пол и открыла дрожащими руками. И увидела хорошо знакомых солдатиков – внушительную коллекцию. Когда-то я часами играла в них с Беком – разыгрывала романы между ними и Барби, а Бек устраивал батальные сцены и разрушал фортификации, выстроенные из журналов Берни по домоводству.
Одну за другой я извлекала пластмассовые фигурки – Бек ни за что не назвал бы их куклами или игрушками – и складывала на ковер, пока наконец под слоем солдатиков не обнаружились три номера «Плейбоя» и один «Хастлера», с очень красивыми, очень отретушированными и очень голыми женщинами. Журналы выпустили еще до моего рождения, и их некогда глянцевые обложки были местами порваны и помяты. Они выглядели основательно зачитанными, и это было вообще-то довольно мерзко, но все равно казалось забавным – даже сейчас, когда я была эмоционально разбита.
Где Бек их взял?
Я никогда не узнаю.
– Лия? – окликнула меня Берни.
Я так и подскочила, схватившись за сердце. Господи! Если мама Бека застукает меня в его комнате над порножурналами, она больше не пожелает со мной разговаривать.
Я громким шепотом ответила:
– Секунду, я иду!
Сложила журналы пополам и сунула за пояс легинсов. Прикрыла сверху флисовой кофтой. Погляделась в зеркало на двери. Лицо – призрачно-бледное, но журналов под курткой не видно. Берни не заметит. Я убрала солдатиков в коробку, вернула ее на полку и распахнула дверь комнаты.
Берни стояла на лестнице и смотрела на меня сверху:
– Ты как? Ничего?
Я кивнула и скрестила руки на животе, прикрывая журналы, которые собиралась контрабандой вынести из дома.
– Я поеду, пожалуй.
– Да? Ладно. Приезжай еще. Нора и Мэй расстроятся, что не увиделись с тобой.
Я кивнула:
– Обязательно приеду.
По дороге домой я заехала на заправку и выкинула журналы в мусорный бак, рыдая так, будто выбросила что-то по-настоящему ценное.
С тех пор я не отваживалась переступать порог дома Бёрнов.
– Я не готова возвращаться в Роузбелл, – объясняю я маме. – Не уверена, что вообще когда-нибудь смогу.
– А ты подумай, – мама треплет меня по руке. – Может, съездишь – и полегчает.
А может, наоборот, станет намного хуже.
Наши взгляды встречаются. В маминых глазах светится оптимизм. Она думает, что наконец-то достучалась до меня, только теперь мне интересно знать, зачем ей это надо.
Она пришла только чтобы дожать меня насчет поездки к Бёрнам?
– Я не хочу в Роузбелл, – повторяю я. – Никогда больше.