На ланч я прихожу последней. Девочки уже собрались за столом в школьном дворе. Погода солнечная, но холодная, так что, прежде чем сесть рядом с Паломой, я застегиваю куртку до подбородка.
– Где ты была во время классного часа? – интересуется она.
– Ходила к мисс Роббинс в мастерскую – в клуб искусств.
– А-а.. – И Палома добавляет: – Зачем?
– Не знаю… По описанию показалось интересно.
Лицо у Паломы недоверчивое, на нем так и написано: «Не ври мне».
– В клубе состоит Айзея, – вспоминает она.
– Айзея Санторо? – уточняет София.
Палома улыбается.
– Единственный и неповторимый.
Миган поднимает бровь:
– А у вас с ним?..
– Нет! – выкрикиваю я. И спокойнее добавляю: – У нас с ним ничего.
– Они просто общаются, – заявляет Палома.
Миган и София скептически переглядываются.
– Серьезно, – говорю я. – Он просто друг.
– И одноклубник, – добавляет Палома.
– И баскетболист, – вставляет София.
– И красавчик. – Миган многозначительно поднимает брови. София делает потрясенное лицо, и Миган смеется. – Что? Я же не слепая.
– Вы ужасные, – говорю я, но подразумеваю обратное: они самые лучшие. Смешат меня, даже несмотря на то, что мне хочется в панике забиться под стол.
Это неправильно – то, как у меня колотится сердце в присутствии Айзеи. То, как вспыхивают щеки, когда наши с ним взгляды встречаются. А эти бабочки, которые порхали у меня в животе на занятии в мастерской? Я-то думала, те бабочки умерли и погребены – им полагалось быть погребенными.
И тем не менее…
Наверное, все эти душевные муки отражаются на моем лице, потому что Палома приобнимает меня за плечи.
– Ну, если в один прекрасный день он станет больше чем просто другом – и хорошо.
Соф кивает.
– Я читала, что, когда влюбляешься в другого после смерти первого любимого, это значит – первые отношения были по-настоящему особенными. Иначе ты бы не рискнула и не совершила новую попытку.
– Может, и так, – отвечаю я. – Но как-то уж… слишком быстро.
«Правда слишком быстро или нет?» – спрашиваю я Бека.
Он не отвечает.
– Лия, – говорит Миган, – никто не ждет, что ты будешь скорбеть и горевать вечно.
Наверное, она права, но мы с Беком были так прочно связаны, что зачастую мне кажется: он еще жив, дышит, просто сейчас в Университете Содружества, или Коннора перебросили в какой-то далекий штат, а с ним и всю семью, включая Бека. Когда тоска достигает пика и грозит просверлить дыру у меня в груди, я позволяю себе фантазии: будто мы с Беком снова встретимся после весенних каникул или уже летом. Иногда воображаю, будто ему можно позвонить. А иногда мое сердце обращается к нему.
Это и есть горевать?
Миган бросает в меня чернику. Ягода попадает в плечо.
– Ау, о чем думаем?
Вздыхаю.
– Просто… вот бы существовали четкие правила на такие случаи. Нерушимые правила. Которые все соблюдают. Ну, допустим, я и правда хочу, чтобы Айзея стал для меня больше чем просто другом. Как мне вообще рассказать ему про Бека? Как представить его родителям? Как сообщить маме и папе Бека, что у меня новый парень?
– Разберешься, когда придет время, – говорит Палома.
София кивает:
– Сначала определись, готова ли ты.
– А потом, – добавляет Миган, – реши, нужен ли тебе именно Айзея.
Палома улыбается мне:
– Думаю, да. Вы с ним строите друг другу глазки на керамике.
– Эй! Я никому не строю глазки.
– Я вот к чему, – продолжает Палома. – Вокруг Айзеи десятки девчонок, которые так бы и прыгнули ему на шею, помани он пальцем. Но только я ни разу не видела, чтобы он хоть к кому-то проявлял нечто большее, чем вежливый интерес. Пока не появилась ты.
– Он и ко мне проявляет вежливый интерес, – слабо возражаю я.
– Нет. – Палома смеется. – На тебя он смотрит как голодающий на двойной гамбургер с беконом и сыром.
И мы все валимся от хохота.
Отвлечение внимания
В один хмурый четверг, в клубе искусств, парень рисует портрет девушки.
Она вся на нервах.
От его пристального внимания, от его сосредоточенного взгляда…
Да черт побери!
Ей нужно отвлечься, куда-то выплеснуть свою энергию, свою нервозность.
Она вынимает из сумки дневник, кладет на колени – чтобы парень не видел, что она там пишет, – и притворяется, будто Очень Занята.
Он рисует, напевая себе под нос грустную мелодию. Не фальшивит, чему девушка ничуть не удивляется.
Пальцы у нее дрожат, почерк – как курица лапой, а ведь обычно она пишет очень аккуратно и разборчиво.
Он рисует, и у нее такое чувство, будто его взгляд – теплый луч, который касается ее лба, щеки, шеи.
Когда он дорисует?
Загвоздка не в том, что она несчастна, – наоборот, в том, что это не так.
Он напевает веселее. Ему нравится рисовать ее лицо?
Их взгляды встречаются. Он улыбается. Ее сердце подскакивает.
Она смущена. Взволнована. Испугана.
Не из-за него – из-за своих чувств.
Таких противоречивых. Таких сильных. Новых. И неоспоримых.
Он рисует, она пишет, он напевает, она рвется на части.
Преподавательница обходит класс, раздает похвалы и замечания.
Задерживается около него.
Девушка откладывает ручку и смотрит на преподавательницу, пока та наблюдает за работой парня. В глазах преподавательницы светится восторг.
– Вам повезло, – говорит она девушке. Звучит дико, потому что везучей девушка не чувствовала себя уже очень давно.
Преподавательница идет дальше.
Парень протягивает девушке рисунок.
– Это тебе, – говорит он. Показывает карандашом: – Я не забыл про твой шрам.
Смотрит на нее с надеждой.
Она принимает портрет.
Рисунок получился абстрактным, но, похоже, он рисовал так нарочно.
Ее решимость, когда-то безграничная, начинает истощаться.
А так можно?
Разве так полагается?
Неужели вот это и есть ее судьба?
Если бы знать наверняка!
Она смотрит на его рисунок – свое лицо – и говорит:
– Как красиво.