Про клуб искусств я девчонкам ничего не сообщаю. Палома, Миган и Соф удивятся, когда я не явлюсь в библиотеку, но я пока не готова отвечать на расспросы, почему вдруг ни с того ни с сего в середине выпускного года решила вступить в клуб.
Я торопливо пишу в наш чат: «Сегодня в библиотеку не смогу!» – а потом направляюсь в дальний край кампуса. В мастерскую мисс Роббинс проскальзываю, когда уже раздался звонок. Все поворачиваются – посмотреть, кто пришел. Море незнакомых лиц, за исключением Айзеи Санторо. Рядом с ним, как всегда, Тревор.
– Добро пожаловать, Лия! – приветствует меня мисс Роббинс. – Выбирай место, и мы начнем.
За столом Айзеи как раз есть свободное место. Он замечает, куда я смотрю, и манит меня к себе, выдвинув стул ногой.
– Слышал, ты вчера подкинула моего друга до дома, – говорит Тревор, едва я сажусь.
– Было дело. – Я пытаюсь решить: важно ли, что Айзея рассказал лучшему другу об этой десятиминутной поездке?
Айзея улыбается мне.
– Она спасла мою задницу.
Щеки у меня вспыхивают.
Миссис Роббинс объясняет сегодняшнее задание: будем рисовать вслепую.
– Рисуйте, глядя на объект, а не на бумагу. На рисунок посмотрите, только когда закончите.
Она показывает нам образцы работ: пейзажи и натюрморты – вазы с фруктами. Все это нарисовано так, будто трудились первоклашки.
– Это превосходное упражнение, которое поможет вам научиться рисовать то, что вы видите на самом деле, а не то, что, как вам кажется, вы видите. Начнем мы с портретов и на следующем занятии продолжим, так что рисуйте не спеша. Разбейтесь на пары, а я пока раздам материалы.
Я не успеваю запаниковать, с кем мне работать, как Айзея уже придвигает стул ко мне.
– Вот так, да, чувак? – шутит Тревор. – Бросаешь меня?
– А ты заведи нового друга, – советует ему Айзея. – По моему примеру.
Тревор смотрит на нас, потом нарочито закатывает глаза и тащится к столу на троих – у самой кладовки, где печь для обжига. Мы с Айзеей сидим в гнетущем молчании, пока мисс Роббинс не подходит к нам с бумагой и карандашами.
– Не подглядывать, – напоминает она.
Айзея придвигает мне лист бумаги.
– Хочешь рисовать первая?
– Обещаешь не обижаться, если у меня получится монстр?
– Обещаю, – с улыбкой отвечает Айзея.
Я разглаживаю лист, выбираю карандаш, намечаю точку у верхнего края листа, где полагается быть макушке. Потом поднимаю взгляд и всматриваюсь в Айзею. Повезло: у меня есть официальное разрешение изучать его лицо сколько понадобится, чтобы нарисовать черные волосы, сильный подбородок и переломанный нос. Айзея сидит неподвижно, как статуя, и не сводит с меня глаз – и ух как они блестят.
– Разве ты не должна рисовать? – спрашивает он.
В помещении шумно, все заняты делом, но его вопрос я слышу четко, как по детскому телефону из двух жестяных банок, соединенных ниткой.
– Я… да. И правда. – Смущенно смотрю на чистый лист и вижу: карандаш сжала так, что костяшки пальцев побелели.
– Эй, ты чего? – шутливо упрекает Айзея. – Чур, не подглядывать! – Двумя пальцами показывает себе на глаза. – Вот сюда смотри!
Я фыркаю от смеха, как будто мне предложили глупейшее задание, как будто я не изнемогаю от неловкости, что приходится общаться с Айзеей вот так. Но потом послушно смотрю ему в глаза и принимаюсь за дело. Даже не заглядывая в рисунок, и так знаю: получается полный кошмар. Но я старательно продолжаю, рисую волнистые волосы, сильный подбородок, четкие брови. Пытаюсь передать на бумаге его глаза: большие и слегка раскосые, обрамленные густыми темными ресницами. И лиловатые тени под глазами – верная примета, что Айзея плохо спит. Намечаю их легкими штрихами. Интересно, почему он не спит по ночам, думаю я, и принимаюсь за его асимметричный нос.
Айзея переводит взгляд на листок – посмотреть, что у меня получается. Потом снова смотрит мне в глаза, и уголки его губ уже приподняты в ухмылке – такими я их и рисую, эти полные губы, насмешливо изогнутые.
Пожалуй, можно на этом и закончить, но для верности я изучаю его лицо еще несколько секунд. Забыла про шрам! Сегодня шрам не видно под волосами, но не нарисовать его нельзя – это все равно что отрицать луну, когда на небе солнце.
– Готово. – Откладываю карандаш.
Придвигаю к нему листок, страшась посмотреть на рисунок.
Он внимательно рассматривает его. Я все боюсь – сейчас он засмеется, потому что образцы, которые нам показала мисс Роббинс, были просто ужасны и у меня наверняка не лучше. Но Айзея говорит:
– Неплохо. В смысле, это полная хрень, но ты добавила детали, благодаря которым я узнаваем.
Кладет рисунок на стол. Да, получилось ужасно, однако я понимаю, что имеет в виду Айзея. Он показывает на тени под глазами:
– Видишь, ты изобразила меня усталым. И мой нос. Ты изуродовала его очень правдоподобно.
Я улыбаюсь.
– Нос сломан?
– Ага, неоднократно.
Показываю на нарисованный шрам:
– А это?
Айзея откидывает волосы со лба, обнажая настоящий шрам:
– Впилился башкой в угол кофейного столика.
Я прикасаюсь к внешнему уголку собственного левого глаза – там тоже шрам, но не больше лимонной косточки.
– Когда мне было четыре, я прыгала на родительской кровати и споткнулась о подушку. Ударилась лицом об изголовье. Фингал не сходил целую неделю.
– Следы хулиганства, значит. Но давай придумаем кое-что покруче. Например… по пути в детский сад ты ввязалась в драку у барной стойки.
Я смеюсь, наша болтовня снимает напряжение.
– Да-а, так намного лучше!
Айзея ухмыляется:
– Начну рисовать тебя – не забуду про твой шрам.
– Сделаешь из меня гоблина, да?
Его улыбка теплеет – она как горячий чай с медом.
– Даже если бы и захотел, это невозможно.