Второй семестр выпускного класса.
Я занимаюсь в группе керамики.
В прошлом году во втором семестре, в самые беспросветные месяцы, мама с папой стояли рядом, в сомнении подняв брови, пока я перекраивала расписание, выбирая самые сложные дисциплины. Они едва поверили в то, что я получила высший балл по каждой из них, хотя не пойму, чему тут было так удивляться. После смерти Бека я забила на друзей и клубы по интересам, бросила волонтерство, избегала Бёрнов. Я с головой ушла в учебу, отдавая ей всю себя; естественно, я и преуспела.
В прошлом месяце, когда Палома предложила мне записаться вместе с ней на керамику, я заколебалась. Как Университет Содружества воспримет то, что у меня в аттестате курс для лентяев? Однако все-таки пошла в группу, отчасти чтобы родители сочли, будто я исцелилась – что бы это ни значило, – а отчасти чтобы на последнем уроке общаться с Паломой.
В керамическую мастерскую – просторное помещение за библиотекой – я успела раньше Паломы. Она влетает за три секунды до звонка. Ее хвост покачивается из стороны в сторону, пока она спешит к столу, который я заняла. Вокруг него четыре рабочих стула, но больше никто к нам не подсаживается – вот и прекрасно.
– Увидишь, будет замечательно, – обещает Палома, устраиваясь поудобнее.
Она по-прежнему ждет ответа из Университета Южной Калифорнии, хотя я сильно удивлюсь, если ее не примут. Аттестат у Паломы еще лучше моего. Сейчас она кладет сумку на стол, извлекает помаду и, используя экран телефона вместо зеркала, красит губы в глянцево-розовый цвет. Удовлетворившись результатом, смотрит на меня из-под густо накрашенных ресниц.
– Ну? Как прошел первый день твоего последнего семестра?
– Лучше, чем я думала. А твой?
Палома усмехается:
– Начало конца. Хочешь потом отметить хлебным пудингом?
Я с улыбкой киваю, и тут раздается звонок.
У нашей преподавательницы мисс Роббинс ярко-желтый маникюр и песочного цвета кудри – она напоминает мне мисс Фриззл из детской книжной серии «Волшебный школьный автобус». Я слушаю, как она объясняет, по какому принципу ставит отметки: чуть приложишь усилия – и уже получишь высший балл. Заодно оглядываю мастерскую. По периметру – плотно заставленные полки, целая выставка готовых работ, подаренных учениками. Слева – кладовка, где хранятся банки глазури. Справа – штук шесть гончарных кругов, покрытых засохшей глиной. За спиной у Паломы – бруски свежей глины, которые однажды станут чьими-то изделиями, а еще – жестянки с разными инструментами для лепки, шпателями, губками, иглами и тому подобным. Пахнет здесь влагой и землей.
Это и правда полная противоположность обычному классу, и мне тут очень нравится.
Мисс Роббинс раздает программу курса, когда дверь со стуком распахивается, и Айзея…
…тот самый, которого я сама поцеловала, да, тот самый!
…влетает в класс беспечно и самоуверенно.
Палома, заметив мой взгляд, усмехается.
– Простите, я опоздал, – говорит Айзея учительнице.
Она хитро улыбается – похоже, он у нее уже учился.
– Чтобы больше такого не было, мистер Санторо. – Мисс Роббинс оглядывает класс, прикидывая, куда бы посадить опоздавшего, и видит, что рядом с Паломой и мной есть свободные места. О черт! – Садитесь вот туда, где сложены брикеты.
Айзея смотрит, куда это туда, и сразу видит меня.
И улыбается самой беззастенчивой улыбкой, какую я когда-либо видела.
Лицо у меня вспыхивает.
Айзея идет через класс к нам. Он выглядит расслабленно и стильно в своих джинсах, спортивной толстовке с эмблемой «Мемфис Гриззлис» и поношенных черных кедах. На белом резиновом носке одной из них нарисована россыпь розовых звездочек.
Мисс Роббинс просит нас внимательно прочитать программу курса. Айзея бросает рюкзак на пол и садится на тот стул, что ближе ко мне. Устало вздыхает – дотянул до последнего урока.
– Как дела, Палома? – кивает ей.
– Nada[16]. Вот радуюсь, что дорвалась до глины.
Теперь Айзея улыбается мне – уже более сдержанно и скорее вопросительно, чем приветственно. Я слегка киваю – изобразим хладнокровие, – а потом делаю вид, будто погружена в программу курса, хотя на самом деле погружена в затопившие меня жаркие воспоминания о нашем ноябрьском поцелуе.
Ужасно неловко, стыдно и вообще мучительно признавать, что с того ноябрьского дня я чертовски много думала об Айзее Санторо.
– Лия, – говорит он, – ты готова поработать с глиной?
Я заставляю себя посмотреть ему в глаза:
– Еще как. Мисс Роббинс, кажется, классная.
Айзея быстро оглядывает меня с головы до ног: волосы, собранные в хвост, флиска, колечко с аквамарином и сапфиром, которое я решила снова носить в тот день, когда мы с ним встретились. Отвечает:
– Она лучшая. Преподает в клубе искусств.
– А ты туда ходишь? – интересуется Палома.
– Ага. И Трева уговорил вступить в этом году.
– Можно подумать, вам обоим нагрузки с баскетболом мало.
Наморщив лоб, я спрашиваю Айзею:
– Ты играешь в баскетбол?
Как будто мне должно быть какое-то дело до того, какие у него факультативы.
– Он же капитан! – сообщает Палома. – Состоит в команде еще с девятого класса, а это большая редкость.
– Да, я такой: большая редкость, – с чарующей притворной скромностью говорит Айзея. – Игры лиги начинаются на следующей неделе. Надеюсь, вы обе придете за нас поболеть.
– О чем речь, – подтверждает Палома.
Айзея смотрит на меня.
– Ну… я вообще-то не разбираюсь в баскетболе, – отвечаю я, умолчав о том, что мой покойный бойфренд был фанатом футбола. – Но, наверное, посмотреть приду.
– Баскетбол не просто смотрят, – растолковывает Палома. – На играх орут во всю глотку.
– Тебе орать во всю глотку необязательно, – негромко говорит Айзея, как-то очень интимно, будто мы с ним наедине на огромной безлюдной планете. Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, и тут он добавляет: – Достаточно, если ты просто придешь.