В первый день Нового года я записываю в дневник намерения на будущее.
Я буду ценить своих друзей.
Я попробую что-нибудь новое.
Я буду лучше обращаться с мамой и папой.
Я буду хранить память о Беке.
Потом приглашаю в гости Палому, Миган и Софию. Когда звонят в дверь, родители – и Майор – вне себя от волнения. Я ледяным взглядом призываю их угомониться и только потом открываю гостям. Всех знакомлю, а пес восторженно скачет по прихожей.
– Я испеку печенье! – восклицает мама, когда я веду девчонок к себе.
У меня в комнате Миган восхищается:
– У тебя прямо классные родители.
– Ну да. – Понижаю голос: – Про УСВ я им так и не сказала.
София таращит глаза:
– А когда собираешься?
– В феврале. Когда рассылают решения по досрочному поступлению без обязательств. Пусть родители верят, что именно так я и подавалась. Вот чего я пока не придумала – это как их убедить, что Содружество мне подойдет лучше всего. Они зациклились на мысли, будто я туда стремлюсь только потому, что там учился Бек.
– А куда ты хотела поступать, пока он не пошел в Содружество?
Я рассказываю подругам про Тихоокеанский Северо-Запад и про мечту о семестре в Мельбурне или Сиднее.
– Но я тогда была совсем маленькой. Не представляла, по каким принципам выбирать университет или чем на самом деле хочу заниматься после школы. А Содружество – просто замечательное место, – добавляю я, хотя звучит это так, словно я пытаюсь убедить скорее себя, чем девчонок.
– Не спорю, – соглашается Палома. – Но Австралия! Было бы круто там побывать. Ты же можешь поехать в Австралию в рамках учебы в Содружестве?
– Не исключено, – отвечаю я, хотя даже не знаю, есть ли в УСВ программа учебы за рубежом. Когда у нас с Беком начался роман, мысль о том, чтобы провести полгода в другом полушарии, резко утратила притягательность и я уже думала об Австралии как о пустой мечте.
Палома устроилась на моей кровати рядом с Соф, а Миган – на компьютерном кресле. Я сажусь на пол рядом с Майором, который, обнюхав гостей, успокоился.
Я тоже пытаюсь успокоиться и вернуть себе хорошее настроение, но внутри поднимается буря сомнений, когда я вспоминаю плакаты из класса мисс Бонни, которыми любовалась: Кингс-Каньон, и Большой Барьерный риф, и милашки-коалы.
Господи – Австралия от Шарлотсвилла на другом конце света.
Спрашиваю Бека: «Правильно ли я поступаю?»
Миган, которая и не заметила, какую неуверенность заронила мне в душу, рассматривает фотки, приколотые на доску над столом. Диснейленд, Парк-Сити, Рехобот-Бич. Майор – умильный увалень-щенок. Я вдвоем с Мэйси, от которой не было вестей с ноября, когда я не ответила на ее сообщение (но из соцсетей знаю, что она поступила в Университет Джорджа Мейсона и распрекрасно живет, снимая квартиру вместе с Уайаттом). А Бек… Вот фотки, на которых мы с ним вдвоем на Национальной аллее, и на заднем плане пышно цветут вишни. Вот мы в парке аттракционов Буш-Гарденс, оба еще растрепанные после каруселей. Вот вдвоем сидим на качелях из шины – в Роузбелле, в нашем саду за домом.
– Это он? – спрашивает Миган, показывая на фотку крупным планом – на ней Бек после того, как подал документы в Содружество. Он обезоруживающе и обаятельно улыбается в камеру.
Я киваю.
– Так-так, – хитро говорит она, – теперь понимаю, почему ты хотела учиться с ним в одном университете.
Смеюсь, показываю ей язык.
– Погоди-ка. – София встает, подходит к столу поближе. Всматривается в один из моих любимых снимков. Здесь Бек – годовалый малыш с морковно-рыжими волосами, и он старается удержать запеленатого младенца, которого ему осторожно положили на колени. – Это тоже он?
– Ну да. И я.
Глаза у Миган округляются.
– То есть, когда ты сказала, что знаешь его с младенчества, это было буквально!
Палома ловит мой взгляд и вопросительно поднимает брови, без слов спрашивая: «Хочешь, я их заткну с этими расспросами?»
Я и правда очень хочу.
Но потом вспоминаю, что решила на Новый год. Пункт четыре, записан фиолетовой гелевой ручкой.
Вся история моей жизни связана с Беком. Разделена на части, как книжная серия. В детстве я была «Лия, предназначенная Беку». Потом выросла в «Лию, любовь всей жизни Бека». И долго, слишком долго была «Лией, скорбящей по Беку». Пора переродиться в какое-то новое «я», главную героиню еще не написанной истории. Пока без названия – и без сюжета, – но все-таки истории с посылом: Лия, которая все помнит. Лия, которая делится добром.
– Наши с ним родители дружили еще с университета, – рассказываю я, поскольку не совсем понимаю, с чего лучше начать. – Мы впервые встретились в тот день, когда я родилась. В первый раз все было с ним. Все лучшее было связано у меня с ним. Он был для меня целым миром.
Палома, явно поняв, что я вот-вот расплачусь, подсаживается ко мне на пол и берет меня за руку. И очень серьезно говорит:
– Он правда был конфетка.
Шутка достигает цели. В груди щекотно от смеха, и я выпускаю его наружу, потому что знаю: Бека бы это неуместное замечание Паломы тоже рассмешило.
– Ой, был! – отвечаю я, хихикая.
– Тебе стоит побольше о нем рассказывать, – советует Миган.
– Знаю. Просто… пока еще тяжеловато.
Она заправляет за ухо прядь недавно окрашенных в розовый волос.
– Мне было тяжело говорить о маме после ее смерти – долго, очень долго. Но теперь, когда я о ней говорю, это все равно что нести фонарик. Хранить ее дух живым.
– Вот то же самое Миган сказала мне прошлой весной, – сообщает Палома. – Когда умер abuelo, мой дедуля. Разговорила меня. Тогда-то рана и стала заживать.
Миган с улыбкой шлет ей воздушный поцелуй:
– Королева скорби к вашим услугам.
Потом мы обсуждаем уже не такие депрессивные темы. Праздники. Расписание на следующий семестр. София рассказывает про волейбольную команду. Палома показывает браслет «Тиффани», который Лиам прислал ей на Рождество, и сообщает, что он хочет приехать сюда на весенних каникулах. Миган делится историей о том, как ее папа попытался зажарить индейку на Рождество – с благословения бабушки – и сжег бедную птичку в угли, так что все просто поехали во вьетнамский ресторан.
Мы стонем от хохота, и тут в дверь стучат. Входит мама с блюдом шоколадного печенья. Ставит его на стол, и девчонки набрасываются на угощение. Мама в комнате не задерживается, за что я ей признательна, но, прежде чем выскользнуть за дверь, она улыбается мне – так, как давным-давно не улыбалась. Ее глаза искрятся, а морщинки вокруг них углубляются – чего она терпеть не может. И я понимаю: она счастлива, что после затянувшегося одиночества у меня наконец-то есть подруги.
– Спасибо, мам, – говорю я.
И выпроваживаю ее за дверь.