Летом между пятым и шестым классом, когда наше пребывание на объединенной базе Льюис-Маккорд в штате Вашингтон подходило к концу, я проводила каникулы на улице с Беком.
Бёрны жили через два дома от нас, совсем близко к военной базе. Мы с папой очень любили Вашингтон: величественные вечнозеленые леса, роскошные горнолыжные склоны и холодные каменистые пляжи. Мама считала, что на северо-западном побережье Тихого океана слишком дорого и серо. Она скучала по влажному и душному южному лету, белоснежным пляжам, где лазурные воды Мексиканского залива лижут мягкий песок. Но все-таки рядом была Берни, да и папа последние полгода провел дома, так что мама почти не жаловалась.
Вот только с тех пор, как в июне начались летние каникулы, она чувствовала себя неважно. Я с рассвета до заката играла с Беком – мы строили из досок крепости и трамплины для велосипедов на пустующих участках по соседству, – но, приходя домой, всякий раз видела, что мама лежит на диване, попивает воду с лимоном и отрешенно смотрит очередной документальный фильм. Это было странно.
Если мама не лежала на диване, значит, была в туалете – или боролась с рвотой, или ее уже рвало, или она чистила зубы после очередного приступа тошноты. Она почти ничего не ела, разве что иногда тосты с маслом. Совсем перестала краситься. Я не раз просыпалась среди ночи, разбуженная приглушенными разговорами, которые доносились из родительской спальни. Мама с папой не спорили – они вообще спорили очень редко, – но и радости в их голосах не звучало.
Да, что-то было неладно.
Однажды, когда наконец выдался солнечный день, я играла на улице с Беком и с трудом выдавила:
– Мама умирает.
Он опустил молоток, которым вгонял гвоздь в доску ДСП. Волосы у Бека растрепало ветром, а на конопатой щеке темнело пятно пыли.
– Ты серьезно?
– Мне так кажется. Она все время усталая. Почти не выходит из дома. И ее все время тошнит!
Бек бросил молоток, который стащил из отцовского ящика с инструментами, поудобнее уселся на землю, обхватил коленки руками и прищурился на меня – солнце било ему в глаза. Вот что мне в нем всегда нравилось: Бек играл жестко и строил из себя крутого парня, но, когда обстоятельства того требовали, превращался в чуткого, внимательного мальчика, который отложит молоток, чтобы выслушать, что у тебя там наболело.
– А ведь точно, я твою маму почти не вижу, – рассудил Бек. – Но если бы она заболела, моя бы мне сказала. Ну, если бы она прямо умирала.
Я пожала плечами.
– Может, она не хочет, чтобы ты волновался, – как моя не хочет, чтобы я волновалась.
– А папу своего ты спрашивала?
Я фыркнула:
– Он ведет себя так, будто все отлично. Будто я идиотка, которая в упор не видит, что ее мама больше не встает с дивана.
– Эй, хорош. – И Бек ласково улыбнулся. – Идиоткой тебя можно называть только мне.
– Я просто… – К моему ужасу, у меня из глаз потекли слезы! То, что я сказала дальше, прозвучало сдавленно и жалко: – Просто я за нее беспокоюсь.
Бек похлопал меня по коленке, которую я только вчера ободрала, свалившись с велосипеда.
– Лия, твоя мама здорова. То есть поправится. Ну потому что – а как моя мама будет без нее?
– А я?! Как я буду без нее?
Бек сочувственно вздохнул:
– Она поправится. А если и нет, то у тебя все равно все будет хорошо.
Я шмыгнула носом.
– Ты-то откуда знаешь?
– Оттуда, что у тебя есть я. И что бы ни случилось, я у тебя есть всегда.
Через несколько дней после того, как я излила Беку душу, меня среди ночи разбудил грохот.
Потом раздался вопль, и я вся похолодела от испуга.
Вскочила и помчалась в комнату родителей. Еще с порога услышала, как папа выругался раз, другой. Постель была пуста и вся разворошена. Но в ванной горел свет, и я молнией метнулась туда. Папа склонился над мамой. Лицо у нее было смертельно бледным, глаза закатились. Она лежала на полу, обмотанная двумя большими махровыми полотенцами. Рядом в стене темнели дырки от крючков, которые папа вырвал, когда сдергивал полотенца. Пижамная футболка у мамы промокла спереди, а пижамные штаны…
Ох, сколько крови, всюду кровь!
Мысли у меня путались, на языке вертелся с десяток вопросов, но я была так напугана, что сумела лишь дрожащим шепотом окликнуть:
– Папа?
Папа глянул на меня стеклянными глазами. На удивление спокойно скомандовал:
– Найди мой мобильник. Позвони Берни. Скажи, чтобы бежала сюда. Срочно. Потом набери девять-один-один и принеси телефон мне.
Я сделала все, как он сказал. Меня колотило от паники, но я все выполняла словно на автопилоте, потому что всем своим существом понимала: сейчас я нужна маме.
Как только диспетчер спасательной службы ответил, я сунула телефон в протянутую папину руку, а потом топталась рядом и слушала, как он описывает, что случилось:
– Женщина, тридцать четыре года… Да, кровотечение… Только последние несколько минут. – Потом вдруг резко: – Не знаю!
Мама застонала, хватаясь за живот. Рот у нее скривился от боли, она зажмурилась. Я наклонилась к ней – и дотронуться было страшно, и отчаянно хотелось как-то успокоить, утешить. Я осторожно положила ладонь ей на лоб – рука соскользнула по мокрой от испарины коже.
А потом…
– Она беременна, – сообщил папа диспетчеру.
Я отшатнулась и отдернула руку.
Перед глазами что-то вспыхнуло, и слово «беременна» сбило меня с ног, как снежная лавина.
Наши с папой взгляды встретились.
Мама ждала ребенка.
– Думаю, недель шестнадцать, – сказал папа диспетчеру. А мне одними губами беззвучно: – Прости.
Внизу хлопнула входная дверь. К нам на второй этаж простучали по лестнице торопливые шаги. На пороге возникла Берни – каштановые волосы наспех завязаны в хвост, щеки горят. Ее взгляд упал на мою маму, беспомощно лежащую на холодной травертиновой плитке.
– Господи, Кэм, – выдохнула Берни.
– Знаю, – ответил папа. – Боже, я знаю. Скорая уже едет.
Берни переключилась с мамы – лучшей подруги, которая лежала в бреду, истекая кровью, – на меня, потому что я скрючилась рядом в позе эмбриона.
– Лия, деточка, пойдем со мной.
– Но как же мама?
– С ней твой папа. Пойдем, встретим врачей.
Я взяла Берни за руку. С трудом спустилась с ней на первый этаж, вышла на крыльцо. Так мы вдвоем и стояли на подъездной дорожке, прислушиваясь, не завизжат ли сирены скорой. Наконец раздалось отдаленное «уи-уи», которое все нарастало, пока скорая с визгом не затормозила у нашего дома.
Дальше все было как в тумане: врачи вбежали в дом, торопливо вынесли маму на носилках. Папа забрался в машину скорой, коротко бросил мне: «Нет, Милли. Остаешься с Берни». Я отчаянно рвалась вперед, пытаясь погнаться за скорой, а Берни удерживала меня.
Я рухнула прямо на асфальт, закрыла лицо руками и разрыдалась.
Берни тоже расплакалась.
Наконец мы вернулись в дом. Часы на каминной полке показывали три ночи, но, хотя я и вымоталась, сна не было ни в одном глазу. Берни приготовила мне горячее какао, по всем правилам, на плите, с растопленным шоколадом, а потом устроила нам на диване настоящее гнездо из одеял.
Я пила какао.
Берни молча сидела рядом.
Молчание стало невыносимым, и я спросила:
– А мама правда беременна?
Берни кивнула.
– Она не хотела тебе говорить – пока что. У нее были кое-какие осложнения.
– А я думала, мама умирает!
Откуда мне было знать – может, она умрет. Может, уже умерла.
Берни забрала у меня пустую кружку, поставила ее на кофейный столик, взяла мои руки в свои.
– То, что сегодня случилось… Надо подождать, пока твой папа позвонит, но, Лия… мама будет жива и здорова.
Бек всего несколько дней назад говорил то же самое.
И, как бы мне ни хотелось, чтобы оба были правы, откуда им знать наверняка, что мама выживет? И вернется домой?
– У нее же вроде больше не должно быть детей, – сказала я.
– Разве? – Берни подняла брови.
– Ну ведь гадалка так сказала. «Ты родишь одного ребенка». Вот она я. А еще один ребенок… глупости, его быть не может.
Берни переваривала мои слова, а я внимательно наблюдала за ее лицом и увидела, как ей не удалось сдержать снисходительную улыбку. Она смотрела на меня как на наивную глупышку, потому что я доверяла словам ясновидящей, и это было ужас как лицемерно со стороны Берни. Ведь мама безоговорочно верила в предсказание. И Берни тоже верила. Я знала, потому что, сколько я себя помнила, Берни всегда называла своего сына – да, Бека! – моей родственной душой. А теперь, когда предсказание не вписывается в сценарий, оно вдруг стало глупостью?
– Жизнь – непростая штука, – произнесла Берни. – В ней все не так однозначно, как в предсказании гадалки.
Это не ответ! Я недовольно наморщила нос:
– Отлично. Значит, мы с Беком не будем вместе всегда.
Берни засмеялась, и этот смех будто расколдовал меня, снял заклятье, и тревога отступила.
– Ох, Лия. Будь с Беком потому, что ты этого хочешь. А не потому, что какая-то там гадалка напророчила твоей маме, будто вам так суждено. Я всегда буду тебя обожать, что бы ни случилось.
Берни притянула меня к себе и укрыла нас одеялом. Включила телевизор, полистала каналы, наконец остановилась на пилотной серии «Лета наших надежд» – телесериала, который мама ни в какую не разрешала мне смотреть: мол, он слишком взрослый. Но так всегда было: Берни позволяла мне больше, чем мама, точно так же сама мама только посмеивалась, когда Бек макал печенье «Орео» прямо в нашу банку с арахисовым маслом.
– В детстве я нежно любила этот сериал, – сказала Берни, когда Доусон и Джоуи спорили, кому у кого ночевать. – Его и еще «Беверли-Хиллс, 90210». И еще «Нас пятеро» и «Веронику Марс»… Самая что ни на есть подростковая мелодрама. Девочка моя, тебе пора познакомиться с Пейси, Рори Гилмор, Баффи и Тимом Риггинсом. Господи, и обязательно «Техас навсегда». Это просто отпад.
Я захихикала и уснула в объятиях Берни.
Через некоторое время я проснулась от звонка ее телефона, еще с трудом соображая. Берни тихонько высвободила из-под меня руку и на цыпочках вышла из гостиной. Я крадучись последовала за ней. Берни прошла на кухню, не отнимая мобильник от уха, порылась в буфете в поисках кофе. Содержимое наших кухонных шкафчиков Берни знала так же хорошо, как мама. Берни выбрала капсулу средней обжарки, включила кофемашину, а сама все это время негромко говорила в телефон «да», «нет» и «ох, как печально».
По ее тону я поняла: звонит папа.
И еще я поняла: мама жива и здорова. Иначе Берни бы не стояла на ногах, выбирая кружку, извлекая из холодильника сливки с ореховым вкусом.
Но почему же тогда она сказала «ох, как печально»?
– Лия нормально, – ответила Берни в трубку, расхаживая по кухне, пока варился кофе. – Поспала несколько часов. Я буду здесь – если что, звони.
Папа еще что-то сказал – наверное, «спасибо», потому что Берни согласно хмыкнула – видимо, принимая благодарность.
Я прижала руку к сердцу. Оно колотилось так, будто я не стояла неподвижно, а бежала бегом.
– Скажи Ханне, что я ее люблю, – попросила Берни папу и закончила разговор.
Повернулась и вроде бы совсем не удивилась, что я маячу в дверях. По кухне поплыл аромат кофе, густой и горячий. Мы с Берни молча смотрели друг на друга. Лицо у нее как-то вмиг постарело, будто отяжелело от печали.
– С твоей мамой все хорошо, – наконец сказала Берни.
– Ты так и обещала.
– Я не обещала, я надеялась, – поправила Берни.
– А ребенок?
– Ребенка… больше нет.
Смягченный вариант – вместо «умер». Деликатность подобного рода была совсем не в стиле Берни, и, хотя я была благодарна, что она так меня бережет, мне все-таки было десять, не два года! И после того, что я увидела ночью, всякие туманные выражения меня бесили. Я хотела прямоты – я остро нуждалась в прямоте.
Меня тревожило то, что я не сомневалась: мамина беременность прервется.
Но ведь ребенок был, точно был. И я уже горевала о нем.
Берни придвинулась ближе.
– Лия, я очень тебе сочувствую.
Я кивнула – слов не было. Только чувства. Сложные, противоречивые и такие жгучие, что мне показалось: меня лихорадит. Я обиделась – ведь мне ничего не сказали. Расстроилась – ведь мне не дали ни малейшего шанса полюбить будущего брата или сестренку. А больше всего я злилась на гадалку, ведь вчерашний кошмар приключился оттого, что она когда-то сказала правду.
Маме судьбой было предназначено родить лишь одного ребенка – не двух.
– Мне плохо, – заявила я Берни.
– Лия…
– Пожалуйста, – сказала я и попятилась к лестнице, – я хочу побыть одна.
В комнате я прилегла отдохнуть – так выражается бабушка, – а проще говоря, плюхнулась на кровать и зарыдала в подушку. Видимо, я так измучилась, что сама не заметила, как заснула в слезах, потому что резко проснулась и, открыв глаза, увидела Бека. Он сидел на краешке кровати, и его теплая ладонь лежала у меня на плече.
– Моя мама сказала привести тебя. Она нажарила оладий. Хочет, чтобы ты поела.
– Я не голодная, – ответила я, протирая заспанные глаза.
– Знаю. Но, когда мне паршиво, от еды становится полегче.
Я натянула одеяло до подбородка.
– Да меня при одной мысли о сиропе тошнит!
Бек взял с прикроватного столика магический шар – я получила его в подарок на Рождество года два назад. Это такая игрушка для гадания, она выдает ответ из готового набора. Закрыв глаза, Бек спросил:
– Нужно ли Лии поесть оладушек?
– Бек…
Он посмотрел в шар, потом важно провозгласил:
– «Обязательно».
– Слушай, отстань. Это просто игрушка.
– Игрушка знает, что говорит. А как ты насчет клубники? Я тебе дам к оладьям клубничный джем или нутеллу.
В животе у меня забурчало.
– Нутелла – это неплохо. А ты принесешь мне оладьи прямо сюда? Чтобы я их съела в постели?
Бек кивнул и ласково улыбнулся.
Вот тут-то я и вспомнила, как Берни однажды пошутила: «Ах, Лия, да ты мне практически как невестка». Мама любила говорить: «Беккет Бёрн и Амелия Грэм – не разлей вода, вместе навсегда». А сам Бек совсем недавно, несколько дней назад, сказал: «Я всегда буду с тобой».
Но лишь теперь, когда в самый ужасный день моей жизни он был рядом, и сидел на кровати, и обещал оладьи, и утешал, – лишь теперь я почувствовала, что наши судьбы прочно связаны.
Наш союз был делом решенным.
Я засмотрелась на него, пытаясь уже сейчас, заранее, ощутить любовь, которую когда-нибудь буду испытывать, попробовать ее на вкус, как бесплатный образец в супермаркете, как трейлер к фильму. Мой взгляд остановился на губах Бека, изогнутых в неуверенной улыбке, и я представила свой первый поцелуй – с ним.
«Целоваться с Беком – ну и мысль! Прямо в голове не укладывается», – подумалось мне.
Бек кашлянул:
– Ну, тебе получше?
– Скоро будет получше.
Он встал.
– Тогда я скоро вернусь, ладно?
Я кивнула и проводила его взглядом – такой мальчик-мальчик посреди моей очень девчачьей комнаты.
Бек уже был на пороге, когда я окликнула его. Он замер, оглянулся, уперев руку в бок. В серо-зеленых глазах был немой вопрос, и я вдруг забыла, что хотела сказать.
И смогла лишь растерянно произнести:
– Спасибо.
Он улыбнулся:
– Всегда пожалуйста.