Палома водит «хонду-цивик» с наклейкой на заднем стекле – эмблемой Университета Южной Калифорнии. Я выскакиваю за дверь и быстро сажусь на пассажирское сиденье, пока родители не начали задавать вопросы.
– О, «Троянцы»[8] подъехали! – С этими словами я пристегиваюсь.
Палома трогается с места, и мы едем прочь из Гленс.
– Университет Южной Калифорнии – единственное место, куда я подаю документы. Родители никак не успокоятся – твердят, что я рискую и что нельзя складывать все яйца в одну корзину.
– Ну, корзина-то отличная.
Палома улыбается:
– А ты куда будешь подавать?
– В Университет Содружества Вирджинии. Может, в Колледж Вильгельма и Марии. В Оле Мисс, Миссисипский, тоже, потому что его заканчивали мои родители.
– И ни в один – в Теннесси?
– Может, в Университет Остина Пи в Кларксвилле.
– Миган с Соф нацелились на Остина Пи. Естественно, вместе.
– Естественно, – эхом повторяю я нейтральным тоном. А ведь и я строила планы учиться в одном университете с дорогим моему сердцу человеком. Еще в прошлом году мне было даже не представить себе, как это – учиться без Бека. Да мне и до сих пор это себе не представить. – На самом деле я хочу поступить именно в Университет Содружества Вирджинии, – признаюсь я.
Настолько сильно, что рассматриваю вариант досрочного поступления с обязательствами[9]. Мама с папой не хотят, чтобы я поступала в Содружество, но у нас с Беком был свой план. Мы бы учились в Шарлотсвилле – он бы получил диплом инженера-строителя, а я бы специализировалась на развитии детей дошкольного возраста. Потом он бы нашел работу в городском планировании, а я бы стала работать с детьми. И мы были бы вместе, вместе навсегда.
От этого плана я не отступлюсь.
– Слушай, я с удовольствием помогу тебе сравнить университеты, – заявляет Палома. – Мой брат так психовал насчет того, куда пойти учиться, – чуть до нервного срыва себя не довел. Тут вмешалась я как человек трезвомыслящий и предложила ему приложение с диаграммой Венна. Я здорово наловчилась сравнивать плюсы и минусы, вот так и поняла, что хочу учиться в Южно-Калифорнийском.
– А куда собирается пойти Лиам?
Палома хитренько улыбается:
– Туда же.
Подъезжает к аккуратному двухэтажному домику в районе, очень напоминающем наш. Из домика вприпрыжку выбегает София, а за ней Миган. Они устраиваются на заднем сиденье, и мы катим в «Шэгги Дог». Девчонки болтают. Я изо всех сил стараюсь слушать и вставлять реплики, но меня грызет чувство вины, и все мысли снова и снова упорно возвращаются к той неловкой минуте в библиотеке, когда мое сердце затрепыхалось при виде незнакомого парня.
Другого парня. Не Бека.
Когда Палома сворачивает на парковку возле «Шэгги Дог», у меня в кармане джинсовой куртки звонит мобильный. Вытаскиваю его и вижу – на экране высветилось лицо Берни.
Как будто она в курсе!
Отклоняю вызов и кладу телефон на колени.
Палома кружит по парковке, ища свободное место.
– Что, мама звонит?
– Нет, ее лучшая подруга.
Берни звонит с тех пор, как мы с родителями переехали в Ривер-Холлоу, хотя в последние месяцы перед нашим отъездом из Вирджинии я ее толком не видела. После того как Бека не стало, я не могла заставить себя приходить в их дом. А когда его родители приезжали в гости к нам, я пряталась у себя в комнате. Я не смогла бы слушать заразительный смех Берни или фирменные едкие шуточки Коннора или видеть россыпь веснушек на мордашках Норы и Мэй – и при этом не страдать от невыносимой тоски.
– Какая она красотка, – говорит София, заглядывая мне через плечо в телефон. Берни все еще пытается дозвониться.
– Если она подруга твоей мамы, то почему звонит тебе? – интересуется Миган.
Берни наконец капитулирует. Экран телефона гаснет.
– Мы с ее сыном… – начинаю я, но слова цепляются друг за друга, как репейник.
Я уже девять месяцев не произносила имя Бека вслух.
Палома высмотрела свободное местечко и припарковалась, но никто из нас не шелохнулся. Нет, мы сидим в машине перед кирпичным зданием с неоновой вывеской «Шэгги Дог», и все ждут, когда и что я договорю. Общее внимание тяжелым грузом давит мне на плечи – будто на меня взвалили мешки с песком. Пристальные карие глаза Паломы горят любопытством.
Бек шепчет: «Не хорони память обо мне».
– Мы с сыном Берни выросли вместе, – произношу я, потому что хочу по-настоящему подружиться с Паломой, Миган и Софи – девчонки мне искренне нравятся. – Он умер. Внезапно. Двести сорок шесть дней назад.
Когда звучит подобное, всем становится нечем дышать. В машине наступает такая тишина, что я слышу торопливый стук собственного сердца. Может, лучше было ничего не рассказывать им о Беке? Но тут Палома выдыхает, выпускает руль, в который вцепилась, и берет меня за руку.
– Ох, мне так жаль, – говорит она. – Как его звали?
– Бек. Беккет Бёрн.
Она сочувственно улыбается:
– Представляю, как тебе его не хватает.
– Адский, наверное, был год, да? – добавляет Миган.
Я киваю, потому что боюсь заговорить: вдруг голос сорвется или заплачу.
– Но теперь ты здесь, – напоминает София.
– Ага, – подхватывает Миган. – В «Шэгги Дог», где такой хлебный пудинг, что умереть не встать.
София ахает.
У Паломы глаза от ужаса делаются круглые.
– Что? – Миган смотрит на одну, на другую. – Что я такого сказала?
Она напоминает мне Берни своей манерой говорить – уверенно и без колебаний. Она тоже знает, что такое утрата. Поэтому – и я сама, кажется, удивляюсь больше остальных – я смеюсь до икоты, и, господи, какое же это облегчение.
Девчонки тоже хохочут, и у меня теплеет на сердце.
Всего лишь за один день они успели напомнить мне, как хорошо быть частью компании.